Заговор против «Эврики». Брошенный портфель

— О, это доброе начало! — воскликнул старик, когда Илья прочитал ему записку. — Я уверен, ты получишь ответственное задание.

Вот оно пришло, самое неприятное: расплата за билет члена нацистской партии. И сразу же все мысли Ильи переключились на то, как избежать непосредственного участия в арестах демократически настроенных людей, в еврейских погромах и других фашистских зверствах.

С тяжелым сердцем вышел он из дому.

Улицы были забиты штурмовиками, спешившими в разных направлениях. Илья с трудом добрался до Бисмаркштрассе, где помещался штаб штурмового отряда.

— Вы, кажется, студент? — спросил начальник отряда Штрайт, к которому направили Илью.

В форме штурмовика Штрайт выглядел смешно. Этому добропорядочному бюргеру не шла форма, она сидела на нем мешковато, как на новобранце, одетом в обмундирование не своего размера.

— Так точно, учусь на третьем курсе университета, — ответил Илья, оправляя коричневую рубашку.

— Мы включили вас в группу по связи с отрядами. Будете дежурить в штабе. Возьмите на себя обобщение сведений, поступающих с мест. Это интересная и ответственная работа.

— Есть! Приложу все усилия, чтобы выполнить ее как можно лучше, — обрадованно ответил Илья, такая работа его устраивала.

— Идите в комнату 421 и принимайтесь за дело. Я позвоню туда.

Около двух месяцев Илья проработал в штабе. В докладных записках он обобщал сообщения штурмовых отрядов об арестах коммунистов, передовых интеллигентов, именами которых когда-то гордился Берлин, о еврейских погромах, опустошавших целые кварталы, и о прочих бесчинствах. Было трудно с деланным спокойствием выполнять эту работу.

27 февраля 1933 года, в день поджога рейхстага, Илью вызвал Штрайт и сказал, что руководство рейха решило организовать завтра демонстрацию и потребовать сурово наказать виновников поджога и что Илье поручается присоединиться к демонстрации и информировать по телефону штаб о том, как она будет проходить.

По первым же сообщениям о поджоге рейхстага Илья почувствовал, что это провокация, что поджог организован самими фашистами. Когда Штрайт сказал о демонстрации, Илье стало ясно, что демонстрация — это подготовка общественного мнения к расправе с коммунистами и передовыми людьми.

По дороге домой Илье то и дело приходилось приветствовать штурмовиков, таскавших огромные транспаранты, призывающие к расправе над евреями. В одном из переулков около своего дома он натолкнулся на погром магазина дамского белья. Его владельца, еврея весьма преклонного возраста, избивали штурмовики. Чернорубашечники хохоча старались натянуть на валявшегося на тротуаре старика дамскую кружевную сорочку. Илья еле заставил себя пройти мимо.

Ганс Шульц в окно наблюдал за бесчинством нацистов.

— Если бы не моя немощь, я бы с удовольствием помог этим молодцам, — были первые слова, которые услышал от него Илья.

Илья не мог слушать выжившего из ума фашиста и, сославшись на усталость, ушел к себе.

На другой день вечером он присоединился на Вильгельмштрассе к манифестантам. Они двигались ровными колоннами, потрясая горящими факелами. Багровый отблеск пламени плясал в окнах домов. Над головами реяли кроваво-красные полотнища с белыми кругами и черной свастикой, из колонн неслись истошные крики: “Смерть коммунистам! Хайль Гитлер!”

На тротуарах женщины и мужчины, вопя во весь голос, выбрасывали правые руки вперед, приветствуя штурмовиков.

Но Илья замечал и хмурые лица людей, сдержанно наблюдавших за этой вакханалией, похожей на ритуальное шествие дикарей.

Время от времени Илья выходил из колонны и по ближайшему телефону докладывал в штаб, как проходит манифестация.

Поздно вечером морально и физически измотанный Илья возвращался домой. Свернув с центральной магистрали, заполненной шумными толпами, он шел по малолюдной, плохо освещенной улице. У одного из подъездов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стоял штурмовик.

