Любовь на Итурупе

Со двора горной хижины открывался замечательный вид на залив. Идеальное место для наблюдательного поста. Водитель громко окликнул Марию Григорьевну. Через некоторое время дверь открылась, и на пороге появился смущенный мальчуган с повязкой на левой руке. Ростом метр сорок, не больше, на вид лет десять или около того.

– Скажи маме: гость приехал из Японии. Нинин знакомый.

Мальчуган кивнул и ушел в дом.

– Это брат Нины, Костя, – сказал водитель и прошептал мне на ухо: – Он только с виду такой, а на самом деле ему скоро шестнадцать стукнет.

Обычно к шестнадцати годам тело уже становится взрослым, а лицо еще хранит детские черты. Но Костя, казалось, на полпути остановился в росте, а взгляд у него, наоборот, был серьезный, задумчивый. Вряд ли это просто замедленное развитие. Когда я смотрел на его непроницаемое лицо, на котором не отражалось никаких эмоций, мне казалось, что он перестал расти по своей воле. Водитель не унимался:

– Пообещай не спрашивать, что у него с рукой.

– Ладно, не буду. Только скажи почему.

Водитель вздохнул и попросил меня никому не рассказывать:

– У него дырка в ладони.

– Как у Иисуса Христа?

– Говорят, он родился таким. Мать переживает, с детства руку ему перевязывает. Никто никогда не видел, что у него под повязкой.

– А ты откуда знаешь, если никто не видел?

– Слухами земля полнится. На парня порчу навели. Вот и не растет он.

Слухи распространяются из-за тех, кто не может держать язык за зубами. Рядом с таким болтливым шофером разве что стихи читать.

Через пару минут Костя вновь вышел на порог и поманил меня рукой.

– Потом вернусь за тобой, – сказал водитель и скрылся в бамбуковых зарослях. Меня проводили в полутемный дом. Костя немного говорил по-японски и по-английски. Может, он каждый вечер упражнялся в разговорной речи, представляя, как в их заброшенную хижину приходят гости, или готовился уехать с острова, как когда-то его сестра?

Мы прошли по скрипучему коридору в комнату в глубине дома. Старая ведьма Мария сидела в кресле у печки, не сводя с меня широко открытых серых глаз. Светлые распущенные волосы, черное платье в красных и фиолетовых цветах.

– Давно жду тебя, Каору-сан. Опаздываешь, – задыхаясь, сказала она.

Что-то не припомню, чтобы я обещал ей прийти. Телефона у нее не было, связаться никак нельзя, я нагрянул без предупреждения. И откуда она знает мое имя?

– Вы знали, что я приду?

Смотря на меня серыми глазами, печальными, как тучи над островом, она молча кивнула и предложила мне сесть.

– Я видела красную нитку. Один конец был у Нины, другой – у тебя. Нитка качалась над морем.

Я сразу понял, что она говорит о той красной нитке, которую Нина бросила мне на пирсе. Но как она могла ее увидеть? Или Мария Григорьевна владеет даром ясновидения? Не обращая внимания на мой изумленный вид, Мария добавила:

– Нина тоже скоро вернется с Сахалина.

Вот и весточка, которую я принес, дошла до Марии раньше, чем я ее передал. «Интересно, что она во мне видит», – забеспокоился я и замолчал, стараясь ни о чем не думать, чтобы она не проникла в мое подсознание. Сын с дырой в ладони и мать, которая видит то, что невозможно увидеть… В хорошее местечко я попал. Наверное, Мария прочитала мои мысли.

– Не беспокойтесь, – сказала она с улыбкой, налила треть чашки крепко заваренного чая, разбавила его кипятком из самовара и предложила мне.

Костя принес из кухни домашнее печенье.

– В ваших глазах отражается будущее.

– Как в магическом кристалле?

– Магический кристалл есть у каждого. Я не вижу будущего, только движение судьбы. В этом нет ничего особенного. То же самое, что посмотреть на небо и понять, какая завтра погода.

– А как вы увидели красную нитку?

– Я подумала о Нине, и перед глазами возникла красная нитка, которая развевалась на ветру.

