Красивые души

1.7

– Ты не ошибся в выборе любимого человека? Уверен, что она тебе подходит?

Только господин Маккарам мог задавать такие вопросы Каору, в то время как тот, мысленно возвращаясь снова и снова в объятия Фудзико, собирался начать новую жизнь. Каору даже удавалось возражать: если кто и ошибается, так это господин Маккарам. Но его собеседник слишком ловко манипулировал псевдологическими утверждениями, и Каору начинали мучить сомнения. Все, что Каору принимал от господина Маккарама: и комната в его квартире, и лекции в университете, и театральная сцена – было ловушкой, цель которой одна – заставить Каору принять его любовь.

– Почему вы так думаете? Разве вы знаете Фудзико?

– Она обыкновенная девочка из приличной семьи, которая учится в престижном университете. Вряд ли она когда-нибудь станет официанткой или танцовщицей топлесс. Что у нее в будущем? Административная рутина, скучная научная работа или безрадостный брак.

– Что вы хотите сказать?

– Она всегда будет стоять на стороне империи. А ты сейчас общаешься с теми, кого можно назвать бунтарями. Они проводят жизнь в суровой борьбе за существование без всяких гарантий на будущее. Гневные бедняки, жертвы свободы и равенства. Защитники империи используют слабаков в качестве трамплина, а сами стремятся подняться до уровня имперских правителей. Империя дремлет, краем глаза наблюдая за недовольными, которые не могут вырваться из порочного круга бедности и насилия. Империей управляют люди, выигравшие в условиях конкуренции. Они стравливают бунтарей друг с другом, манипулируют политикой и рынком. Такова игра. Рано или поздно бунтари сложат оружие и станут пешками в этой игре. Ты японец, и твоя империя не похожа на нашу. Конечно, благодаря императору все японцы находятся в равных условиях, но сможешь ли ты это принять? По-моему, ты обижен на Японию, скрывающую, что за идеей равенства стоит дискриминация. История – странная вещь. Среди твоих предков – мадам Баттерфляй, женщина, которую презирал и предал американец. Но отец мадам Баттерфляй получил меч от императора Мэйдзи, и его вынудили покончить с собой. А твой дед? Ни Америка, ни Япония не считали его своим, он был отверженным и там и тут. Да и твой отец, живя в Японии, оставался изгоем, к нему относились предвзято, а музыкальные круги и вовсе игнорировали его. Все твои предки были бунтарями, разве не так? А что можно сказать о тебе? Ты пытаешься поверить лжи под названием «равенство», как будто опыт предков ничему тебя не научил. Ты, наверное, хочешь сказать, в любви двое равны, но сам ты – игрушка в ее руках. Неужели ты этого не видишь?

Господин Маккарам громоздил одну ложь на другую, стараясь возбудить в Каору тревогу, посеять в нем ростки недоверия к Фудзико. А Каору не располагал ни доводами, ни логикой, позволяющими опровергнуть речи господина Маккарама. Ему оставалось только самозабвенно верить Фудзико. Потому что он не только любил, но и верил.

На все провокации Маккарама Каору тихо отвечал:

– Возможно, я не прав, но я верю ей. Мы пообещали никогда не предавать друг друга.

– Вот как? Что за наивность! И это при том, что три поколения твоих предков пострадали от любви, были преданы ею. Зря ты веришь в эту любовь. Нечего думать дни и ночи напролет об одной девице. Тебе пора причалить к другому берегу любви. Пора отказаться от служения двум господам сразу: и Америке и Японии.

