Красивые души

2.4

Хотя и казалось, что бабушка ничего не делает, но именно она была той осью, вокруг которой вращалась жизнь семьи Токива. После ее смерти в доме Токива наступил разлад. Отец организовал благотворительный фонд, за счет компании стал оказывать поддержку пианистам и певцам, особенно ему полюбилась одна певица – сопрано. Мать пустилась во все тяжкие. Небрежность Мамору в управлении компанией только увеличивала дефицит бюджета. Каждую ночь он шлялся по кабакам Гиндзы, разгоняя тоску. Каору стремился поскорее вернуться в Америку. Я же пыталась его остановить. Фудзико на самом деле превратилась в мою соперницу. Я уже не могла спокойно отпустить к ней Каору, как полгода назад, и готова была на все, что угодно, лишь бы он остался рядом со мной.

Отчеты Андзю заставили Сигэру думать, что Каору связался с дурной компанией, заразился странным фатализмом и ведет разрушительную жизнь панк-музыканта. Андзю тонко пользовалась отцовскими заблуждениями. Ее игра была задумана так, чтобы убедить отца в том, что от возвращения Каору в Нью-Йорк пользы не будет. Отец легко попался на ее удочку.

Однажды Сигэру неожиданно позвал Каору пойти с ним пообедать. Когда Каору пришел в указанный отцом ресторан традиционной кухни, его проводили в кабинет, заказанный на имя отца. Там его ждала женщина лет тридцати, назвавшаяся Ёсино Хосокавой. Каору полагал, что ему предстоит серьезный разговор наедине с отцом о будущем семьи Токива, но, кажется, у отца были совсем другие планы. Женщина показалась Каору похожей на девочку, певшую в детской передаче, которую он смотрел, когда был маленьким. Они представились друг другу, и Каору понял, что женщина – певица-сопрано, которой покровительствует его отец. Первое впечатление оказалось правильным: она действительно занималась музыкой. Чтобы скоротать время до прихода отца, Каору стал рассказывать, как он жил в Нью-Йорке и учился вокалу у оставившей сцену меццо-сопрано. Женщина улыбалась и слушала Каору, не сводя с него глаз. Наверняка улыбка не сходила с ее лица и в те мгновенья, когда отец грузил ее своими теориями. Каору решил выяснить до прихода отца, зачем тот устроил ему встречу с Ёсино Хосокавой, и спросил:

– Отец рассказывал вам какие-нибудь занятные истории?

– Занятные истории?

– О том, что я сын его умершего друга, о том, что моя родная мать была любовницей отца?

– Нет. А это правда?

– Да. Могу поклясться.

– Господин Токива просто попросил меня встретиться со своим младшим сыном.

– Ах вот как? Я сказал вам правду. Теперь, если вы не против, ваша очередь. Вы любовница отца?

Наверное, он застал ее врасплох, улыбка Ёсино Хосокавы застыла, глаза забегали. Каору пристально смотрел ей в рот, наслаждаясь тем, как меняется выражение ее лица. Пытаясь дать отпор наблюдавшему за ней Каору, она сказала:

– Какой ты жестокий, – и перешла в наступление: – А если бы я сказала: любовница, это бы шокировало тебя?

– Нет. Но знакомить любовницу со своим сыном – опасное дело. Отец, видимо, уверен, что я не треплюсь понапрасну. С братом он тебя вряд ли бы познакомил. Я могу сидеть здесь с тобой, потому что я не родной ему сын. Если отец тебя любит, может быть, ты родишь ему такого ребенка, как я. Вот он и хотел показать тебе образец, не так ли?

– Ты совсем молод, но можешь прочитать, что на сердце у человека.

– Я давно наблюдаю за отцом.

– Я ненавижу слово «любовница». Наверное, и твоя мать тоже его не любила.

– Музыкантам нужны меценаты. Мой родной отец тоже был музыкантом, так что мне хорошо это понятно.

– Ты тоже станешь музыкантом? Господин Токива надеялся, что мы с тобой найдем общий язык В некотором смысле у нас неплохо получается, правда?

