Чёрный занавес

Серебряный луч пронзил свинцовый мрак, окутавший Таунсенда.

— Бев, выясните, пожалуйста, какой адрес она назвала.

Он услышал на другом конце провода приглушенные щелкающие звуки, из чего сделал вывод, что Герта с жевательной резинкой во рту оказалась рядом с аппаратом. Потом Бев проговорила со смехом:

— Она сейчас уже не может вспомнить, что говорила вчера. Вы же знаете Герту.

— Тогда посмотрите в каталоге мой адрес и спросите, не его ли она сообщила.

— Подождите, я найду, — сказала она. — Это было где-то здесь.

Тем не менее найти данные было нелегко, судя по тому, сколько времени продолжались поиски. Затем снова раздался голос Беверли:

— Я нашла, Фрэнк. Северный район, Резерфорд-стрит, дом двадцать, квартира восемь. Правильно?

Его старый адрес. Дом, из которого Вирджиния переехала после исчезновения мужа. По его возвращении на службу сведения не обновили. Он теперь недоступен, он спасен.

В трубке снова прозвучал радостный возглас:

— Но она дала ему другой адрес! По ошибке выдала сведения о Томе Юнге, перепутала с вашими и отправила его в… У него случится удар, когда он туда доберется. Но кто этот человек?

— Понятия не имею. — Он сказал истинную правду.

— Но у нас правильно записан ваш адрес, Фрэнк? — продолжала девушка, стараясь ему услужить. — Ведь начальство в субботу пошлет вам чек за отработанные полнедели, и мы должны быть уверены, что вы его получите.

— Да, — твердо произнес он. — Мой адрес записан у вас правильно.

Он поедет туда и заберет чек, миссис Фромм, конечно, сохранит его. Повесив трубку, Фрэнк почувствовал себя свободным, впервые полностью свободным после встречи с незнакомцем.

В первый раз его спасением стал развязавшийся шнурок, во второй — пачка сигарет, в третий — бестолковая девчонка-секретарша со жвачкой во рту, которой не терпелось отправиться с работы домой.

Он снова пошел в тот самый парк. На другой аллее набрел на другую скамейку, но и здесь его окружала та же залитая солнцем панорама. Он сидел и от нечего делать разглядывал силуэты высоких домов, видневшиеся над кронами деревьев с трех сторон, и ощущение неприкосновенности немедленно распространялось на зеленый оазис парка, за которым, среди городских зданий, Фрэнка вновь могла подстерегать опасность.

Он снял шляпу и нетерпеливо помахал ею перед собой, словно отгоняя комаров. «Опасность! Я все еще говорю: опасность! Опасность чего? От кого она исходит? Что я такого совершил, почему опасность меня преследует?»

И разумеется, сразу нашелся ответ: «Три года — большой срок. За это время много чего можно натворить, да еще такого, за чем, как хвост, потянется опасность». Но он знал, что на свое подсознание, на свои глубинные инстинкты — называйте это как хотите — в данном случае можно положиться с большей уверенностью, чем на логику интеллекта, который никогда не осилит такую задачу. Фрэнка мучил не обычный объяснимый страх, а безотчетная тревога, чего человек всячески старается избежать.

Его разум не мог понять причину страха. Его разум дремал последние три года. Зато подсознание его предупредило. Единственное несчастье заключалось в том, что подсознание не могло ясно выразить себя, не могло воплотить свои смутные видения в четкие образы, ничего не могло ему сообщить.

«Да, — мрачно размышлял он, — где-то в этом городе, с четырех сторон окружающем парк, есть человек, все мысли которого заняты мной. Он ищет меня, идет по одной улице и возвращается по другой, обходит этот угол и тот, и так минута за минутой, час за часом. Поскольку же я малоподвижный объект, а он все время в движении, то рано или поздно наткнется на меня».

Тогда, может быть, следует перебраться в другой город? Зачем менять квартиры, оставаясь все время в опасной зоне? Почему вообще не уехать отсюда?