— Хайль Гитлер! — обратился он к Илье. — Окажите содействие, коллега. Я с товарищем здесь в засаде на явочной квартире коммунистов. Уже трех человек перехватили и отправили в нашу команду. Сейчас появился четвертый. Они идут один за другим, и мне нельзя оставить пост. Доставьте задержанного до нашей команды, она размещена недалеко.

— Что ж, если это так необходимо, я готов помочь.

— Мы уже два часа сидим без сигарет. Нет ли закурить? — спросил обрадованный штурмовик и, беря пачку сигарет, протянутую Ильей, продолжал: — Я позвонил дежурным по команде, а эти ослы заявили, что нет ни одного свободного человека, и посоветовали подождать час-два. Они не понимают, что держать здесь арестованного опасно.

Закурив, штурмовик отправил пачку сигарет в карман, видимо в куреве они нуждались, зато было совершенно очевидно, что в шнапсе у них недостатка не было. Запах спиртного распространялся далеко вокруг.

— Не справитесь с одним красным? Вас же двое? — спросил Илья, ему не хотелось браться за такое поручение.

— Не в этом дело. Задержанный, услышав шаги, может спугнуть новую птичку. Спрятать его некуда, там всего одна комната.

— Хорошо, давайте вашего коммуниста.

— Сдашь его дежурным, скажи, задержан по делу коммуниста Грубера, — перешел штурмовик на “ты”, — задержанный отказался назвать себя. Подожди, сейчас приведу его. — И штурмовик бросился в подъезд.

Илья был расстроен. Отказать штурмовику опасно, а доставить коммуниста — это значит своими руками отправить товарища в концентрационный лагерь. Уйти? Штурмовик вот-вот выскочит, устроит скандал. Шутка сказать, не помог коллеге в трудный момент.

Не успел Илья решить, что делать, как штурмовик вывел задержанного. Низкий, невзрачный, с мелкими чертами лица, он напоминал подростка.

— Принимай. Это опасный преступник. Надо сдать его лично дежурному, — и штурмовик назвал адрес штаба своей команды.

— Хайль Гитлер! — попрощался Илья со штурмовиком и крикнул арестованному: — Ну, ты, красная свинья, шагай вперед, живо!

Задержанный, не обращая внимания на окрик, медленно пошел по улице.

Штурмовик исчез в подъезде.

“Что, если отпустить задержанного? Штурмовик даже не спросил фамилии. Конечно, отпустить, отпустить, сверлило в мозгу. При такой неразберихе, когда тысячами хватают ни в чем не повинных людей, это может пройти незаметно. Когда штурмовик протрезвится, он не сможет сказать, кому поручил доставить арестованного и кто этот арестованный. Ему будет неудобно возбуждать дело. Может быть, он видел Илью в штабе? Вряд ли, тогда штурмовик упомянул бы об этом в разговоре. А если придется столкнуться с ним где-нибудь? Но Илье казалось, что штурмовик не узнает его. На улице было темно. Если даже все выяснится, можно сказать, что преступник бежал. Никто не заподозрит Илью, да и Ганс Шульц уладит дело через свои связи. Но как это сделать? Освобожденный может оказаться не коммунистом и будет потом рассказывать, к какому хорошему штурмовику он попал. Значит, следует сделать так, чтобы задержанный не понял, что его отпускают. По дороге в специальную команду надо было пересечь оживленную улицу. Илья, заглядевшись на витрину, замешкался на перекрестке. Когда он обернулся, задержанного уже не было. Его серый пиджак мелькал далеко в толпе. Илья улыбнулся и облегченно вздохнул. Задержанный будет считать, что убежал от рассеянного штурмовика. “Один коммунист на свободе — это большая антифашистская сила”, — подумал Илья и быстро зашагал к дому.

III

Ганс Шульц сдержал слово. По его протекции Илья стал вхож в дома многих нацистских бонз. Особенно часто посещал он салон Густава фон Микка, в прошлом видного дипломата, по болезни отошедшего от дел. Он перенес инсульт и почти не владел правой рукой. Занимая солидное положение в нацистской партии, Густав фон Микк имел обширные связи в руководящих нацистских кругах. У него в доме собирались осведомленные люди. Будучи на службе в Испании, он женился на местной дворянке. Их дочь Эльза, с черными как смоль волосами, карими глазами и смуглой кожей, была похожа на свою мать, испанку. Живая, экспансивная, свободная в своих суждениях, она сразу понравилась Илье.

Илья зачастил в этот дом, но последние несколько недель из-за сдачи зачетов в университете он не был у фон Микков. Сдав последний зачет, он в тот же вечер отправился к ним.

Был вторник. В этот день там собирались почти все завсегдатаи салона.

Огромный зал с большими венецианскими окнами ярко освещен. На блестящем паркете разбросано несколько приземистых столиков с низкими креслами вокруг них, в углу рояль, на стенах картины.

Гости фон Микков ответили на общий поклон Ильи приветливыми улыбками. Все знали Ганса Шульца как ближайшего сотрудника фюрера в прошлом и рады были его племяннику.

Илья подошел к матери Эльзы. С ней рядом сидели Эмилия Шнель и незнакомая дама вся в черном. Фрау фон Микк поддерживала отношения с многочисленными знакомыми на родине. Часто кто-нибудь из них наведывался в Берлин.

— Познакомьтесь, моя кузина синьора Люсинда Баньярес.

Илья поклонился.

— Успешно ли сдали зачеты? — спросила Эмилия Шнель. Эта немолодая, высокая, костлявая и нескладная блондинка с большим носом и подслеповатыми глазами была богатой женщиной. Ее отец служил с Густавом фон Микком в Испании, и там их семьи сблизились. Эмилия и Эльза дружили, несмотря на разницу в летах: Эльза была моложе лет на пять. Они любили вспоминать Испанию.

Отвечая Эмилии, Илья присматривался, кто присутствует в зале.

Напротив дам — два дипломата: один — лет пятидесяти, с седыми висками — Рихард Шеммель, второй — уже дряхлеющий старик с огромной лысиной — Пауль Вермерен.

Рихард Шеммель был чиновником Министерства иностранных дел. Он состоял в родстве с Рудольфом Гессом, Пауль Вермерен — человек “старой школы”. Он был дипломатом еще в первую империалистическую войну. В конце двадцатых годов вступил в нацистскую партию и сейчас работал референтом имперской канцелярии, занимался главным образом внешнеполитическими вопросами. Он любил пофилософствовать о воспитании молодежи и был не прочь похвастать своей дружбой с Артуром Аксманом, главарем союза “Гитлеровская молодежь”.

Когда Илья подошел к ним, Шеммель и Вермерен горячо обсуждали отношения Германии с Австрией. Шеммель восхищался, как просто решил фюрер этот сложный вопрос. Но Илья знал, что не возможность лишний раз поговорить о делах привлекала Шеммеля к фон Миккам. Он надеялся получить руку великовозрастной девицы Эмилии Шнель, а заодно и ее капитал. Рядом с дипломатами, уставившись невидящим взглядом на превосходную копию “Мадонны” Микеланджело, сидел брат Эмилии, Вилли Шнель. Он был старше сестры почти в два раза, но еще бодрился, хотя и выглядел неважно. Старый разведчик и старый наци, полковник абвера, он когда-то занимал в разведке видное положение, а сейчас ведал учетом лиц, интересующих разведку.

Илья взглянул в противоположную сторону. Там, в углу у рояля, словно в ожидании концерта, стояли еще несколько человек. Самым видным был племянник Пауля Вермерена, Аким Шмунд, краснолицый, с рыжей шевелюрой, непомерно полный, но подвижный. Талантливый инженер, один из директоров крупповских предприятий. По убеждениям он был крайним националистом, одержимым идеей реванша. Он имел виды на Эльзу, но, не будучи уверен в успехе, не проявлял своих намерений.

Илья с удивлением остановил свой взгляд на молодом человеке с лихорадочно блестевшими глазами. Это был его однокашник по университету Фридрих Гальдер, который так возмущался вступлением Ильи в нацистскую партию. И этот здесь? Такая метаморфоза!

Рядом с Гальдером стоял голубоглазый блондин с великолепной спортивной фигурой — майор Эрих Шлифен, офицер генерального штаба. Он ухаживал за Эльзой и, кажется, пользовался ее благосклонностью.

Разговор в этой группе шел о возрождении военной мощи Германии. Аким Шмунд рассказывал о перестройке предприятий на производство вооружения. Илья присоединился к ним.

— Мы полностью обновили оборудование на своих предприятиях, и равного ему нет теперь в Европе. Я достоверно знаю, что это сделано не только на нашем концерне, точно так же поступил и “Рейнметалл”.

Шмунд называл заводы, говорил, какие из них изготавливают танки, а какие пушки, хвалил боевые качества вооружения.

Майор Шлифен задал ему несколько вопросов, отвечая на некоторые, Шмунд привел ряд секретных подробностей. Илья запоминал каждое слово.

— В этом деле, как и везде, принимает непосредственное участие сам фюрер. Я удивлен его глубокими познаниями в деле производства вооружения, — несколько раз повторил Шмунд.

— Большую работу по военной подготовке проводят и имперский комиссариат, — заметил майор Шлифен,

— О, боже, конечно. Под этим названием герр Геринг замаскировал по существу военно-воздушное министерство, — сказал Шмунд.

— Когда я узнал, что в имперский комиссариат назначены полковники рейхсвера Вевер, Штумпф и подполковник Биммер, то сразу понял, чем это учреждение будет заниматься, — сказал Шлифен.

— Там уже разработаны модели военных самолетов “дорнье-11” и “хейнкель-51”, — опять проявил свою осведомленность Шмунд.

Гальдер слушал со скучающим видом. Он несколько раз посмотрел на Илью так, будто совершенно не знает его. Илья тоже не стал напоминать ему о знакомстве.

Подошли Пауль Вермерен и Рихард Шеммель. Вермерен заговорил, обращаясь к инженеру:

— Вы, герр Шмунд, надеюсь, слышали о Восточном пакте? Все старания по милитаризации промышленности могут оказаться несколько преждевременными, если нам не удастся сорвать переговоры между Францией и Россией о заключении европейскими государствами договора о взаимной гарантии границ в Восточной Европе.

— Но что можно сделать, когда французское правительство поддерживает эту идею? — спросил Шмунд.

— Здесь все средства хороши, — глубокомысленно заметил Вермерен.

— Ну, если так, — улыбнулся Шеммель.

Из соседней комнаты вышла Эльза.

— Добрый вечер, — она с улыбкой кивнула Илье. — У вас, господа, все разговоры о танках, о пактах, о войне. Я понимаю, вы, мужчины, любите такие разговоры. Но не забывайте и о нас, женщинах. У меня появилась хорошая идея: что, если, скажем, в пятницу нам всем отправиться в Kroll? Там сейчас дают “Кармен”, будут петь итальянцы.

— Прекрасная идея, — подхватил Фридрих Гальдер. — Я берусь достать ложу.

От посещения театра отказались только Шмунд и Вилли Шнель. Первый сослался на занятость по работе, второй — на недомогание.

Вскоре Илья ушел, хотя ему очень хотелось поболтать с Эльзой, но нужно было записать, что рассказал Шмунд.

Утром Илья написал открытку:

“Уважаемый герр Довгер! Послезавтра буду в Берлине, хочу побывать у Вас, я приготовил Вам отличный окорок”.

Он не пошел в университет, а отправился на вокзал, отъехал от Берлина несколько десятков километров, отправил открытку и ближайшим поездом вернулся домой.