– Надо же, как устроены ваши глаза!

– У тебя, наверное, есть любимый человек. Даже если вы далеко друг от друга, ваши души связаны. Поэтому вы одновременно видите одно и то же. Или, например, во сне можно общаться с умершими.

Слова Марии Григорьевны не удивили меня. Я сам чувствовал эту связь со своей возлюбленной, с которой мы давно расстались. Я думал, что она непременно видит те же сны, что и я, смотрит в то же небо, что и я, и наша любовь не прервалась. Мысли о любимой, с которой находишься в разлуке, обладают той же силой, что и беззаветная вера.

– Если захочешь увидеть, то сможешь.

– Да. А если не пытаться, то ничего и не получится. И наоборот, на то, что не хочешь видеть, можно закрыть глаза. Вот, к примеру, ты закроешь глаза – и я исчезну.

Мария складывала слова, как кубики. Скажет одно, вздохнет и произнесет следующее. Когда она останавливалась, становился слышен грохот прибоя и шум ветра в зарослях бамбука. От молчания начинали болеть уши, и я настойчиво продолжал разговор:

– Когда Нина вернется?

– Наверное, скоро, раз ты пришел сюда, – сказала Мария, а Костя, хрустевший печеньем рядом со мной, сказал на смеси английского с русским:

– Я тоже видел вас во сне. А в жизни вижу первый раз.

Мне стало не по себе, но, стараясь не показывать своих чувств, я вновь посмотрел на Костю. Добрые голубые глаза. По-моему, раньше я где-то видел его перевязанную руку. Наверное, я был в хижине во сне, только забыл этот сон.

– Ты тоже знал, что я приду сюда? – спросил я мальчика, он спокойно ответил:

– Да, – и поспешно принес радиоприемник из своей комнаты. Включил его, настроил на нужную волну, и сквозь шум помех я услышал передачу на японском языке. Наверное, Костя хотел сказать мне, что, ожидая гостя из Японии, учил японский по этим радиопередачам.

Похоже, способности Марии Григорьевны к ясновидению передались и ее сыну. Значит, и ее дочь Нина тоже видела движение судьбы?

– А Нина тоже… – начал было я, но Мария Григорьевна покачала головой:

– Нина потеряла свой дар. Наверное, и Костя когда-нибудь избавится от этой силы, приносящей несчастье.

– Почему?

– На острове проще быть как все.

Мария Григорьевна знала это из личного опыта, по тому, как относились к ней жители острова. За словами «шаманка», «ведьма» скрывались страх и презрение. На острове, где все знают друг друга, быть иным – мучение. В Курильске, выходящем на Охотское море, многолюдно, там можно найти человеческое тепло. Но на побережье Тихого океана и захочешь помочь, а некому – вокруг ни души. Сам остров похож на место ссылки, и если с тобой никто не хочет общаться, как жить дальше? Для меня это был не пустой разговор: неизвестно, вдруг и я окажусь в таком же положении, как эта семья. На самом деле существовала причина, по которой я оказался у Марии Григорьевны. Чтобы застраховать себя от одиночества, мне нужна нить, которая свяжет меня с ее семьей, как красная нитка, брошенная Ниной.

– Я могу еще прийти к вам? – спросил я.

– В любое время, – ответила Мария и глубоко вздохнула, будто со свистом пронесся ветер.

Пока я спускался с заросшего бамбуком холма, оставив горную хижину за спиной, Костя на расстоянии пяти метров следовал за мной. Я остановился и оглянулся – Костя тоже остановился, словно бы испугался меня, и посмотрел вверх. Кажется, никакого дела у него ко мне не было. Над головой послышалось жужжание, будто слепни вокруг кружились. Я тоже глянул вверх и увидел самолет с пропеллером. «Кокусай коду» наверняка отправился в аэропорт за пассажирами.

– Аэропорт далеко? Пешком можно дойти?

Костя застенчиво улыбнулся, подбежал ко мне и сказал, что проводит до аэропорта. Он достал из кармана брюк какой-то осколок, похожий на кусок кирпича, протянул мне и пошел вперед по дороге: две автомобильные колеи, проложенные в грязи. Кажется, Костя дал мне осколок глиняного сосуда периода Дзёмон,[5] на неровно обожженной поверхности виднелся узор в виде раковин.