Честно сказать, Каору не вполне понимал, зачем господин Маккарам пытался отдалить его от Фудзико. Господин Маккарам впадал в транс, будто провидец, который мог заглянуть в несчастливое будущее. Может, он и обладал талантом предсказателя, но Каору ему не верил. Сквозь маску бунтаря-анархиста просвечивало лицо разочарованного буржуа. Он был всего лишь хиппи, застывшим в своем развитии. Буржуа-интеллектуалы, жившие в странах, где быть коммунистом опасно, становились хиппи, не в силах вынести разочарования в капитализме. Господину Маккараму хотелось разделить свое бремя с Каору. Не помешай он развитию их отношений с Фудзико, Каору, наверное, откликнулся бы на его призыв. И вероятно, господину Маккараму удалось бы разбудить в Каору бунтарский дух, точно угадав то состояние, в котором он находится. Но Каору предпочел отдаться своему чувству, а не рассуждениям господина Маккарама. Ему знакомо было искусство переживать гнев как гнев, радость как радость, грусть как грусть. Он смотрел на Фудзико так же, как Энрике на свою игру. В нем не было места ни для тоски, ни для рассуждений.

После расставания с Фудзико на вокзале Пеннстейшн Каору получил от нее короткое письмо:

Мне приснилось: ты поселился в соседней комнате.

Я обрадовалась, что теперь смогу видеться с тобой каждый день.

Ф.А.

2

2.1

– А какую роль играл господин Маккарам?

Этот голубой бунтарь-интеллектуал был, с одной стороны, поручителем и гарантом Каору, а с другой – разрушителем его любви. Насколько ему удалось омрачить любовь двоих, которая только вышла из колыбели и делала первые шаги на еще нетвердых ногах? Ты расспрашивала об этом слепую Андзю, старшую сестру Каору.

– Если говорить коротко, он тоже любил Каору, – ответила Андзю, улыбаясь своим воспоминаниям.

– Тетя, а вы видели господина Маккарама?

– Я встречалась с ним втайне от Каору, когда он приезжал в центральный офис компании в Токио. Это было уже после того, как Каору вернулся из Нью-Йорка. С первого взгляда я поняла: мы с господином Маккарамом – люди одного сорта. Мужчина и женщина, которым в любви всегда достается второстепенная роль. Еще до нашей встречи мы стали помогать друг другу.

– Что вы имеете в виду?

– Мы оба были против отношений Каору и Фудзико.

Интересы голубого поэта-анархиста и девушки из буржуазной семьи сошлись в ревности к Фудзико. Андзю обратилась к господину Маккараму с просьбой, чтобы он рассказывал ей, как живет Каору, что он делает каждый день. Господин Маккарам разгадал намерения Андзю и стал отправлять ей подробные письма. Андзю же писала господину Маккараму о прошлом Каору, о его семье. Так они вступили в молчаливый сговор. В конце третьего письма Андзю написала:

Мне хотелось бы, чтобы вы проследили за отношениями Каору и Фудзико. Нельзя допустить, чтобы они перешли определенную черту. Каору должен целым и невредимым вернуться ко мне.

Андзю не стоило препятствовать Каору ехать в Америку, да и ревность свою ей нужно было спрятать подальше и радоваться, наблюдая со стороны за развитием любви Каору и Фудзико. Но, отказавшись от этой роли, она использовала господина Маккарама как шпиона, прикидывая в уме, как бы помешать их любви. Андзю контролировала любовь Каору, будто играла. Получалось, что она плела имперские интриги, Каору был бунтарем, которому отводилась роль пешки, а господин Маккарам, оставаясь бунтарем, тайно сотрудничал с империей. Андзю умело пользовалась своим положением любимой дочери директора компании и положением господина Маккарама, получавшего большую зарплату от нью-йоркского филиала «Токива Сёдзи». Донося до сведения отца положительные отзывы о заботе, которой господин Маккарам окружал Каору, взамен она требовала от господина Маккарама пристально следить за братом.

– Я и сама толком не понимала, что делала. Мне просто не хотелось стоять перед закрытым пологом. Каору – мой младший брат, и любовь к нему с самого начала была под запретом. Но мы не кровная родня, и, значит, любовь между нами все же возможна. Как бы ты на моем месте разрешила это противоречие? Осталась бы на втором плане, с радостью наблюдая, как развивается их любовь? Или бросилась бы к Каору, отдавшись непреодолимому порыву? Думаю, ты бы выбрала второе. Тебе не подходят второстепенные роли. Я же взвалила на себя все противоречия, отказавшись от выбора. Я слабая женщина, как и моя мать.