Пока они обменивались улыбками, пытаясь догадаться, что скрывает маска любезности на лице собеседника, пришел Сигэру.

– О, да вы тут не скучаете. – Он ошибочно истолковал ситуацию в свою пользу.

Ёсино Хосокава не страдала отсутствием аппетита. Глядя на нее, можно было согласиться, что хорошо поесть – второе призвание оперных певиц. Сигэру явно наслаждался буйным аппетитом Ёсино Хосокавы. Несомненно, Сигэру привлекали женщины, являвшиеся полной противоположностью его супруге Амико. Он любил большую грудь Ёсино, его воодушевляла ее веселость, иногда переходящая в сумасбродство, поражал ее аппетит, она будто собиралась съесть все, что было в ресторане. Его супруга Амико не обладала ни одной из этих черт.

Во время еды Сигэру неожиданно заявил:

– Каору, ты больше не поедешь в Нью-Йорк. В доме Токива не любят фаталистов и игроков. Возвращайся в институт, чтобы получить хотя бы минимальное образование. Ты нужен семье Токива. Я не говорю тебе: бросай петь. Уроки вокала можно брать и в Токио. Я попрошу госпожу Ёсино заняться с тобой. А если хочешь, можешь учиться у ее преподавателя. Путь музыканта не закрыт для тебя, но необходимо застраховаться от случайностей. Откровенно говоря, мне бы хотелось, чтобы ты поработал в «Токива Сёдзи».

«А, вот оно что», – подумал Каору. Пользуясь стереотипами отцовских наставлений, Сигэру пытался отвести от себя любые подозрения, превратив свою любовницу в преподавателя по вокалу для Каору, и заодно отвлечь его от возвращения в Нью-Йорк, подкупив привилегиями второго сына семьи Токива. Что можно было ответить на это? Посмотрев в лицо Ёсино, Каору решил не церемониться:

– Я никому не скажу о твоей любовнице. А ты не станешь мешать моему возвращению в Нью-Йорк. Как тебе такое предложение?

Противник был не из легких. Именно поэтому нужно бить прямо в лоб. Однако Сигэру ответил так, будто предвидел реакцию Каору:

– Сделки не будет. Я никому не изменяю с любовницей.

Каору бросил взгляд на Ёсино: как она воспримет слова Сигэру, притворявшегося невинным ягненком. Она, похоже, была готова подтвердить эту ложь:

– Да, он никому не изменяет.

– Хорошо. Тогда я расскажу маме о нашей сегодняшней встрече, да?

– Не терплю шантажа. Ты понял меня? Я не собираюсь платить за твое молчание. Хочешь вернуться в Нью-Йорк – пожалуйста. Но мне придется предупредить отца Асакавы, чтобы тот позаботился, как бы ты не встретился с его дочерью. Мамору мне все рассказал. Хочешь пойти примаком в семью Асакавы? Если это правда, то мне грустно. Чем я занимался все эти годы? Воспитывал тебя для того, чтобы тебе в голову пришли подобные мысли?

Каору молчал. Что он мог ответить на эти слова, в которых слышалось: ты наплевал нам в душу? К тому же угрозы Сигэру не напугали его, а, наоборот, помогли ему накопить в себе злость. Какой вред Сигэру могли принести их отношения с Фудзико? Его слова – не более чем необоснованные упреки.

«Какая разница, что случится с домом Токива? Я все равно не останусь Каору Токивой. Когда-нибудь я опять буду Каору Нодой».

Ничего не говоря вслух, Каору склонил голову перед Сигэру. Когда он вновь поднял глаза, он увидел улыбку Ёсино Хосокавы. Почему-то ее лицо показалось Каору похожим на лицо его матери Кирико, которая улыбалась ему, сощурив глаза от яркого закатного солнца. Хотя Ёсино ни обликом, ни жестами, ни движениями не была похожа на его мать, она напоминала ее своей улыбкой. Вот почему Сигэру из всех кандидаток в любовницы выбрал именно Ёсино, подумалось Каору.

