Велькино детство

- Вот еще, — Витька насупился, и темные глаза его почернели. — Ничего не лучше.

- Лучше-лучше, — с нескрываемым превосходством заметил Велька, — Сам смотри.

И он начал листать дневник, выдергивая мамины пятерки, и так быстро проскакивая тройки и четверки, что Витька и рта открывать не успевал.

— Вот, здесь, по математике, и здесь, по русскому, и здесь еще по русскому, — увлеченно листал Велька. — А еще здесь.

— Ну и что, — обиженно защищался Витька, — У моей все равно больше..

— А вот давай посмотрим, — Велька с азартом схватился за тетин дневник. — Смотри!

И он распахнул его на середине.

- Вот тройка по математике, и вот еще одна, и еще, — входил в раж Велька.

- А вот пятерка, — не терялся Витька.

- Подумаешь одна за неделю, — пренебрежительно фыркал Велька — у моей мамы каждый день по пятерке.

- Веля, прекрати, — предостерегающе сказала тетя Надя, перестав крутить ручку мясорубки, но Вельку уже было не остановить. В каком-то черном упоении он листал тетин дневник, выискивая самые большие оплошности и ошибки, и со сладостью предъявлял их Витьке.

Под давлением таких фактов тот сдавал позиции, но все равно продолжал бороться за свою маму.

- Ну и что, — тихо говорил он, уже шмыгая носом, — ну и что. Вон у твоей мамы тоже тройки были.

— Ха, тройки — торжествующе отвечал Велька, — Ну давай их посчитаем — одна, две, три… всего пять троек за год! А у твоей?

Он раскрыл дневник уже на знакомых страницах, и быстро посчитав, провозгласил:

- Целых пятнадцать троек! А это что? — он воткнул палец в низ страницы и с ликованием прочел — «Не принесла на урок учебник!».

Это было уже слишком. Витька, у которого и так уже на глазах стояли слезы, не выдержал и с ревом бросился из кухни.

- Ах ты дрянь такая! — тетя Надя подскочила к Вельке и хлестнула его по щеке так, что у Вельки в ушах зазвенело. — Как тебе не стыдно, он же младше тебя! Сейчас же иди извиняйся!

Секунду Велька глядел на нее ничего непонимающими глазами, щека его горела, а сердце оглушительно колотилось. Потом он вскочил и молча выбежал из кухни.

Словно в воду, он окунулся в теплую темноту ночи. Позади желтым горело окно и дверь кухни, где раздавался возмущенный тетин голос, но Велька сейчас не вслушивался в него. Он не понимал точно, что делает, он не думал и не размышлял, а бежал по дорожке быстро и целеустремленно. Он искал Витьку.

Тот оказался за домом, в глухом углу около забора, среди диких вишен, едва шелестящих от тихого ночного ветра. Витька сидел, и плакал, захлебываясь слезами до икоты, и на Вельку никакого внимания не обратил.

- Витя, — Велька не знал, что сказать, глядя на темный силуэт брата возле стены. — Вить..

— Уйди от меня, — всхлипнул Витька.

- Вить, пойдем, я…я ошибся. — вдруг вдохновенно придумал Велька, — На самом деле твоя мама лучше училась.

— Правда? — задохнулся Витька.

— Да, точно тебе говорю, — закивал Велька, хотя брат не мог его увидеть. — Пойдем, я тебе все покажу.

— Давай, — всхлипнул Витька, успокаиваясь.

Велька повел брата за собой, касаясь невидимой стены дома. От выщербленных кирпичей веяло теплом, и воздух ночной сверлили цикады.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он, чувствуя, как пылает щека. В голове у Вельки не было никаких мыслей — одно только горячее желание все поправить.

Он деловито вошел на кухню, не глядя на бабушку с тетей и, усадив Витьку рядом, раскрыл оба дневника.

— Вот, смотри — у моей мамы тройка, а у твоей — пятерка, — начал он.

- У твоей тут еще одна пятерка, — ревниво заметил Витька.

- Это ничего, это ерунда — торопливо согласился Велька, — Подумаешь, пятерка по музыке. Зато вот, гляди — у твоей две четверки по математике. Сам знаешь, это важней. А здесь вообще моей начеркано.

Он листал старые дневники выросших школьниц и убеждал Витьку так, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Он говорил, что Витькина мама — самая лучшая на свете, перепрыгивая ради этого лишние пятерки своей мамы, торопливо сминая листы, он выискивал похвальные надписи у тети, и замечания учителей в мамином дневнике и скоро добился того, что у Витьки высохли слезы и он, повеселев, уже и не хотел читать эти злосчастные дневники.

- Пойдем уже в дом, Витенька, — тетя Надя, закончив перемалывать мясо, вымыла руки, — Спать уже пора, надо зубы чистить.