Невозможно. Есть много причин, почему люди их возраста не ввязываются в подобные авантюры. Во всяком случае, у них с Вирджинией нет денег на переезд.

Но даже если бы им удалось исчезнуть из города, это не сделало бы их недосягаемыми и лишь отсрочило бы развязку. Оно всегда здесь, выжидая момент, когда можно будет вцепиться в него твердыми, острыми когтями. Возвращение было ему заказано навсегда. Вполне вероятно, что когда-то оно найдет его и там, в любом другом городе.

Единственный выход — справиться со всем этим здесь. Но как справиться, если не знаешь, в чем заключается угроза? Круг размышлений Таунсенда замкнулся, и он вернулся к исходной точке.

Его старая квартира все еще не была сдана. Фрэнк обратил внимание на темные окна, когда пришел в субботу за чеком. Призраки их с Вирджинией молодости, их счастливой жизни, наверное, все еще бродят по пустым комнатам, где прошла почти вся их совместная жизнь.

Он позвонил миссис Фромм и стоял на улице, ожидая, когда та выйдет. Но вышла другая, незнакомая женщина и вопросительно посмотрела на него.

— Это вы звонили? — строго спросила она.

— Да. Я ищу миссис Фромм. Она дома?

— Она здесь больше не работает.

Он не сразу осознал, какую важную вещь ему только что довелось услышать. И тут же от счастья его обдало жаром. Значит, не сказав ни слова, не пошевелив пальцем, он обеспечил себе безопасность? Теперь до него не добраться. Новая консьержка, кем бы она ни была, не знает его нового адреса. И естественно, никому не сможет ничего сообщить, даже если бы захотела.

Его радость была безграничной. Он уже не висит на волоске; он, слава Богу, находится вне пределов досягаемости. Ему удастся избежать беды.

Бодро шагая с чеком в кармане, Таунсенд насвистывал мелодию, которая ни разу не звучала в его мозгу после того, как на него опустилось темное облако забвения. Страх ушел. Возвратилось чувство уверенности в себе. Он даже поймал себя на том, что насвистывает довольно громко. Это случилось в первый раз после его возвращения из трехлетнего небытия. Он не помнил появившихся за это время мелодий и потому выбрал одну из старых песенок.

Мимо него прошел человек в сером костюме, в надвинутой на глаза серой шляпе, едва не толкнув Таунсенда, но тот и бровью не повел. Выпятил грудь, расправил плечи и, насвистывая, шагал дальше.

Проходя мимо булочной, он увидел на витрине эклеры. Вирджиния всегда питала слабость к этим пирожным. На душе у него было так хорошо, что он не отказал себе в удовольствии зайти и купить для нее пару пирожных. Чтобы покупать эклеры, нужно иметь прекрасное настроение — подобные лакомства годятся только для беззаботных людей.

Может быть, все кончилось. Может быть, он наконец избавился от преследовавших его теней, им уже не добраться до него. Может быть, с этого момента он в безопасности под солнцем. И впредь всегда удастся избежать беды.

Глава 5

Всегда удастся избежать беды

Фрэнку пришлось прибегнуть к массе уловок, чтобы скрыть от Вирджинии потерю работы. По чеку он получил деньги не за полную неделю, и ему пришлось доложить некоторую сумму из своих небольших сбережений, дабы все выглядело правдоподобно.

Второй раз подобный трюк, разумеется, не пройдет: во-первых, у него не так много средств, а во-вторых, в следующий раз пришлось бы не докладывать часть недельного заработка, а положить в конверт всю сумму. Но в понедельник он отправится на поиски нового места и, возможно, к следующему выходному принесет целиком и полностью заработанные деньги.

В понедельник он приступил к поискам работы. Продолжил поиски во вторник. Потом в среду, в четверг, в пятницу. Он действовал тем методом, каким ищущие работу почти никогда не пользуются. Его не волновал размер жалованья; он не пытался найти должность, соответствующую его опыту и способностям. Главным для него было местонахождение конторы — подальше от той опасной зоны, где находилось учреждение, откуда он уволился, и от остановок тех автобусов, которыми он туда добирался. Рассматривались предложения лишь той работы, что находилась достаточно далеко от очерченного им круга, а еще лучше — на другом конце города, хотя поиски приводили порой в мрачные и грязные трущобы.