– Это подарок? – спросил я.

Костя ответил по-японски:

– В знак дружбы.

У него наконец появилась возможность поговорить на языке, которым он давно занимался самостоятельно, и Костя старался изо всех сил.

– Ты нашел его здесь, на острове? – спросил я.

Костя кивнул и показал пальцем на огромную сосну, жестами объясняя, что нашел осколок под ней. Глиняный осколок безмолвно свидетельствовал о том, что несколько тысяч лет назад на этих землях жили охотники.

– Вы скучаете?

Мне приходилось говорить правду: все равно Костя читал мои мысли раньше, чем я успевал ему ответить:

– Да, скучаю. Я не привык к одиночеству на острове, как ты. И двух недель не прошло, как я приехал сюда, но мне кажется, я прожил здесь уже полгода.

Мой юный друг спросил меня, будто понял, о чем я говорил сам с собой:

– Вы хотите увидеть Нину?

– Тебе, Костя, я отвечу честно, потому что мы с тобой друзья. Я и к вам приехал, потому что думал, может, встречу Нину.

– Хорошо, что вы приехали.

Когда я впервые увидел Нину, мне показалось, что мы давно знаем друг друга. Я понял: в глубине ее сердца скрывается то же смятение, что и у меня. Души, томящиеся одиночеством, чуют друг друга по запаху. Она уехала с острова, стремясь к веселью и яркому свету, но, хочет она того или нет, должна вернуться обратно. От тоски, поселившейся в ней, не излечиться в других краях.

В аэропорту стояли и «Кокусай коцу», и микроавтобус ультраправых. Взлетная полоса поросла травой, контрольной башни не было. Прилетело всего десять пассажиров. Все разместились в «Кокусай коцу» и микроавтобусе, направляясь в сторону Охотского моря. На прощанье я сказал Косте:

– Береги маму.

Может, дело в красной нитке, которую Нина бросила мне перед расставанием, но я стал вспоминать и грустить о встрече, длившейся всего час каких-то две недели тому назад. Предчувствие подсказывало мне, что я еще вернусь сюда. Мне казалось, здесь, в горной хижине, я нашел средство, чтобы пробудить от сна память о далеком прошлом, которую я уже почти потерял.

10

Однажды утром, как только я проснулся, Иван очень серьезно спросил у меня:

– Ты шпион?

Жители Курильска распускали обо мне странные слухи. Они прозвали меня шпионом за то, что я дни напролет проводил в безделье, за то, что переписывался с неизвестным адресатом, подсоединив компьютер к телефонной сети. Они считали, что я – связующее звено между мафией, тайно финансирующей правительство России, и японским правительством; что я нахожусь на острове, чтобы под предлогом государственной помощи передавать деньги мафии и продвигать переговоры по Курильским островам в выгодном для Японии направлении; что в условиях строжайшей секретности я разрабатываю план – как после подписания мирного договора создать на острове совместные российско-японские предприятия и под этим соусом заселить часть острова японцами.

Наверное, этот болтун «Кокусай копу», услышав от Ивана, как я провожу свои дни, навыдумывал небылиц и за выпивкой растрезвонил их посетителям бара. Подобные мысли, по-видимому, посещали и главу администрации острова, и главаря браконьеров, занимавшихся контрабандой крабов. Неужели в их глазах все японцы – денежные мешки, думающие исключительно о наживе? Откуда берется та ненависть, с которой они смотрят на меня, шатающегося по побережью и расслабляющегося в горячих источниках? Где они взяли эти кривые стекла, сквозь которые я кажусь им жадным барыгой? Слухи обо мне абсолютно беспочвенны – это все равно что говорить про камчатских крабов: «По ночам они вылезают на берег и воруют картошку». Но треть жителей острова считают меня тем самым крабом, который по ночам ворует их картошку. Ситуация складывалась крайне неприятная, и мне хотелось каким-то образом ее исправить.