Витька вздохнул, и, отпихнув дневник, поднялся. Получив на руки зубную пасту, он перекинул полотенце через плечо и, прижавшись к тетиному боку, пошел в дом. Бабушка вышла на улицу — кормить мясными обрезками ненасытное кошачье племя. Велька остался один.

Он пролистал еще раз пожелтелые, пропахшие пылью страницы, поглядел на круглые пятерки, и угловатые четверки, выведенные размашистой красной ручкой. Потом захлопнул, чихнул от пыли и уронил оба дневника за спинку дивана.

Бабка — смерть

— Спасибо, ба… — Велька торопливо допил компот, и, облизывая губы, поднялся.

— Куда ты, юла? — бабушка всплеснула руками — А арбуз?

Дела у меня — лаконично ответил Велька, перелезая через стенку беседки — так короче, чем протискиваться мимо Полинки, недовольно ковыряющей кашу, так быстрее, чем пробираться вдоль деда, размеренно срезающего с огурцов кожицу тонкой зеленой стружкой. Он решительно прошел сквозь сад, отвешивая щелбаны махровым головкам хризантем и, только у калитки задумался — а какие у него дела? Друг Андрейка вчера уехал с отцом на рыбалку, Колька укатил в город, с Тимкой рыжим Велька никогда не водился, а больше приличных людей в селе он не знал. Были, правда, всякие голопузы, вроде соседского Федьки, носящегося с галдящей оравой семилеток, но возится с такой мелюзгой? Велька и самого-то Федьку выделял из запыленной массы локтей, коленок и панамок лишь потому, что тот как-то бескорыстно указал ему одно место на Селинке, где водились отличные подлещики. Но сейчас…. Велька оглядел напрочь пустую улицу, вздохнул, подошел к конуре и звякнул цепью. Из глубины будки вытянулись две черно-мохнатые лапы, затем вынырнула страшно-кудлатая башка и зевнула желтыми клыками. В глазах пса читался вопрос — зачем его разбудили в такую рань?

— Скучно мне, Кардамон — пояснил Велька. Пес в ответ зевнул, и, встряхнув ушами, полез обратно. Велька обиделся, уперся ногами и потянул цепь на себя. В будке напряглись и сдавленно зарычали. С полминуты мальчик и пес боролись, затем из будки показались лапы и рычащая голова. Когда азартный Велька выволок собаку наполовину, Кардамон умолк и поднял укоряющий взор. Велька устыдился, и отпустил цепь.

— А еще друг человека. Собака ты, Кардамон, последняя собака после этого — вздохнул он. Кардамон благоразумно не возражал.

Велька собрался было уже идти в дом, рисовать карандашами, как из-за поворота, вздымая пятками облачка пыли, выбежала та самая голопузая орава, и на перекрестке мальками прыснула в разные стороны. В Велькин конец, перегоняя собственную тень, мчался как раз Федька. Велька, донельзя заинтригованный, открыл калитку, и когда Федька проносился мимо, за воротник втянул его во двор.

Федька заорал дурным голосом и забился в руках не хуже подлещика.

— Тихо, тихо…Федька, это ж я — оторопев, Велька разжал пальцы. Федька, извернувшись ужом, отскочил в сторону.

– Ты чего?

– А…эта ты… — Федька еще одурелыми глазами глянул на него.

– А то кто же? Ты чего такой?

– Я…эта… — Федька огляделся, и хотя кругом никого не было, кроме Кардамона, высунувшего на Федькины крики из будки свой нос, перешел на шепот:

– Ты…эта никому не скажешь?

– Да чтоб мне.. — Велька выразительно, хотя и неточно повторил жест, виденный в фильме «Крестный отец». Это, видимо, убедило Федьку. Он облизал губы.

– Мы…эта… на кладбище были.

– И что? Днем туда каждый дурак может сходить — усмехнулся Велька.

– Ага, днем, а вчера в полночь не хочешь? — переводя дух, огрызнулся Федька. — Тебе то слабо?

– Слышь, малек, чего я там забыл? — Велька нацелился было отвесить подзатыльник, но Федька округлил глаза и рыбкой нырнул в куст сирени.

– Ты…эта…чего? — Велька ошарашено подошел к сирени, не зная, что и думать. С Федькой явно творилось что-то неладное. — Я пошутил. Вылазь, Федь. Там мурашей полно. Феедь?!

– Тихо ты… — яростным шепотом откликнулся Федька. — Вон она идет.

– Да кто она, Федь?! — жалобно спросил Велька, все больше убеждаясь, что с пацаном чего-то приключилось. — Вылазь, Федька.

– Она идет — уже прошипел Федька, — Прячься быстрей.

– Да кто она, Господи… — Велька завертел головой — Да нет же никого кругом, ты на солнце перегрелся что ли?

– Сам ты перегрелся — огрызнулся Федька — Вон она, на дороге, обернись, дубина.

Велька, решив припомнить Федьке дубину потом, когда этот паразит из сирени вылезет, все же обернулся. Посреди перекрестка, в жарком полуденном мареве и пыли стояла маленькая, сгорбленная черная фигурка.

Кто это? — почему-то шепотом спросил Велька, которому от неподвижности этой фигурки стало не себе.

– Бабка — смерть.

– Кто? — изумился Велька и отчетливо понял, что Федька сошел с ума. Велька хотел было сказать Федьке, что у него чердак поехал, но вспомнил, что их, сумасшедших этих, нельзя волновать. А то они буйные становятся, вон как Федька бился. Велька вдруг подумал, как плохо будет тете Вале, Федькиной маме, когда она узнает о том, что сын у нее…того. Велька лихорадочно соображал, как вытащить Федьку из куста.

– Феденька — самым сладким голосом, каким мог, позвал Велька — Может…эта…тебе в дом зайти…или ты пить хочешь?

– Ты что, с ума сошел? — ответил Федька.

– Я…нет — запнулся Велька.

– Она же меня увидит, когда я вылезать буду.

– А что это за бабка такая? — приторно продолжил Велька, прикидывая, чем еще помешанного Федьку поманить. Можно было, конечно, позвать деда, бабушку, они бы окружили сирень, чтобы Федька не удрал, а потом пришел бы участковый Петр Фомич и вынул бы этого кукукнутого. А еще можно было бы поджечь сирень, тогда бы Федька сам выскочил. Но пока будешь звать-искать-окружать, он же заподозрит неладное и удерет. А потом лови его по огородам.

– Это бабка, она на кладбище живет, с косой ходит и чего-то бормочет под нос себе. Мы сами видели, идет и под нос бу-бу, бу-бу, а коса здоровущая такая, так и блестит. Пацаны рассказывали, она ночью по селу ходит и в окна заглядывает. И где окно открыто, она того…Ай..

Куст затрясся.

– Ты чего там? — заволновался Велька и вытянул голову, пытаясь хоть что-то разглядеть.

– Мураши, блин… — сирень зашуршала, из темной ее зелени вынырнула растрепанная голова. Федька остервенело почесал лопатку и продолжил:

– И кого значит увидит, того косой — чик! — провел он поперек шеи.

– Дурак ты, Федька, — в сердцах сказал Велька и залепил Федьке полновесный щелбан.

– Ах. ты…я, — оскорбленный до глубины души Федька свечой взвился, сжимая кулаки, но тут же изменился в лице и охнув, упал обратно.

– Блин…увидела, сюда идет. Мамочки.

— Спокойно…не дрейфь, — Велька сглотнул комок в горле, — Я тебя прикрою.

— Мы ж ей того, помешали, — задыхающимся шепотом зачастил Федька. — Чтоб люди больше не помирали, мы ей косу и сломили.

— Как это сломили? — сразу и не понял Велька, глядя на увеличивающуюся фигурку.

— Обыкновенно, молотком, — пояснил Федька, затаенно почесываясь. — Хрясь и того …

— Совсем сдурели?

— А что — пусть лучше люди помирают?

— Блин, давно я такого бреда не слышал, — разозлился Велька. — Вылезай, прощение просить будешь.

— Ты, что, обалдел? — Федька от ужаса даже перестал чесаться. — Мне ж тогда хана. Не выдавай меня, Вель, не надо. Ну пожалуйста..

Бабка приближалась, а Велька стоял на месте. Умоляющий Федькин голос поколебал его решительные намерения, и теперь Велька не знал, что делать. Он не мог бросить Федьку в этих кустах один на один с неизвестностью, но и выдать его не мог.

Ему казалось, прошла вечность, пока фигурка приблизилась.

— Зддравствуйте, бабушка — почему-то запинаясь, поздоровался Велька, когда сгорбленная старушка в темно-синем платке и глухом черном платье поравнялась с их калиткой.

— Косу вот сломили, — тихо сказала она и показала сточенный обломок лезвия, зажатый в темной обветренной ладони. — Мальцы..

— Ой, бабушка, я даже и не знаю, кто такое мог сделать, — притворно ужаснулся Велька, и почувствовал, как щеки его начинают гореть.

Старушка, не отвечая, поглядела на него. Сморщенное ее лицо ничего не выразило. Вельке показалось, что она смотрит и не видит — ни его, ни дрожащих над Федькой ветвей сирени, ни звенящего цепью Кардамона, ни их дома, а смотрит куда-то очень далеко.

— Ну ладно, — она вздохнула и пошла дальше, шаркая стертыми ботинками.

— Ну что? — из сирени вынырнула взъерошенная голова Федьки, — Свалила она?

Велька глянул вослед сгорбленной спине, опоясанной платком и ему вдруг стало стыдно.

-Да, — сказал он. — Дурак ты, Федька. И кличку вы ей дурацкую придумали — бабка-смерть. Она же просто старенькая.

— Старенькая, да удаленькая, — почесываясь, веско отметил Федька, — Я на тебя погляжу, когда ты ее встретишь, с косой и на кладбище.