Вскоре Фрэнку стало ясно, что он попал в заколдованный круг. Чтобы получить работу, нужны рекомендации, а он не хотел обращаться за ними на прежнее место, не хотел, чтобы там узнали, куда он устроился. Разумеется, он получил бы прекрасную характеристику, но не решался о ней просить. Поэтому несколько вакансий уплыло у него из-под носа. Приближался уик-энд, и ему не оставалось ничего иного, как посвятить Вирджинию в свои проблемы, взвалить на нее бремя, которое он хотел бы нести один.

Вернувшись домой в субботу, в день, когда он должен был бы получить жалованье, Фрэнк решил все выложить жене начистоту, но по ее лицу догадался, что случилась беда.

— Фрэнк, а где сегодняшний чек? — первым делом спросила Вирджиния. — Ты не доставал его из почтового ящика, когда уходил?

— Нет…

— Значит, он затерялся где-то на почте, — заявила она. — Чек не пришел и по старому адресу. Я только что там была, хотела выяснить…

— Ты была там? — Таунсенд с трудом выдавил из себя слова, он словно оцепенел в ожидании еще более страшного сообщения.

— Сегодня утром, убираясь, я нашла в ящике стола конверт от чека за прошлую неделю. Я уже было собралась выбросить его, когда заметила на нем наш старый адрес. Ты мне не говорил, что ходил туда за чеком. На всякий случай я сама решила пойти и проверить, не пришел ли по ошибке чек снова по старому адресу…

Она замолчала, заметив, как он изменился в лице.

— И ты дала новой консьержке наш нынешний адрес?

— Ну конечно. Я даже написала его на бумажке, чтобы она не забыла.

«Всегда удастся избежать беды», — пронеслось у него в мозгу.

Глава 6

Снова на Тиллари-стрит

Он забылся сном, едва голова коснулась подушки. Впрочем, нет, это был не сон, а лишь дремота, отягощенная кошмаром. Изнуряющим кошмаром, хотя Фрэнк не видел ни монстров, ни мистических существ. И людей не видел. Ничего, кроме пары шагающих ног и кромки тротуара, по которому ноги шли.

Они шли и шли вперед, шли на него, шагали перед глазами. И тротуар, по которому они вышагивали мерно и монотонно, катился, как лента транспортера, куда-то назад. В полусне Фрэнк словно все время куда-то отступал, а ноги наступали, тупо и беспощадно.

Они шли и шли на него, и носки ботинок устремлялись прямо к его лицу.

Эти шагающие ноги, которые никогда не бежали, а только шли, монотонно и размеренно, внушали больше ужаса, нежели все кошмарные порождения больного мозга. Эти неизвестно кому принадлежащие ноги казались средоточием жестокости и свирепости.

Они виделись так отчетливо, конкретно и реально, как и бегущая под ними лента тротуара. В черных тяжелых ботинках чувствовалась концентрированная угроза, она таилась в толстой подошве и в грубой коже, на которой различались даже вмятинки, а на ее блестящей поверхности играли отблески света, когда ноги поднимались и опускались, поднимались и опускались с размеренностью механизма. Таунсенд слышал скрип кожи, звук, бьющий по нервам при каждом тяжелом шаге. Скрип-топ, скрип-топ, скрип-топ. Такой жесткий скрип раздается порой в ночной тишине, когда кто-то издали идет навстречу по каменной мостовой.

Над ботинками болтались брюки неброского цвета — серые или бурые, на которых был отчетливо виден рисунок ткани. На этих ногах все казалось преувеличенным (не в размерах, а в деталях), словно они виделись сквозь увеличительное стекло, которым был этот странный сон. Брючные манжеты взлетали вверх и снова падали на башмаки при каждом сгибании невидимых коленей.