На обратном пути Илья прочитал в газете, что 9 октября убит министр иностранных дел Франции Барту. Тот самый Барту, который был активным сторонником заключения Восточного пакта, мешавшего фашистам в их агрессивных планах. Илья сразу вспомнил, что говорил вчера Пауль Вермерен. Старый волк все знал.

Прошло два дня, а Довгер не подавал вестей. Но все же Илья был уверен — личная встреча со связником состоится. Четыре долгих года ждал этого момента Илья. Кто он, этот Довгер? Русский? Немец? Какой он? Удастся ли поговорить с ним по душам. Ведь так давно не слышал Илья человеческого слова. Наконец в одно из воскресений поздно вечером раздался телефонный звонок. Илья подошел. По чему-то неуловимому он сразу понял — говорит Макс Довгер.

— Я достал для вас редчайший экземпляр первого издания “Майн кампф”, о котором вы просили в открытке.

— Очень благодарен, — с трудно скрываемой радостью ответил Илья.

Вряд ли кто усомнился бы в искреннем удовольствии студента Вальтера Шульца по поводу того, что он станет обладателем столь редкостного экземпляра “Майн Кампф”.

— Когда я могу получить книгу?

— Если вы располагаете временем, для меня удобно передать ее сегодня, скажем, в десять часов вечера, на автобусной остановке у гостиницы “Империал”.

— Хорошо. Я буду там.

Моросил мелкий дождь, он, как туман, затянул улицы. На автобусной остановке стоял человек. По внешнему виду его можно было принять за среднего служащего или владельца небольшого магазина. Худощавый, с продолговатым лицом, бледный, он был, видимо, не совсем здоров. Близоруко щурясь, он тщательно протирал платком толстые стекла очков. Под мышкой он держал книгу. У Ильи сильно забилось сердце. Это Макс Довгер. Но тот не делал никаких попыток заговорить, Илья тоже молчал. Когда подошел автобус, Довгер обернулся и, улыбнувшись Илье, пошел в машину. Илья последовал за ним. Довгер остановился на пустой площадке. Когда он убедился, что в автобус они сели только вдвоем и сзади за автобусом нет машин, он протянул Илье руку и прошептал по-русски:

— Привет от Николая Федоровича.

— Как он живет? Давно вы его видели? — оживился Илья, услышав имя человека, о теплом отношении которого он не мог забыть.

— К сожалению, я видел его значительно раньше вас. Привет передан по радио.

— Как вы узнали меня? — спросил Илья.

— Мне переслали ваше фото. Я встречал вас на вокзале в Мюнхене и успел повидать, когда вы перебрались в Берлин. Возьмите, — сказал Довгер, передавая ему книгу. — В нее вложена схема связи на все случаи. Заучите и уничтожьте. Встречаться нам пока нет необходимости, а если она возникнет, в схеме сказано, как это сделать.

Илья отдал Довгеру свое первое сообщение.

— Мне пора, — Довгер пожал Илье руку и выскочил из машины.

Проехав несколько остановок, Илья тоже вышел из автобуса и на такси возвратился домой.

Он ушел в свою комнату и долго рассматривал схему. В ней предусматривалась регулярная связь через тайники, давалось подробное описание их, устанавливались дни и часы, когда сообщения должны быть вложены в тайники, когда взяты из них задания, была предусмотрена очередность пользования тайниками. В схеме указывалось, что на следующий день после того как сообщение будет вложено в тайник, по улице мимо дома, в котором жил Илья, в условленный час должен пройти Довгер или его жена. Это значит, что все обошлось благополучно и сообщение передано в Москву.

Сначала Довгер должен был появиться с женой, чтобы Илья запомнил ее лицо. Если нужно было вложить или взять из тайника что-нибудь срочно, вне расписания, допускались условные телефонные звонки на квартиру Ильи и Довгера.

В схеме указывалось, какая условная фраза должна быть сказана, чтобы знать день, час и из какого тайника надо вынуть задание или вложить туда сообщение.

Прочитав схему, Илья отложил ее в сторону.