Говорят, многие мужчины выбирают себе новых любовниц, до мельчайших черт похожих на тех, кого они любили когда-то. Может быть, подобные пристрастия с рождения впечатаны в их подсознание? Проведя десять лет в поисках улыбки умершей любовницы, Сигэру в конце концов набрел на Ёсино Хосокаву. И у него, и у сына умершей любовницы возникал в сознании один и тот же образ.

2.5

Со смертью бабушки ранее не заметный никому разлад между супругами стал очевидным для всех.

Амико не забыла, как десять с лишним лет назад ее муж регулярно наведывался к матери Каору Кирико. Он и Каору привел в дом Токива, исполняя долг перед умершей любовницей. С тех самых пор Амико напряженно ждала дня возвращения всех долгов мужа. Но муж делал вид, что никому ничего не должен, и невозмутимо продолжал увеличивать долг. Спасаясь бегством от семьи, Сигэру стал спонсором молодой сопрано, чья популярность росла, и проводил дни и ночи напролет в ее квартире, которую он же и предоставил ей для занятий вокалом. Как бы он ни скрывал связь на стороне, его жена Амико обо всем догадывалась. За умелой демагогией муж прятал правду о том, что происходило вне дома, вычеркнув из своего лексикона слово «любовница».

Двадцать пять лет, прошедших после свадьбы, от Амико требовалось быть примерной женой и мудрой матерью и при этом терпеть вечный домашний арест. Что удивительного, если она наконец поддастся соблазну? Амико смотрела на себя в зеркало и думала: каждая ее морщинка в уголках глаз или на шее станет поводом для мести мужу. Свалив на жену всю ответственность за воспитание детей и без тени сомнения решив, что забота о доме целиком лежит на женщине, муж, по-видимому, и не собирался возвращать жене долги. В таком случае ей ничего не оставалось делать, как отомстить мужу и добиться справедливости, пока он в состоянии ответить за свои поступки. Она живет в доме Токива не для того, чтобы превратиться в старуху.

Амико скоро исполнится пятьдесят. Старые друзья и знакомые отпускали комплименты ее внешности. «С годами ты совсем не меняешься», – говорили они. Но у них просто затуманился взор, и они забыли картины далекого прошлого. С течением времени все одинаково стареют. Поэтому стареющие ровесницы стремятся к элегантной и свободной старости. Приводя в пример восьмидесятилетних старух, которые строят глазки мужчинам, годящимся им в сыновья или внуки, и ждут, когда их соблазнят, они нагло врут, что климакс можно задержать навеки.

Красивое неприятие собственного поражения!

Когда Амико просматривала альбомы со старыми фотографиями, у нее даже дыхание перехватывало – так она, нынешняя, не нравилась себе. Лет тридцать назад ей и в голову не приходило, что когда-нибудь стукнет пятьдесят. А сейчас она не могла представить себя восьмидесятилетней старухой.

Свекровь потеряла память о недавнем прошлом и умерла, вспоминая о любви тех времен, когда ей едва минуло двадцать. Быть может, она постарела слишком рано, даже и не разменяв тридцати. Пятьдесят с лишним лет, с того момента, как ее насильно, против воли, вернули в дом и в общество, она терпела свою долгую старость. И все эти годы именно она, свекровь Амико, служила опорой дому Токива и поддерживала его репутацию в обществе. Все в доме Токива подчинялись ее правилам. Теперь, что бы ни делала Амико, осуждать ее было некому. Да и воспоминаний о любви, подобной той, что испытала свекровь, у нее не было. Ее кровавый источник загустел и застоялся.

Амико и раньше ходила в косметический салон, чтобы хоть немного отсрочить свое увядание и заодно пообщаться с подругами. Но в основном из-за того, что от супруги президента компании «Токива Сёдзи» требовалось всегда быть «по-прежнему красивой». Ей нужно было выработать в себе решительность, чтобы вырваться за рамки золотой добродетели, которую она пестовала в себе все эти годы.