– Господин Маккарам и дальше продолжал чинить препятствия любви Каору и Фудзико? Или их любовь в Америке сложилась удачно?

– Я не знаю, что было после их расставания на вокзале Пенн-стейшн в Нью-Йорке. Кажется, в Америке они встречались всего два раза. Одна досадная случайность накладывалась на другую. Правда, некоторые из этих случайностей подстроили мы с господином Маккарамом.

– Интересно, что было бы, если бы тогда на вокзале Пенн-стейшн Фудзико решила остаться в Нью-Йорке еще на один день? Или если бы господин Маккарам отдал Каору телеграмму от Фудзико за два дня до ее отъезда? Или если бы Каору не поехал в Атлантик-Сити? Тогда бы у них все получилось?

– Не знаю. Может быть, Каору не хватило бы настойчивости, может быть, Фудзико не смогла бы решиться на любовь. Ведь она толком и не знала, что такое любовь. А потом, ей необходимо было вернуться.

Сколько времени должно было пройти, чтобы двое, узнавшие негу объятий, вновь захотели увидеть друг друга? Каору мог в любой момент сесть на поезд, который увез от него Фудзико с вокзала Пенн-стейшн. Он не стал бы довольствоваться столь короткой встречей.

– Почему Каору не поехал опять к Фудзико?

– Он собирался, но ему внезапно пришлось вернуться в Токио. Бабушка очень тяжело заболела. Здесь не было ничьей интриги. Просто я каждый день молилась о том, чтобы Каору вернулся домой. Если мои молитвы были услышаны, значит, это моя вина. С тех пор как Каору появился в нашем доме, Мацуко Токива, мать его отчима Сигэру, всегда была на его стороне. Бабушка тяжело заболела, и он должен был приехать, даже если это помешало бы его любви. Наверное, Каору в любом случае собирался обратно в Нью-Йорк сразу после кризиса, как только бабушка слегка оправится, или после ее смерти, если так случится. Но ему пришлось надолго задержаться в Токио. Каору не было в доме Токива меньше чем полгода. Но я поразилась тому, насколько он изменился за это время. Он вырос, его взгляд стал прямым, да и выглядел он гораздо солиднее. Мамору был в Америке целых два года, а совсем не изменился, только потолстел немного. Наверное, Каору и Мамору побывали в разных Америках.

2.2

Каору примчался в больницу прямо из аэропорта. Вся семья Токива стояла у постели бабушки. Ее как раз перевели в обычную палату из отделения интенсивной терапии. Она пока не пришла в себя, но врачи говорили, что кризис миновал. Ее сердце, на несколько минут остановившееся, вновь пришло в движение, наверное, почувствовав привязанность к этому миру.

– Вот и я, – сообщил Каору спящей бабушке и поздоровался с отцом Сигэру и матерью Амико.

Поблагодарив Каору за скорый приезд, Сигэру объяснил, почему они позвали его: перед тем как лечь в больницу, бабушка хотела поговорить с Каору.

– Я не знаю, что бабушка хотела тебе сказать, но она настойчиво расспрашивала Андзю, что за жизнь ты ведешь в Нью-Йорке. Бабушка высоко ценила твое умение рисковать, но сильно волновалась за тебя.

– Да. Бабушка надеялась, что ты развлечешь ее в старости. Так что ты обязан выкинуть что-то экстраординарное и порадовать старушку. – Мамору и тут не упустил случая издевательски переиначить чужие слова. Мама одернула его и стала расспрашивать Каору о занятиях с Попински, о том, становится ли лучше его голос. Андзю больше интересовала их совместная жизнь с господином Маккарамом. Члены семьи Токива абсолютно не изменились за эти пять с лишним месяцев, даже то, что бабушка была при смерти, ничуть не отразилось на них. Только Каору пребывал в другой реальности и, находясь в одной комнате с Токива, смотрел на них как будто издалека.