Я решил с помощью жены Ивана, Катерины с золотыми зубами, походить на занятия в начальную школу острова, чтобы поучить русский язык, а еще попроситься в ученики к старику Эруму, чтобы овладеть наукой выживания на острове. Молодой учитель английского из местной школы тоже хотел узнать о тайнах леса, иногда он приходил на занятия и переводил мне.

Пока я жил дома у Богдановых, пользуясь их гостеприимством, я чувствовал себя заложником, с которым хорошо обращаются. Мне нужно было получить право на самостоятельную жизнь на острове. Для этого следовало выучить русский язык и овладеть премудростью, как обеспечить себя всем необходимым. Давным-давно я начал жить по-другому, да и возраст уже давал о себе знать, но я никогда не думал о ведении хозяйства. В Японии, где и овощи, и рыба, и мясо сваливаются к тебе с неба, собственное натуральное хозяйство относится к разряду хобби для элиты. Если когда-нибудь этот остров станет территорией Японии, немногие японцы смогут приспособиться к его условиям. Даже рис, который выращивают на Хоккайдо, здесь не приживется. Придется как-то перебиваться: питаться горбушей, собирать в лесу грибы, живя по соседству с медведями, сажать картошку и выращивать свиней, откармливая их объедками, подбирать морскую капусту, выброшенную на берег, отапливать помещение подобранными у моря деревяшками, находя все необходимое среди мусора, подаренного прибоем. Вот уж действительно – зов первобытных предков периода Дзёмон.

Те, кто в детстве был бойскаутом, худо-бедно справятся с подобной задачей. Каждый день – битва за выживание. Но как победить эту безмерную тоску?

Неужели есть способы преодолеть меланхолию, многократно усиливающуюся под небом с тяжело нависающими тучами цвета цемента, на морском берегу, монотонно омываемом волнами, в шуме прибоя, в котором слышны вздохи и стоны морских течений? Самая большая опасность на острове заключается в том, что, болтаясь без дела в баре у Ивана или на улицах Курильска, чувствуешь, как незаметно подступает желание свести счеты с жизнью. Стоило мне переехать из комнаты Богдановых в номер единственного на острове «отеля», и тоска превратилась в расплывчатую бесформенную тень, которая неотступно следовала за мной. Тень проникала в мои сны, она впивалась когтями мне в виски, скребла по нервам. Как только в комнате делалось темно, тень оживала, и мне приходилось спать с зажженным светом.

Помимо меня у старика Эруму собирались молодые ученики. Среди них – Нинин брат Костя. Он останавливался в доме у Эруму и от него ездил в школу в Курильске. Поговаривали, что Мария Григорьевна – дочь давней возлюбленной Эруму. У старика не было детей, и он всячески баловал Костю, который, вполне возможно, приходился ему внуком. Эруму разглядел в Косте шаманские способности и щедро делился с юным учеником мудростью, которой обладал сам.

В молодости Эруму научил охоте один айн с Сахалина, и сейчас, хотя ему было уже за восемьдесят, Эруму продолжал охотиться. Все охотники на острове учились у него. Получалось, что, пользуясь дарами леса, все они следовали традиции айнов. Айны изучали лесную жизнь, подражая медвежьим повадкам. На острове айны уже не жили, но их традиции и медведи остались. Охотники вынуждены были учиться способам выживания в природных условиях острова непосредственно у медведей.

– Медведь – бог, сошедший на землю. Богам, существующим на том свете, нравится жить в нашем мире, вот они иногда и навещают его. Говорят, для них наш остров лучше рая. Боги принимают облик зверя и спускаются к людям. Но, однажды надев на себя звериную шкуру, они больше не могут ее снять. Поэтому, чтобы снова вернуться в рай, им нужна наша помощь. Мы охотимся, снимаем с медведя шкуру, едим его мясо, совершаем обряд и отправляем бога обратно. На острове не осталось тех, кто умеет совершать обряд. В нем заключена магическая сила, и если не выполнять его так, как повелось издревле, сила исчезнет. Нельзя забывать и о молитве. Убитый медведь по своей воле принес себя нам в жертву, нужно заботливо похоронить его, чтобы он не мстил нам.