Хотя и запоздало, она стала поглощать дамские романы и постигала на их примере, как следует вести себя женщине, жаждущей любви. Никто из членов семьи не заметил, о чем все книги, появившиеся у нее на полке. До сих пор Амико не примеряла на себя роль героини романов. Любовь, о которой писали в книгах, всегда была для нее всего лишь историей из далекого прошлого или сказкой из другого мира. Но эти романы, по крайней мере, льстили сердцам женщин, упивающихся любовью. Любой из них начинался со случайной встречи, послужившей поводом для страстной любви. Амико стала лелеять смутные надежды на этот миг. Она планировала измену, не сомневаясь в своей правоте. Как отчаянно нуждающийся в деньгах мужчина пробует повторить преступление, о котором он узнал из книг или из фильмов, так и она решила отправиться туда, где случайная встреча более вероятна и где к тому же ее присутствие не будет казаться странным. Например, в театр. Или в концертный зал. Или на показ мод. Впрочем, она много раз бывала в подобных местах и знала, что именно там вероятность встретить любовь крайне мала. Посетители тех мест просто не представляли ее в роли своей возлюбленной. Значит, ей следует искать любви там, где можно не скрывать собственной неудовлетворенности.

Клуб для женщин… Может быть, это самое подходящее место, чтобы безопасно наслаждаться играми. Однажды супруга президента строительной компании Кудзираоки позвала ее в такой клуб, где вокруг них увивалось несколько мальчиков. Но только одного из них можно было назвать прирожденным дамским угодником. Остальные – неотесанные мальчишки, которые только и могли, что отпускать непристойные шутки и преувеличенные комплименты. Госпожа Кудзираока успешно справлялась с ролью праздной дамы, но Амико не давали покоя молодые девицы за соседним столиком. Они радовались мгновениям, проведенным в клубе, как лучшим минутам своей жизни, а порой даже презрительно посматривали на дам. Может быть, они делали это в ответ на жалость, которую читали в глазах Амико.

Один не особо популярный клубный мальчик, которому было уже за тридцать, объяснил ей:

– Это девочки из заведений. Такие же, как мы. Они зарабатывают деньги в кабаре или банях и тратят их здесь. Жизнь коротка, цветы опадают быстро. У них всего пять лет в запасе. Поэтому и мы должны ублажать их, как только можем.

Услышав это, Амико стала презирать клубных мальчиков. Худшая разновидность мужчин, они тянули деньги из женщин, уставших потакать мужским желаниям. Однако через год она стала думать, что непопулярный мальчик, слова которого были до сих пор свежи в ее памяти, просто смеялся над ней. Жизнь коротка… Да, ее жизнь была гораздо длиннее и скучнее, чем у тех девиц. Им исполнилось всего по двадцать с небольшим, и, вполне возможно, они вскоре встретят свою старость, как когда-то ее свекровь. Но женщины, в которых бурлит кровавый источник, что бы с ними ни случилось, никогда ни в чем не раскаиваются. Наоборот, они наполняют содержанием свою старость, вновь и вновь проживая опыт прошлого в своем сознании. Амико завидовала им.

Амико раскинула сеть встреч в разных местах столицы. Она выходила из дома в десять утра, будто к открытию магазинов, при полном макияже и во всеоружии. Со стороны казалось, что она увлеклась какой-то новой работой, но на самом деле она пыталась убежать от своего возраста. У нее оставалось всего пять лет в запасе. Тот, кого она встретит, должен стать ее последним возлюбленным.

У нее была подруга, владелица художественной галереи, и Амико стала ходить на выставки, которые та ей рекомендовала. Она же сопровождала Амико на банкетах, которые всегда устраивали по поводу вернисажа.

Когда Андзю обратила внимание на перемены, произошедшие с матерью, та уже приступила к исследованию глубин. Для своих игр с огнем Амико выбрала фотографа не первой молодости. Она увидела его на банкете по случаю открытия фотовыставки портретов женщин за работой. Фотограф тоже выставлял свои снимки, подруга Амико представила их друг другу, и они разговорились. Ей понравились три портрета танцовщиц кабаре: задор идущих на работу и изнеможение возвращающихся домой составляли разительный контраст. Амико поделилась с автором своими впечатлениями: «Вы смотрите на женщин добрым взглядом». Ее очаровала смущенная улыбка фотографа. Тэруо Миядзаки было тридцать пять лет, он был холост и жил в Китидзёдзи.[9] Гордость не позволяла ему заниматься чем попало, и поэтому ему приходилось довольствоваться тремя миллионами иен в год. Каждый вечер он ходил выпивать и гадал по руке молоденьким девушкам.