Бабушка выбрала момент, когда все Токива вновь собрались в ее палате, и пришла в себя. Первыми ее словами за трое суток были:

– А что это вы тут делаете? – Она произнесла это так четко и ясно, что все успокоились: бабушка окончательно вернулась к жизни.

– Бабуля, ты вернулась с того света? – беспечно брякнул Мамору, а бабушка ответила с серьезным видом:

– Никакого того света нет. А где Кюсаку? Опять по девкам пошел?

Бабушка пыталась отыскать в больничной палате своего мужа, который умер пятнадцать лет назад. Мамору покрутил головой и рассмеялся, обращаясь к Андзю:

– Все-таки она побывала на том свете.

– Мама, отец уже давно лежит в могиле. Опомнись, пожалуйста, – зашептал Сигэру на ухо бабушке, пытаясь вразумить ее.

Сначала она не соглашалась, повторяя:

– В какой такой могиле? – но затем лицо ее посветлело, она будто внезапно вспомнила о чем-то хорошем и добавила: – Значит, теперь я свободна.

Никто из присутствующих не понял, что она имела в виду.

Однако пятиминутная остановка сердца не обошлась для бабушки без последствий. Сначала никто этого не заметил, обманувшись ее четкой и ясной речью. Возвращаясь из краткого путешествия по тому свету, бабушка частично потеряла память и заблудилась в лабиринте времени.

События прошлого и позапрошлого года стерлись из ее памяти, а события двадцатилетней давности и довоенного детства так ярко высветились в ее сознании, будто случились вчера. Границы между прошлым и настоящим размылись, тот свет соединился с этим, и давно умершие внезапно воскресли. Бабушка забыла о смерти своего мужа Кюсаку. Сейчас, как и пятнадцать лет назад, она жила вместе с ним. В ее сознании муж, как всегда, непрестанно ходил по девкам, хотя все члены семьи, как один, убеждали ее в том, что дедушка умер. Бабушке это не нравилось. Говорить про живого человека как про мертвеца – дурно. Чем упорнее семья пыталась развеять заблуждение бабушки, тем больше она отдалялась от всех. Только Каору был исключением. Бабушка выбрала его своим единственным собеседником. Каору не пытался убить тех, кто жил в бабушкином сознании, а молча слушал ее истории. Бабушке нужен был слушатель, непредвзятый и прозрачный.

Каору на самом деле был прозрачным и непредвзятым. Бабушка забыла, что Каору взяли в дом Токива приемным сыном. В бабушкином сознании, где прошлое, когда был жив ее муж, непосредственно соединялось с Настоящим, существовали Мамору и Андзю. К тому же Мамору – мальчишка, которому еще не было и десяти, и Андзю, которой следовало ходить в детсад, неожиданно выросли и обращались с ней как с выжившей из ума старухой, с чем бабушка никак не могла согласиться. А Каору не присутствовал в бабушкиной памяти даже в качестве младенца. У нее не было третьего внука по имени Каору Токива.

Когда бабушку выписали из больницы домой, ее галлюцинации усилились, а рассказы стали совсем бессвязными. Сигэру это приводило в полное замешательство, и он поручил жене все заботы о своей матери. Амико также тяготилась бабушкиной беспомощностью и занималась исключительно тем, что распределяла обязанности между горничными и медсестрой. Мамору только подшучивал над старушкой, чтобы развеять скуку; Андзю гуляла с ней, угощала ее печеньем и сладостями, которые пекла сама, но при этом все время приговаривала: «Бабушка, ну приди в себя!», чего та терпеть не могла. Только ее третьему, несуществующему внуку удавалось общаться с ней, не испытывая никакой неловкости от бабушкиного восприятия времени. В ее глазах Каору становился то старшим сыном господина Отомо, тридцать лет назад жившего поблизости, то сыном ее старой подруги по женской школе, то одноклассником Сигэру.

Разговор с умершими… Этим умением Каору обладал с детства. Он любил одиноко играть в безлюдном парке, потому что вызывал отца и мать с того света к «стене плача» рядом с горкой и тоннелем. Когда бабушка звала умерших из далекого прошлого к себе в чайную комнату, в настоящее, Каору не испытывал никакого неудобства.

Однажды бабушка сказала, смотря на свое отражение в зеркале:

– Ох, что случилось. Какая я стала старая, дряхлая. Больше не смогу и показаться ему. – Она потрогала обвисшую кожу на щеках и подбородке и, вздыхая, куда подевалась девушка, которая была здесь вчера, стала накладывать косметику. Выбелила лицо, как гейша, накрасила губы ярко-красной помадой, а потом и забыла, что решила накраситься, бросила все и стала смотреть на далеких, видимых только ей призраков.

Ночью из бабушкиной комнаты слышались стоны. Весь день ее окружали прекрасные тени прошлого, но по мере наступления вечера она начинала жаловаться, а когда сгущались сумерки, жалобы превращались в проклятья. Клубившиеся в ее памяти злость и ненависть мешали ей спокойно уснуть.

Бабушкины проклятья в основном были адресованы мужчинам.

– Глупые мужики… Им все одно, лишь бы выпить, подраться да швырять деньгами. Их политика – это пирушки и банкеты, война – азартные игры, а коммерция – драки. Они рубятся без устали, а если что-то идет не так, как им хочется, спускают всех собак на женщин. Ну а когда у них вообще перестает что-нибудь клеиться, они заставляют женщин улаживать их дела и утирать им сопли. Вот она, мужская гордость! Вот она, сила! Только благодаря женщинам сохраняется мир и поддерживается власть. Склонили бы головы перед бабами! Надо бы им хорошенько понять, что будет, если женщина даст волю своему недовольству. В любой бабе есть кровавый источник Он копит в себе недовольство десять, двадцать лет, а потом закипает. Приходит конец терпению, и кровавый источник с пеной вырывается наружу. И тогда никто не может остановить его. Мужики бледнеют, власть шатается, страну трясет.

Каору молча слушал это похожее на пророчество бормотание.

В каждой женщине есть кровавый источник. Если это правда, значит, его прабабка Чио-Чио-сан перед смертью дала ему вырваться наружу. Но и Нами, родная мать Куродо, и Наоми, его приемная мать, умерли, так и не дав волю своему кровавому источнику. Да и родная мать Каору Кирико тоже не сделала ничего такого, чтобы он забурлил в ней.

2.3

Однажды бабушка позвала Каору:

– Сигэру!

Она пригласила его к себе в комнату и спросила:

– Что ты хочешь сделать с домом Токива?

Он хотел было сказать, что он – Каору, а не Сигэру, но какой смысл называть имя несуществующего внука? И он ответил, превратившись в Сигэру:

– Жить только ради зарабатывания денег неправильно.

Услышала ли бабушка его слова, непонятно. Она сидела, утопая в подушках дивана, и сверлила взглядом пространство.

– Я хотел бы жить только ради одной женщины.

Каору было интересно, что скажет бабушка, и он произнес эти слова из любопытства. Бабушка пристально посмотрела Каору в глаза, и вдруг выражение ее лица изменилось, будто она что-то вспомнила. На мгновение казалось, что в ней появилась увлеченность юной девушки.

– Мне тоже хотелось встретить такого мужчину, который бы жил любовью, что бы ни случилось: начнись ли война, разразись ли финансовый кризис, разорись ли компания… Если ты говоришь серьезно, делай как тебе хочется. Это гораздо лучший выбор, чем зарабатывать деньги или заниматься политикой. Только сын может разрушить то, что создал отец. Но тогда, Сигэру, твоя любимая должна быть женщиной, которая позволит своему кровавому источнику вырваться наружу. Я упустила этот шанс. Если бы я тогда любила его сильнее, если бы поддерживала его, я бы сейчас так не пачкала свою старость. Да и Япония была бы, наверное, гораздо лучше. Обидно. Тебе, Сигэру, вряд ли понять, отчего у меня так муторно на душе.

Что хотела сказать бабушка своему сыну Сигэру? Может быть, по ее сознанию, не отличавшему Сигэру от Каору, бродила тень мужчины, которого она когда-то любила? Кажется, она говорила совсем не о Кюсаку Токиве. Кюсаку играл исключительно роль объекта бабушкиной ненависти. До сих пор она никому не могла открыться, но, похоже, бабушка втайне продолжала жить любовью, которую не могла забыть, даже если бы захотела. Остановка сердца дала осложнение на мозг, теперь бабушка освободилась от цензуры, которой подвергала свою память, и запечатанная история ее любви возродилась четко и ярко. У бабушки больше не было обязательств сохранять тайну.

– Расскажи мне о нем. Кем он был? – Каору не мог удержаться от соблазна хоть одним глазком взглянуть на бабушкин кровавый источник.

– Его преследовала тайная полиция. В Канде.[8] Я пошла в магазин «Марудзэн» забрать пластинку, которую я заказала. Слегка задев меня, он пробежал мимо, в сторону Комагавадай. Догонявший его полицейский столкнулся со мной, я уронила добытую с таким трудом пластинку, и она разбилась. Мой любимый Шопен в исполнении Корто! Полицейский заорал: «С дороги!» – оттолкнул меня и побежал дальше, вслед за ним. Пластинку было не вернуть. Плача, я собрала осколки и пошла в храм Святого Николая. Молящиеся люди красивы. Я тоже помолилась – о том, чтобы полицейские не поймали его. Наверное, моя молитва была услышана. Я поехала домой, села в поезд, и, когда выходила на станции Ёцуя, он вышел из того же вагона, что и я. Встретиться два раза за один день в огромном Токио – больше, чем простая случайность. Наверное, пробегая мимо меня, он хорошенько разглядел мое лицо. «Мы снова встретились», – сказал он мне. Я пожаловалась, что полицейский разбил мою пластинку, и сказала: «Все это из-за тебя, потому что ты убегал от полицейского». Он рассмеялся и пообещал склеить пластинку. Никогда раньше я не видела социалиста с такой доброй улыбкой. Я молча отдала ему осколки. Он спросил, где я живу, и пообещал принести пластинку через несколько дней. Во мне начало зарождаться непонятное чувство. Он, как и обещал, принес мне домой в Ёцую пластинку, аккуратно склеенную желатиновым клеем. Я сказала, что хочу отблагодарить его, и спросила, где он живет. Я хотела написать ему стихотворение. Отправила бы его письмом, чтобы и он стал одним из читателей моих стихов. Кровавый источник пробудился. Вокруг пронзительно восхваляли свободную любовь. Те, кто занимался ею, побаивались посторонних взглядов, но гордились собой: смотрите, какие мы передовые и новомодные. Свободная любовь пьянила воображение девушек, еще не знавших любви. Он сказал: «Любящие мужчина и женщина равны». «Врет наверняка», – подумала я. Но именно это и притягивало. Мне не хотелось становиться такой, как мать, и я решила ему поверить… Он жил, меняя одно за другим свои тайные убежища. Мои стихи всегда доходили до него через его друзей. Я написала ему: «Если бы я могла быть с тобою рядом, я помогала бы тебе в твоем опасном деле», хотя и не понимала, что он собирается сделать. Он говорил: «Государство не нужно. Капитал не нужен. Теперь студенты, женщины, рабочие, люди искусства будут противостоять государству и капиталу».

События полувековой давности в один миг превращались в события прошлого месяца. Бабушка увлеченно рассказывала, взгляд ее был обращен в пустоту.

– Его надо было защитить. Я хотела спрятать его в надежном месте. Тогда мы смогли бы встречаться. Больше всего мне хотелось поселить его у себя в комнате. Но это была несбыточная мечта. Я поплакалась любовнице отца. Она могла меня понять. Может, ее мучила совесть? Ей хотелось что-то сделать для меня. Она спрятала его в доме, который отец приготовил для нее. Дом отцовской любовницы стал местом наших свиданий. Почему я отважилась на такое? Меня тоже пьянила революция, которую провозглашал он. Он не мог быть вечно со мной. Пока не изменится мир, он вынужден скрываться. Когда я думала об этом, час, проведенный вместе с ним, равнялся году обычной супружеской жизни. Я берегла каждую минуту, каждую секунду, старалась полюбить его гнев и злость. Вскоре отец заметил неладное в доме любовницы. Сначала он подумал, что любовница нашла себе молодого ухажера и тайно с ним встречается. Ради меня она хранила молчание. Однажды отец нашел в ее мусорном ведре черновик любовного письма, написанный его рукой. В письме он прочел слова, обращенные ко мне. Наверное, имя мое тоже там было. Отец применил силу, чтобы заставить любовницу говорить. Когда я увидела ее лицо все в синяках, отец сделался моим врагом. Я больше не имела права подвергать ее опасности и все высказала отцу. Открыла, что у меня есть любимый. Отец спросил: «Какого он роду и племени, твой избранник?» Я ответила: «Он собирается изменить мир». – «Значит, тебя обманул анархист?» – спросил отец. «Нет, это общество меня обманывало. У женщины тоже есть право свободно любить, право изменить мир», – ответила я, а отец ударил меня по щеке и сказал: «Брось его, немедленно».

Оставался только один выход: бежать вместе с ним. Мне хотелось этого. Бегство стало бы нашим свадебным путешествием. Он тоже принял решение. Бегство будет последним взглядом на этот суетный мир. Любовница отца сделала нам подарок на прощанье. На ее деньги мы поехали в Атами. Притворились супругами, остановились в гостинице с горячим источником и, как безумные, предались страсти. Я никому бы его не отдала. Мне хотелось родить от него ребенка. Если бы мы подолгу оставались на одном месте, нас бы начали подозревать, поэтому мы переезжали: из Атами в Кавану, потом в Сюдзэндзи. Смешавшись с постояльцами провинциальных гостиниц, приехавшими лечиться на воды, мы провели там немалое время. Деньги заканчивались. Он стал беспокоиться за своих друзей, мучился тем, что бежал, выбрав любовь. Бывало, даже говорил, что, потеряв голову от любви, предал своих друзей.

Сладкий медовый месяц был недолгим. Я была счастлива от того, что он рядом, но он мечтал о большем, чем любовь. Мне хотелось хотя бы немного продлить наш медовый месяц, и я решила съездить в Токио за деньгами. Я могла довериться только матери. Тайком я вернулась домой и со слезами обратилась к ней. Мать просила меня не принимать поспешных решений, но все же, пожалев меня, ссудила деньгами.

Я тотчас же вернулась в Сюдзэндзи, но следом пришла беда. Мать встала на сторону отца и предала меня. Я была так беспечна, что не заметила шпика, следившего за мной. Мы даже не успели провести еще одну ночь вместе, как в гостиницу ворвалась тайная полиция, его схватили и увели. Все произошло очень быстро, пока я, ничего не подозревая, принимала ванну. Когда я вернулась в номер, там сидел мой отец. Как он мог продать его? Я набросилась на отца с упреками. Я даже осмелилась сказать: «Я больше тебе не дочь». Я думала, что и жить мне незачем, раз я навлекла на себя гнев любимого.

Отец силой забрал меня домой и посадил под домашний арест. У матери сердце разрывалось при виде того, как я провожу дни в рыданьях, и она заступилась за меня перед отцом. Отец пришел ко мне и предложил сделку. «Твоего ненаглядного еще долго будут гноить в тюрьме, – сказал он. – Наверняка его будут жестоко пытать. Если хочешь, ты можешь помочь его освобождению. Но для этого ты должна выйти замуж за другого и никогда больше не встречаться со своим любовником».

Я думала двое суток. Я никак не могла принять условия сделки, которые поставил отец, но и он не шел на уступки. Мать же волновало только одно: как бы ее дочь не покончила с собой. А мне стало все равно, лишь бы с ним все было хорошо. Я не думала о том, что будет дальше, и сказала отцу «Я сделаю все, лишь бы увидеть его еще раз». Прежде всего надо было освободить моего любимого из лап полиции.

Отец обратился за помощью к полицейскому начальнику, которого знал с детства. Нам позволили встретиться дома у любовницы отца. Я надеялась, что он обнимет меня, но он держался холодно. Сказал: «Я крыса, которую приручил твой отец. Забудь обо мне, я больше не люблю тебя». Я уверена, отец заставил его сказать это, а на самом деле он так не думал. Я умоляла его: «Скажи мне правду. Если ты не любишь меня, я не смогу жить». Тогда он сказал: «У тебя, должно быть, есть подходящий жених, вот и у меня в сердце есть та, кого я тайно люблю».

Вошел отец и сказал: «Никогда больше не появляйся перед моей дочерью». Он кивнул головой и вышел из комнаты. «Видишь, что он за мужик. Забудь о нем», – отец обнял меня за плечи.

А потом он сказал: «Я выполнил то, что обещал тебе, теперь твоя очередь. Выходи замуж за старшего сына дома Токива».

Бабушка закончила рассказ о своей любви, случившейся пятьдесят с лишним лет тому назад. Плача, она обратилась к Каору.

– Прости меня, Сигару Я не любила твоего отца. Я вышла замуж за Кюсаку и родила тебя, чтобы забыть своего возлюбленного. Сигару, прости меня.

– Я прощаю тебя. Ведь ты была верна своей любви.

– Прости, Сигару, прости.

– С тех пор ты ни разу не виделась с ним?

– Мы разговаривали по телефону, всего один раз. Уже после войны. Он увидел меня вместе с тобой в холле гостиницы «Империал». Я его не видела. Ему должно было быть около пятидесяти, но я помнила его молодым, таким, как в дни нашего бегства. Его голос в телефонной трубке еще не утратил юношеских интонаций. «В молодости ты была красива, а теперь стала еще красивей, такой, пережившей войну, ты нравишься мне еще больше. Я и сейчас втайне люблю тебя», – сказал он мне. Я была счастлива. У меня перехватило дыхание, и я не могла сказать ничего путного. Положив трубку, я заплакала. На душе было пусто. Так пусто, что хотелось умереть.

Бережно хранимые воспоминания о любви были единственным, что давало бабушке силы. Память о коротком медовом месяце поддерживала жизнь в ее высохшем теле, похожем на узловатое дерево. Каору подумал: смог бы он оставить в памяти Фудзико столь сильные воспоминания о любви?

Неделю спустя бабушка умерла. Она прожила ровно месяц с того дня, когда на пять минут остановилось ее сердце. Может быть, эти дни были отпущены ей, чтобы она передала по наследству историю своей любви, случившейся пятьдесят с лишним лет назад, историю любви, о которой она никому никогда не рассказывала. Наверное, она сама назначила дату своей смерти: за день до этого она позвала к себе в комнату всех членов семьи и прислугу и сказала каждому краткие слова благодарности. Она сказала «спасибо» и Каору, продолжая по-прежнему считать его молодым Сигэру. Она думала, что третьего внука у нее нет. Ее совсем не смущало, что два Сигэру стояли друг напротив друга.