Старик Эруму убил не один десяток медведей, дома у него лежали медвежьи шкуры, на полке, сделанной из выброшенного на берег дерева, будто на алтаре, стояли медвежьи черепа. Он старался жить по обычаям древних охотников, которые почитали животных и подражали их поведению.

Он говорил:

– Я не боюсь смерти. Все течет, все изменяется. Жизнь рождается из смерти. Засыхающее дерево дает новые побеги, вот так и мертвые служат началом новой жизни.

Если это правда и мне удастся в нее поверить, мое тело, однажды оставшись без души, наверное, сможет найти другую на этом острове.

Старик Эруму повел школьников в лес, я пошел вместе с ними. Мы подолгу разглядывали травы и грибы, на которые указывал старик, запоминая, какие из них съедобные, а какие ядовитые. Одну травку, которая пахла как чеснок, высушив, можно было добавлять в печенье, другую – курить, как табак, от нее становилось веселее на душе. Наверное, первая – черемша, а вторая – конопля. Я узнал, что если сорвать огромный, как зонт, лист белокопытника и срезать ножом черенок, то можно набрать целый стакан воды. Еще меня научили, как этими листьями покрывать крышу. Сломать черенок у основания листа, отделить тонкую кожицу, обмотать ею ветки, служащие остовом крыши, а листья разложить как черепицу. Теперь я стал частенько валяться под самодельным навесом, прислушиваясь к лесным звукам.

Костя лежал со мной рядом, и я видел в нем самого себя в детстве. Я вспомнил, как в детские годы я соорудил домик из картонок в парке, забрался в него и грезил о любви. Дети учатся справляться с чувствами, убегая из дома. Силой своего воображения они придумывают богов или обряды, которые помогают исполнить их желания и избавляют от страхов. Я поворачивался лицом к стене парка, к которой была приделана горка, и звал умерших отца или мать, надеясь, что они подбодрят меня. Выбегал на берег реки, бросал в нее камешки, смотрел, как сверкает поверхность воды, отражающая лучи закатного солнца. Река уносила с собой мои вздохи, гнев и обиды.

Человек строит свою жизнь с верой во что-то. В детстве – в отца и мать, в юности – в дружбу. Он горячо увлекается спортом, музыкой или любимыми исполнителями. Позже хочет посвятить себя политике, управлению обществом, науке или заняться самосовершенствованием. Я когда-то строил свою жизнь, веря в любимую. Пел голосом неземной женщины только для того, чтобы на меня обратила внимание та, которую люблю. Эта память о прошлой жизни до сих пор бередит мою душу. В тот миг, когда моя любимая стала супругой будущего императора, я умер. Потеряв то, во что веришь, лишаешься души. Ведь душа живет благодаря вере. Наверняка и безграничная тоска, неотступно следующая за мной, – свидетельство моего краха.

Старик Эруму пробормотал, ни к кому не обращаясь:

– И животные и даже растения поддерживают нашу жизнь, принося себя в жертву. Вот и нам нужно у них поучиться.

Пока я обдумывал смысл его слов, на душе неожиданно полегчало. Вот оно что! Я приехал на остров вернуть потерянную веру. А моя беспредельная тоска – испытание, пройдя которое я смогу возродить то, что потерял.

Старик Эруму закрыл глаза, вспоминая о женщине, которую любил когда-то:

– Хорошо ли ей на том свете? Не забыла ли она обо мне? Вот бы умереть во сне, лежа здесь, под навесом из листьев. А лес заберет меня обратно.

11

Поискав, что вынесло на берег сегодня (это превратилось в мое повседневное занятие), и не найдя ничего интересного, я вернулся в «отель» и начал писать письмо-отчет. Ко мне заглянул Костя. Он тоже после уроков бродил по берегу и пришел похвастаться своей находкой. Я посмотрел, что он прячет за спиной, и невольно прищелкнул языком от удивления. Я спросил, знает ли он, что это такое. Костя прикинулся знатоком:

– Вывеска японского магазина, да?

Я объяснил ему: