Любовь на Итурупе

– Хочу город посмотреть, – говорю я.

От огней, которые я увидел вчера вечером с лодки, веяло тоской. Я надеялся, что днем атмосфера тут поживее, но за колдобинами дороги с засохшей колеей от грузовиков, никакого оживления не наблюдалось. Мы тряслись по серпантину то вверх, то вниз, и взгляд невольно останавливался на черных силуэтах сопок, на густых хвойных лесах, окутанных туманом, на сером цементном небе. Когда машина подъехала к рядам деревянных домишек, выкрашенных в бурый цвет, водитель сказал:

– Вот и город.

Действительно, там стояли столбы с натянутыми между ними электрическими проводами. Людей не было видно, даже мусора нигде не накидано.

Я спросил, нет ли у них какой-нибудь оживленной улицы, где все собираются. Водитель остановил микроавтобус на перекрестке, закурил:

– Здесь центр города.

Я решил подыграть его шутке. Вышел из машины, опять попал в лужу и промочил ноги. Иван зашептал мне на ухо:

– Это самая оживленная улица.

Наверное, и луж тут полно, потому что это центр города.

Издалека доносился гул, не похожий на шум набегающих волн – это были скорее раскаты грома или крики ярости, чем успокаивающий душу шум прибоя. Жители острова постоянно прислушиваются к этому пугающему грохоту.

Оживленный квартал был бесцветным. Когда-то ярко-красные и голубые краски выцвели; казалось, что смотришь на черно-белую видовую фотографию.

– Это универмаг, здесь дискотека, а тут продуктовый магазин, – объяснял Иван, показывая пальцем на заброшенные развалюхи, которые ничем не отличались друг от друга.

Я зашел в продуктовый магазин. Иван со мной. На полках лежали малюсенькие яблоки, хлеб, стояли банки с консервами, мука, бутылки с соком неаппетитного вида. На острове каждого кормило свое хозяйство. Все, что здесь продавалось, кроме хлеба, считалось деликатесами, которые привозили издалека. Меня спросили, что я хочу купить, я сказал:

– Рис.

– Завезут, наверное, в следующем месяце, – последовал беспечный ответ продавца.

– Рис у нас дома есть. – Иван купил хлеба и китайскую тушенку.

Водитель гладил по голове кошку, сидевшую на каменной ограде. Когда я выходил из магазина, навстречу мне вошла женщина с коляской. На ребенке – ярко-красная шапка, она бросалась в глаза. Мы заглянули и в другие магазины, везде царила зимняя спячка. Книжный магазин не работал уже два года. Я спросил:

– А что делать тем, кому хочется почитать?

– Заглянуть к хозяину, взять у него ключ, найти книгу, какую хочешь, а потом передать ему продукты, – ответил Иван.

Затем мы поехали на рыбозавод. Водитель сказал:

– Люди живут на острове, потому что горбуша приходит сюда на нерест.

Сейчас как раз начался сезон, и на рыбоводном заводе брали самцов, собирали у них молоки, раздражая зону вокруг задних плавников, и оплодотворяли собранную в тазы икру. Студенты рыбного института, с которыми я познакомился на теплоходе, увлеченно работали. Заметив меня, они приветливо помахали руками. Около закрытого шлюза выстроилась очередь из рыб, идущих на нерест. Ивану не терпелось чем-нибудь заняться, он лег на живот, сунул руку в воду, придирчиво выбрал самца горбуши с носом набок и сказал:

– Съедим на обед.

Меня повезли к морю, неподалеку от города. У самого берега на боку лежало занесенное песком потерпевшее кораблекрушение судно, превратившееся в груду ржавого железа. Вдали виднелось лежбище сивучей. Рядом стояли две бетонные емкости; из черного шланга била горячая вода. Баня под открытым небом с видом на Охотское море была любимым местом отдыха военных и рыбаков. Пока мы с водителем плескались в бане, Иван набрал на берегу деревяшек и разжег костер. Он завернул горбушу в листья белокопытника – когда он успел сорвать их? – окунул ее в морскую воду и запек на углях.

Рыба была готова, все оживились. Началось застолье по-русски. От звуков прибоя на душе становится тоскливо – значит, нужно выпить. Водка еще сильнее бередит сердечные раны, крики чаек похожи на человеческие стоны.

– И как им удается жить среди такой тоски? – бормотал я, переводя взгляд с одного на другого. Они равнодушно набивали рот горбушей, шмыгали носами, кидали рыбьи глаза чайкам, выпрашивавшим еду. Мне хотелось разговорить их, и я спросил, используя все свои знания русского языка:

– Почему вы живете на этом острове?

Водитель коряво переводил на английский ответ вана:

– Я здесь с восемьдесят пятого года. Раньше жил в Новосибирске. Здесь теплее, чем в Сибири. В Москве я ни разу не был. Америка ближе. Ты бывал там? На корабле плавал? На военной базе в заливе Касатка стоят МиГи-21. На МиГе до Америки – рукой подать. Правда, они толком и не летают. На острове много военных, но они просто живут здесь – вот тебе и служба. Живут и зарплату получают. Условия тут суровые, но зарплата лучше, чем в других местах. Только деньги тратить не на что. Да их теперь и не платят никому. Все равно воевать здесь никто не собирается. «Калашниковых» хватает, но стреляют из них разве что по уткам.

Слушая бессвязный рассказ Ивана, я подумал, что он бывший военный, но ошибся. Я еще раз спросил его:

– Так зачем ты приехал на остров?

– Я приехал строить дома. Построил и стал здесь жить. Получаю пенсию. Дел много. Картошку сажаю, свиней откармливаю, бар держу, крабов ловлю, старикам помогаю. Все про остров знаю. Спроси у меня про любого, кто здесь живет. Давай еще по одной? Вид у тебя какой-то тоскливый. По сравнению с Токио тут для тебя все равно что Марс. Меня тоже поначалу такая тоска брала, хоть вой. Жалел ужасно, что сюда приехал. Но и на Марсе цветут цветы, растут грибы и ягоды. Здесь я встретился с Катей. Она тоже тосковала. Мы решили, что сообща с тоской полегче справиться будет, и поженились. Родили двоих детей. Увеличили численность населения. Ты спросил, почему я здесь живу? Все очень просто. Если мы отсюда уедем, остров станет необитаемым.

Слушая бесконечную историю Ивана, я вспомнил о Нине, провожавшей меня в путь. Она говорила, что когда-нибудь вернется на остров.

– На Сахалине я познакомился с девушкой по имени Нина. Она в гостинице работает. Не знаешь ее?

Иван мрачно сказал:

– Знаю, – и, переглянувшись с водителем, заржал, как будто речь шла о девице легкого поведения.

– Где живет ее мать? Нина попросила меня кое-что передать ей.

– Так ты Нинин приятель? – В голосе водителя послышалась насмешка.

Повисла многозначительная тишина, я тоже замолчал.

– Если хочешь с ее матерью встретиться, я могу это устроить, только смотри, как бы она тебя не сглазила, – проворчал Иван.

Я не очень хорошо понял, что он имел в виду, но было ясно: Иван побаивается Нининой матери.

7

Я не знаю, приедешь ли ты когда-нибудь на этот остров. Наверное, меня уже здесь не будет, но мне бы хотелось организовать тебе встречу так, чтобы жители с радостью приветствовали тебя. Наверное, они расскажут о чудаковатом японце, который когда-то жил здесь. И тогда ты узнаешь, что я тут делал.

На острове везде бьют горячие ключи. Еще есть баня под открытым небом, с видом на Охотское море, и сауна; жители приезжают сюда поправить здоровье; далеко в горах, куда можно добраться только на вездеходе, течет река, берущая начало из горячего источника. Приехать на источник пообщаться или собраться и выпить в баре – вот и весь досуг на острове.

Прошло десять дней, с тех пор как я приехал сюда, но я все еще выделяюсь среди местных жителей. Может быть, потому, что народу здесь мало, любой посторонний привлекает к себе внимание. Здесь не так, как на южных островах: вид у людей суровый, брови нахмурены. Дело не в том, что они настроены враждебно, просто хотят знать, зачем я приехал к ним. Приветливая улыбка действует на них обезоруживающе.

Жизнь на острове совсем не назовешь легкой и приятной. Нужно самому заботиться о многом, скучать не приходится. Под северным небом с тяжело нависшими серыми тучами – умиротворяющий сельский пейзаж, но он совсем не похож на ту природу, к которой мы привыкли с детских лет. Вместо улыбающихся продавцов, трехцветных светофоров, ярко освещенных улиц, парков с горками и качелями здесь царство безбрежной меланхолии. И только тот, кто следует ее законам, получает право жить на острове.

Я предпочитаю не говорить об этом, но мне грустно и тоскливо. Задумываюсь о подлинном смысле своих слов, и в груди все сжимается. Если у меланхолии есть родина, то наверняка это или заледеневшие северные земли, или острова в северных океанах, где дуют пронизывающие холодные ветра. Должно быть, меланхолия проникла и в сердца первых поселенцев острова. Наверное, они считали ее наваждением, кознями злых духов, овладевших их душами. Если бы лучи солнца осветили их лица, им стало бы немного веселее. Но под этим цементным небом кажется, что ты превратился в дальтоника. Все, на что падает твой взгляд, выглядит выцветшим и блеклым, ты различаешь только черно-белые оттенки, свет и тень. Тебе чудится, что сам ты медленно каменеешь.

Каждый день я хожу в единственный на острове бар, чтобы пережить еще один нескончаемый вечер. У бара нет названия, все просто говорят: «Пошли в бар» – и понимают друг друга. Это угрюмое место, лишенное блеска и роскоши, где можно разве что обменяться слухами. И это понятно. Посетители приходят сюда избавиться от своей тоски. Пусть здесь нет изысканности, зато есть тепло, есть цвет. Тут не устраивают красивых церемоний, не играют в игры. Вместо столов и стульев – бочки, принесенные приливом, и металлические канистры. Сюда приходят пить. Водку разливают не в стеклянные стаканы, а в пластмассовые кружки для зубных щеток, чтобы не разбились во время драки. По очереди говорят тосты. Я всегда пью один, в дальнем зале, где свален принесенный приливом хлам. Потягиваю водку на смородине, травах или малине и надеюсь, что остальные с пониманием отнесутся к моему одиночеству. Рыбаки и военные хорошо знают друг друга, говорить им не о чем, они сидят, уставившись в пустоту, и бормочут, ни к кому не обращаясь: «Я тоже хочу машину», или: «Был бы горбушей – уплыл бы куда глаза глядят».

Мой ежедневный рацион – рыба с картошкой. Горбуша здесь основная еда. Каждый день молюсь на ее морду. Спрашиваю:

– Что у нас сегодня на обед?

– Уха.

И позавчера была уха. И вчера тоже.

Уха, или суп из горбуши, – коронное блюдо на острове. Режут рыбу крупными кусками и варят с картошкой, укропом, квашеной капустой, добавляют соль и водку. Я ем ее каждый день, так что уже запомнил, как готовить. В этом супе столько всего намешано, что он идет и как салат, и как суп, и как второе. О правильном питании лучше не вспоминать. Все, включая водку, – местного производства. Вкусу ухи своеобразный, но съедаешь ее всю. Блюдо, которым питаешься каждый день, и не должно обладать ярким вкусом – это не деликатес, вызывающий восторженные стоны, и не отрава, от которой тошнит.

Старик Эруму, который знает про остров все, говорит, что горбуша на языке айнов называется «чипэ», что значит еда. Я спросил старика, откуда взялось его имя, не похожее на русские имена; оказалось, по-айнски оно означает «мышь». Бабушка Эруму из айнов, а он не умеет говорить на айнском языке. Но, хотя ему уже за восемьдесят, он хорошо помнит, чему его учила бабушка. Настоящий кладезь мудрости для жителей острова, которые сами заботятся о своем пропитании. Я тоже решил поучиться уму-разуму у старика Эруму.

Вообще-то, если задуматься, этот остров не японский и нерусский, изначально здесь жили айны. Остров покрыт зарослями низкого бамбука и хвойными лесами, действующие вулканы без устали выбрасывают клубы дыма, вокруг разбросаны озера, рельефразнообразный, берег исчерчен бухтами и заливами, отвесные скалы и рифы сменяются пляжами, усыпанными галькой. Леса, которых не касалась рука человека. Нетронутый пейзаж, такой же, каким четыре тысячи лет назад любовались переселившиеся на остров предки айнов.

Меня не раз предупреждали: не ходи в лес в одиночку. Хорошо, если водишь дружбу с медведицей. Иначе разорвет на куски – говорили всерьез. В здешних лесах водятся бурые медведи, зайцы, соболя, на озерах и в бухтах – дикие утки и гуси, на скалах вьют гнезда бакланы, чайки и моевки. Летом постоянно дуют ветры с Тихого океана и Охотского моря, зимой – из Сибири. Иногда, пролетая через Японию, заглядывают тайфуны, рожденные в тропиках. Бамбуковые заросли и хвойные леса острова точно так же шумят от ветра, который приносят тропические атмосферные фронты, как и благородный лес, в котором живешь ты. Я жду не дождусь тайфуна, который принесет мне твой голос. Нашепчи тайфуну, если он набросится на столицу, весточку для меня, и я услышу твой шепот даже среди безумных бушующих ветров и ливней.

Что ж, на этом заканчиваю сегодняшний вечерний отчет для тебя.

8

По совету Ивана я решил нанести визит вежливости главе администрации острова. Замысел был прост: продемонстрировав главному человеку на острове свою благонадежность, я надеялся на некоторое улучшение жизненных условий. Я вошел в его кабинет – навстречу мне вышел мужчина, похоже, мой ровесник, с детским выражением лица. Он бегло говорил по-английски, хотя и с русским раскатистым «р».

– Андрей, глава администрации. – Он пожал мне руку.

Я не знал, о чем с ним говорить, но он сам поделился со мной проблемами управления, упомянул о погоде, затронул светские темы – короче, щебетал без остановки, пытаясь между тем выяснить, чего же я хочу.

– В последнее время объемы экономической помощи из Японии сокращаются. Вы, вероятно, заметили, что оборудование в порту сильно устарело. Неужели ничего нельзя сделать?

Смысл его жалоб был понятен, но я-то тут при чем?

– Этот остров что для россиян, что для японцев находится на краю земли. Вы приехали изучать растения, да?

– Да, я занимаюсь исследованием съедобных полевых трав.

– Здешняя флора мало отличается от флоры Хоккайдо. В давние времена местные жители научились у японцев употреблять в пишу папоротник и белокопытник После войны японцы и русские жили вместе, хотя и недолго. Кстати, а почему вы интересуетесь съедобными травами?

– Просто я люблю траву.

Глава администрации расхохотался. Я тоже посмеялся с ним за компанию, но, похоже, ему не понравилось мое непочтительное поведение. Он натянуто улыбнулся, и разговор мгновенно превратился в допрос.

– Мы впервые принимаем на острове такого гостя, как вы, поэтому хотелось бы о многом спросить вас. Каковы ваши цели?

– Японцы мало знают об этом острове. Я хотел бы рассказать одному человеку о том, чем питаются жители острова, чем зарабатывают себе на жизнь, как отдыхают.

– Кому вы хотите это рассказать? Кто ваш работодатель?

– Никто не поручал мне эту работу, я выбрал ее по собственной воле. Просто я отправляю по электронной почте письма своей любимой, с которой мы расстались.

– Зачем вы ей пишете?

– Зачем? Не знаю. Наверное, никак не могу перестать думать о ней.

– Интересные вещи вы говорите. А можно спросить о ваших политических убеждениях? Как по-вашему, Курильские острова следует отдать Японии?

– Я полагаю, нужно сделать так, чтобы все, кто хочет здесь жить, получили бы такую возможность. Так же, как на Южном полюсе.

– То есть нет необходимости в том, чтобы острова принадлежали Японии?

– Наверное, возможны варианты: совместное управление или передача территории под контроль ООН. В любом случае мне бы хотелось, чтобы острова всегда оставались мирными. А для этого не нужно сеять семена раздора. Я здесь, чтобы на личном уровне установить доверительные отношения с жителями острова.

– Вы хотели бы жить здесь?

– А смог бы?

Глава администрации, не вставая со стула, выпрямил спину, вздохнул с улыбкой и вынес свой вердикт:

– Вы задаете сложные вопросы. Я родом из Сибири, и для меня климат на острове – теплый, но японцу, должно быть, покажется суровым. Сахалин и Курильские острова находятся не в таких уж северных широтах, но здесь совсем не жарко. Виновато холодное течение. Если бы здесь, как в Европе, проходило теплое течение, остров превратился бы в курорт. Вы странный человек – по собственной воле хотите жить в этих краях. В вас течет кровь айнов?

– Наверное, нет. Но мои предки много путешествовали. Вот и я понял, что наконец оказался там, куда вела меня жизнь.

– Звучит загадочно. Надо бы спросить у Марии Григорьевны.

Я поинтересовался, о ком это вдруг вспомнил глава администрации.

– Ну, если хотите, она шаманка, – проворчал Андрей.

– Шаманка?

– Говорят, она общается с мертвыми. Жители острова сторонятся ее. Слишком уж мрачны ее предсказания.

Мать Нины, которой я должен был передать весточку от дочери. У меня появился еще один повод встретиться с ней.

9

Мария Григорьевна жила вместе с сыном в поселке Буревестник на берегу Тихого океана, в заливе Касатка. На противоположной части острова, со стороны Охотского моря – Курильск. До Буревестника час езды по колдобинам. На этот раз за мной заехал «Кокусай коцу», с которым мы вместе прибыли на остров. С Сахалина прилетал самолет, и на обратном пути водитель собирался взять пассажиров. Никаких дел у меня не было, и я хотел, передав Марии Григорьевне сообщение от Нины, сразу же вернуться домой. Такси хранило в себе атмосферу Токио. На стекло приклеена надпись: «Ночью и ранним утром – наценка 30 %». В салоне еще витали запахи геля для волос и табачного дыма.

По дороге нам встретился грузовик с солдатами, больше ни людей, ни медведей мы не видели. Залив Касатка, или Хитокаппу, выходил в Тихий океан, удобное место для порта – и японцы и русские размещали здесь военные базы. Суда Объединенного флота, когда-то атаковавшие Пёрл-Харбор, тоже стояли здесь. Кроме того, залив Касатка славился крабами; чтобы свести концы с концами, военные ловили крабов и отправляли их в Японию, – поведал мне водитель «Кокусай копу», хотя я его об этом не спрашивал. Он даже рассказал, что заправляет контрабандой крабов Миша с золотыми зубами. Тот самый Миша, который проверял у меня документы в порту. Похоже, весь остров знает, чем он промышляет.

Берег речки размыло, и деревянный мост обвалился. Машина поехала вброд, выбирая, где помельче. Всю дорогу я сидел, крепко сжав зубы, чтобы случайно не прикусить себе язык, – даже челюсти заболели. Наконец «Кокусай коцу» выехал на берег залива и помчался вдоль кромки волн. Песок, пропитанный морской водой, был твердый и утрамбованный. Самая хорошая дорога на острове, природный хайвей, без ям и колдобин. У привыкшего к столичному асфальту такси началась вторая жизнь, жестокая и напряженная. У моря лежали красно-коричневые скелеты погибших кораблей, выброшенные на берег тайфуном. Когда-то этот пляж, ставший кладбищем кораблей, называли лучшим пляжем на побережье.

– Приехали, – разбудил меня голос водителя.

Открылась автоматическая дверь. Вокруг заросли бамбука, домов не видно.

– А где же дом? – Я удивленно посмотрел на водителя, он показал пальцем на холм. Там стоял бревенчатый домик с треугольной крышей, похожий на горную хижину.

– Что у тебя за дело к старой ведьме? Или ты на ее дочку глаз положил?

Похоже, такая непосредственная манера общения считалась на острове абсолютно естественной. Я буркнул по-японски:

– Волков бояться… – и полез на холм, поросший бамбуком.