Но взгляд притягивали именно ботинки. Они не спотыкались, не сбивались с шага. Они словно знали, что можно не спешить, что никто и ничто от них не уйдет. И продолжали шагать настойчиво и неутомимо.

Медленно и упрямо они приближались к наблюдавшим за ними глазам, подходили все ближе и ближе, занимая все поле зрения. И выхода не было. Нельзя было ни свернуть, ни посторониться, чтобы дать им пройти, — сон тек по узкому туннелю. Они все время оказывались перед глазами, словно Таунсенд поймал их в видоискатель и сам не давал им выйти за рамку. При каждом шаге щель между подошвой и тротуаром то раскрывалась, то смыкалась, напоминая теперь голодную пасть, которая готова поймать, схватить, загрызть, проглотить бессильного что-либо сделать Таунсенда.

В тот самый момент, когда ноги готовы были своим последним шагом его раздавить, внезапно вспыхнул ослепительный свет, и Таунсенд проснулся.

Он медленно приходил в себя. И вдруг вспомнил, откуда взялась эта страшная живая картина. Пара ног на подставке в будке чистильщика обуви. Их образ застрял в подсознании и так страшно проявился сегодня ночью. Он слышал о подобном: могут присниться вещи, почему-либо оставшиеся в памяти, — и не сразу, а спустя дни или недели. А может, этот кошмар безжалостного ночного преследования — знамение? Может, ищейки рыщут по его следу все это время?

Или это предвестие того, что они уже где-то поблизости? Крадутся в ночи по соседней улице, все ближе и ближе? Шаг за шагом, шаг за шагом, пока он беспомощно корчится от страха в постели?

Таунсенд взял со столика сигарету, ночью всегда лежавшую наготове, и чиркнул спичкой. Пламя выхватило лицо Вирджинии на соседней кровати. На секунду высветился золотистый овал и снова утонул во мраке. Сквозь тьму до него доносилось ее тихое, мерное дыхание. Слава Богу, подумалось ему, что хоть один из них может мирно спать этой ночью. Три года были для нее сплошной бессонницей, пока он… Где он спал все это время? Как он спал, что ему снилось? Теперь пришла его очередь ночных бдений, а Вирджиния заслужила покой.

С ночного неба на него через окно смотрела яркая звезда, и в ее мерцании чудилось что-то насмешливое и враждебное.

Он загасил сигарету, улегся, но тут же повернулся на другой бок. Кошмар прогнал сон. Фрэнк еще раз повернулся, и еще раз, и еще. Ложился и так и эдак, но сон не шел.

Наконец он почувствовал, что лежать невмоготу, и, кроме того, снова захотелось курить. Он сел и на ощупь отыскал шлепанцы. У него не было халата, поэтому он натянул штаны, направился к двери, бесшумно открыл ее и так же бесшумно притворил за собой. Оказавшись в соседней комнате, зажег настольную лампу — чтобы не споткнуться обо что-нибудь и не разбудить Вирджинию — и принялся мерить комнату шагами.

«Сколько еще это будет продолжаться? — спрашивал он себя. — Что мне делать? Все равно рано или поздно придется что-то предпринять. Но я не могу…»

Он остановился возле окна и выглянул наружу.

Внезапно сигарета выпала у него изо рта.

Он отскочил к стене и мгновенно выключил свет. Затем осторожно приблизился к окну, прижимаясь к стене, и оттуда выглянул на улицу, устремив взгляд на нечто, как ему только что показалось, странное.

Напротив стоял человек и разглядывал окна их квартиры. Он стоял в стенной нише, и тень скрывала его фигуру. Не было ли это оптическим обманом? Закругленный край тени образует контур, сверху похожий на плечо стоящего человека, а ниже воспроизводит форму бедра.

Пока Фрэнк напряженно вглядывался, в нише произошло легкое движение, и силуэт изменил форму. Округлые плечи и бедра вдались вглубь и слились с абсолютной чернотой, которой и следует быть в этом месте, но которой секунду назад точно не было.

Но можно ли считать, что глаза обманули Фрэнка и мираж он принял за реальность, если видение исчезло? Ведь если бы фигура только привиделась, видение осталось бы на месте.

Нужно бежать отсюда. Нужно бежать отсюда как можно скорее. Его последнее убежище раскрыто. Он приближается. Он будет здесь. Через пятнадцать минут. Через полчаса. Он придет за ним.

Фрэнк подошел на цыпочках к входной двери и прислушался. Откуда-то донеслась приглушенная невнятная речь, словно влюбленный пастушок прощался со своей пастушкой и никак не мог с ней расстаться. Но Таунсенд знал, что это вовсе не влюбленный пастушок. Это не любовный лепет, это насилие, это ненависть, а может, даже смерть. Оно было там не одно, были и другие. Они — везде. Они собрались вместе. Они готовы к нападению. В любую минуту.

Таунсенд обернулся и взглянул на дверь спальни, за которой находилась та, кого он любил больше всего в жизни. «Нужно вызволять ее отсюда, — в смятении размышлял он. — Не хочу впутывать ее в это дело. Не хочу, чтобы все происходило перед ее глазами. Пусть случится что угодно, но не при ней».

Он вбежал в спальню, склонился над лежащей Вирджинией и нащупал ее плечо, перетянутое бретелькой. Мягко сжал плечо и потряс, стараясь не испугать жену.

— Вирджиния, ты слышишь меня? Не пугайся. — Она села на постели. До него донесся слабый запах ее волос. — Нам нужно уходить. Прямо сейчас. Нет, не зажигай свет; возможно, за нами наблюдают, они могут увидеть нас через заднее окно.

Она уже стояла на ногах, шелковая тень рядом с ним.

— Они? Кто «они»?

— Вот твое пальто, бери. Надевай туфли на босу ногу. У нас нет времени…

— Постой. — В ее голосе звучали слезы. — Не пугай меня.

Он нащупал губами ее губы и поцеловал.

— Ты меня любишь?

— Как ты можешь спрашивать? — раздался ее испуганный шепот.

— Тогда доверься мне и делай так, как я говорю. Не задавай вопросов. Я и сам не знаю ответов. Только знаю, что поступаю правильно. Готова? Пошли.

Он снова подошел к входной двери, таща за собой Вирджинию с растрепанными волосами, с припухшим от сна лицом, запрятанным в лисий воротник.

Стояла напряженная тишина. Такая напряженная, что казалось, вот-вот прогремит взрыв.

— Боюсь, нам не удастся улизнуть этим путем… — прошептал он ей в ухо.

Внезапно тишина и вправду взорвалась грохотом, будто у них под носом прозвучала очередь холостых выстрелов. В дверь стучали не кулаком, а чем-то более весомым. Дверь сотрясалась от ударов, готовая вот-вот рухнуть. Закачалась лампочка под потолком, зазвенела посуда на столе. Штурм двери напоминал настоящее землетрясение. Это было насилие в самой страшной форме. Это была катастрофа. Это был конец.

Слишком поздно. Вирджиния окажется в самом средоточии ужаса. Перед ней развернется драма, свидетелем которой не должен, ни в коем случае не должен быть человек, которого по-настоящему любишь.

Вирджиния в ужасе прижалась к мужу. После тяжелого, прерывистого вздоха она с трудом вымолвила:

— Кто… Что это?

— Это то, чего я хотел избежать, — с горечью ответил он.

Насилие родило ответное насилие. Он схватил за ножку деревянный стул и в гневе замахнулся, готовый нанести удар ломившимся в дверь гостям.

— Хотели заставить тебя страдать? Пусть только войдут!

— Нет, Фрэнк, нет! — крикнула она, схватив его за руку выше локтя и уцепившись другой рукой за стул. — Не надо этого! Ради меня, Фрэнк!

Взглянув в ее искаженное страхом лицо, он увидел, что его ярость сильнее напугала Вирджинию, чем неистовство нападающих. Ее страх перевернул в нем душу, осадил ослепляющий гнев. Пусть все провалится в преисподнюю, но сейчас его единственная забота — вывести ее отсюда в безопасное место.