Владелица галереи нашептала Амико на ухо его краткий словесный портрет. Для супруги ловкого предпринимателя это было то, что надо. Увидев Тэруо Миядзаки, Амико придумала себе образ честного художника, прямо противоположный ловкому предпринимателю.

– Давайте как-нибудь поужинаем вместе.

В ответ на приглашение Тэруо Миядзаки Амико медлить не стала:

– Когда вам удобнее?

2.6

Повседневная жизнь Амико мгновенно засверкала яркими красками. Миядзаки досконально знал все закоулки Синдзюку, где Амико даже случайно не проезжала на машине. Он водил ее в свои любимые китайские рестораны и питейные заведения, приглашал в бары, где любили зависать фотографы, кинорежиссеры, писатели и поэты. Всякий раз, когда Миядзаки открывал перед ней дверь в другой мир, Амико испытывала легкое головокружение. Не везде ей было приятно находиться, но мысль, что сюда не ходит никто из ее близких и знакомых, усиливала ее единоличное наслаждение славой искателя приключений. Все завсегдатаи баров, отирающиеся у прокуренных стен, проявляли неподдельный интерес к спутнице Миядзаки. Ни ее одежда, ни запах духов не вязались с обстановкой тех заведений, где она появлялась, у нее было такое выражение лица, будто за ней кто-то гнался, а Миядзаки спас ее от преследователей. Однажды какой-то мужик лет пятидесяти скользнул по ней взглядом и проворчал, уставившись в пространство:

– Нужно освободить чужих жен, чтобы сохранять спокойствие в обществе. В их руках революция ближайшего будущего. Вы что, не знали?

Миядзаки пояснил Амико, что это великий писатель, от которого совсем недавно сбежала жена.

У Амико голова кругом шла от питейных заведений, в которых они побывали, она совсем опьянела и сказала, что должна вернуться домой до двенадцати. Миядзаки взял ее за руку и спросил, не мешкая:

– Можно, я тебя сфотографирую?

Этот вопрос расставил все по местам, Амико перестала ломать голову над тем, почему Миядзаки позвал ее, и с легкостью согласилась. К тому же у нее возник повод к новой встрече.

Теперь пришел черед Амико ответить благодарностью Миядзаки, он, хотя и был небогат, оплатил счет, заявив: здесь моя территория. Она позвала его во французский ресторан. Исключила те, хозяин которых знал бы ее в лицо, и выбрала бистро в жилом квартале на окраине города.

– Я хочу снять тебя настоящую, – сказал Миядзаки.

– Настоящую? Да я и сама себя такой не видела, как же я смогу это показать? – ответила Амико.

– Ты исполнила свой долг и стала свободной. Свобода освещает твое лицо. Ее-то я и хочу запечатлеть.

Наверное, талант фотографа проявляется в интуитивной способности за одно мгновение разглядеть душу собеседника. Амико растерялась, а Миядзаки тотчас перешел в наступление:

– Мне нравится разговаривать с тобой. Молодые женщины не интересуются ничем, кроме себя. А ты свободна даже от себя самой. Я нажму на кнопку затвора и непременно поймаю твое подсознание. Неужели тебе не хочется посмотреть?

Даже подсознание можно заснять – страшно становится. Но если оно обещает ей увлекательную старость, то это притягивает.

– Что я должна сделать?

– Доверься мне. Моя квартира, хотя в ней и очень душно, оборудована под студию. Никто нас не увидит. Если тебе хочется место поопрятнее, я сниму номер в гостинице. Скажи, где тебе проще расслабиться.

– Да где угодно.

Амико пыталась скрыть за развязной манерой свои надежды и беспокойство по поводу связи с Миядзаки. После еды Миядзаки заказал бутылку холодного шампанского, взял ее и поторопил Амико:

– Ну, пошли?

Он постоял на улице, пока Амико оплачивала ужин и шампанское, увлек ее в поджидавшее такси и сказал водителю: «Китидзёдзи». Это название, созвучное слову «дзёдзи» – «любовные утехи», пробудило в Амико предвкушение того, что, возможно, ждет ее сегодняшней ночью.

Миядзаки жил на втором этаже блочного дома. Маленькая кухонька служила заодно кладовой; в глубине квартиры, в комнате с дощатым полом, не было ничего, кроме штатива, стула и металлической кровати. Наверное, такая скудная обстановка позволяла совместить спальню и студию. Запах свежевыстиранного белья смешивался с химическим запахом лимонного ароматизатора. Миядзаки сказал Амико, что она может не разуваться, открыл шампанское, разлил его в чайные кружки и предложил выпить. Вместо того чтобы включить музыку, он стал напевать себе под нос, закрепил камеру на штативе, опустил задник, включил освещение. В комнате сразу стало светло, как днем.

– Так, садись сюда и смотри в камеру.

Амико чувствовала себя скованно, словно ей предстояло фотографироваться на документы, но стоявший по ту сторону камеры Миядзаки стал безумно разговорчив, он не только избавлял Амико от стеснения, но и пытался внушить ей, что нужно делать.

– О-о-о, какая ты красивая! Посмотри на камеру холодным взглядом. Будто ты меня презираешь. Вот так. Не смущайся. Если я тебя не устраиваю, можешь представить, что смотришь на кого-нибудь из тех, кого ненавидишь. А теперь вздохни. Глубже. Не фокусируйся ни на чем, смотри вдаль. Ты хоронишь прошлое вместе со вздохом. Отлично. Получилось шикарное отчаяние. А теперь положи ногу на ногу. Икры повыше. Хорошенькие ножки. Щиколотки тонкие. Покажи колени. Не стесняйся. Поддержи голову руками. Спина прямая, прогнись в пояснице и посмотри на камеру понежнее. Подбородок немного вниз. Да, вот так. Улыбнись. Одними губами. Поморгай медленно. Какая ты сексуальная – сил нет! И морщинки в уголках глаз такие милые. Амико… Расстегни еще одну пуговку на блузке.

Миядзаки закончил съемку и опустился на кровать, он вспотел. Амико села рядом и вытерла его лоб носовым платком. Миядзаки посмотрел вдаль, рассеянно пробормотал:

– Как хорошо пахнет.

Она налила ему шампанского, он выпил залпом, посмотрел на нее исподлобья и сказал:

– Подари мне свой платок.

Через мгновение он обнял ее, говоря:

– Подари мне свои губы, подари мне свою грудь!

Амико была готова отдать Миядзаки все, чего бы он ни пожелал. Она привыкла и к неуютной комнате, и к лимонному запаху ароматизатора.

Когда Миядзаки расстегнул ее блузку и стал гладить грудь, Амико почему-то, посмотрев на его лицо, представила Каору. В это мгновение она поняла, что скорее всего думает о Каору как о мужчине, а не как о сыне. Он никогда не знал ее груди. Амико энергично заморгала, прогнала образ Каору, засевший у нее в сознании, и сказала Миядзаки, который прикасался губами к ее груди:

– Выключи свет. Пусть будет темно. Так темно, что не отличишь, открыты глаза или закрыты.

Любовные утехи в студии Миядзаки прорвали плотину в сердце Амико, и в ней забился, забурлил кровавый источник. Радость мщения была сильнее, чем чувство вины перед мужем. Ведь и Сигэру когда-то предавался любовным утехам в простеньком доме на другом берегу реки, где жила мать Каору. Прошло десять с лишним лет, и его жена в комнате такой же простенькой квартирки – разве что находилась она в другом месте – принимала ласки фотографа на пятнадцать лет моложе ее. Впервые за эти двадцать пять лет Амико обрела свободу повернуться спиной к дому Токива, свободу предать мужа.

– Спасибо. Ты помог мне освободиться от своей фамилии, – сказала она, но предать оказалось так легко и просто, что ей стало страшно. Чтобы прогнать страх, она натянуто улыбнулась и удивилась самой себе.