Нужна ли «українцям» Россия

Несмотря на все неудовольствия, реальные или надуманные, которые испытывали украинцы в едином русском государстве, они не должны забывать, что осваивать великое духовное достояние русской православной цивилизации — прежде всего в их интересах. Ибо — по большому счету — никакого другого духовного достояния у них нет. В противном случае, это будет похоже на то, будто они назло кому-то совершили духовное самоубийство.

Наше духовное достояние — есть главное наше богатство (гораздо важнее экономического, восстановить которое намного проще). Только оно может стать подлинным основанием той спасительной национальной идеи, на которой держится всякое здоровое общество. Такая идея способна дать людям уверенность в том, что жизнь их не бессмысленна, а совершается во имя достойной и высокой цели… Она помогает народу пережить лихолетья и убеждает людей, что страдания их не напрасны… Она наделяет народ чувством собственного достоинства, делая его непадким на всевозможные заморские соблазны, в погоне за которыми легко можно утратить свои ценности, не приобретя ничего взамен… Она может удержать хотя бы часть чиновников от воровства и коррупции…Она помогает воспитать молодежь продолжателями дел их отцов и хранителями национальных святынь…

Утратив же духовные ориентиры — мы рискуем исчезнуть из мировой истории как самостоятельный ее субъект, и, несмотря на пройденный нами тысячелетний исторический путь, — все наши подвиги и великие деяния, совершенные на этом пути, исчезнут вместе с нами, или будут превратно истолкованы теми, кто придет на наше место; вся наша слава — будет присвоена ими — попытки чего происходят уже на наших глазах. Сумев же духовно спастись и возродиться — мы в силах будем внести достойный вклад и в возрождение всей Руси.

18

Вся история Руси — свидетельство того, что Русь сильна своим единством

Нельзя не остановиться еще на одном, чрезвычайно важном вопросе. Есть большая вероятность того, что рано или поздно на Украине русское начало возобладает. (Точно так же, как возобладало оно когда-то в Литве, подчинившей Юго-Западную Русь после монголо-татарского нашествия). Ведь бедной, а тем более в значительной степени искусственно созданной культуре невозможно длительное время противостоять культуре подлинной, культуре, к тому же, великой. Хилая украинская словесность может еще некоторое время осуществлять представительские функции, удерживаться на государственном телевидении, в школах и т. д. Не исключено, что она долго еще будет фигурировать на вывесках магазинов и всякого рода заведений — в качестве местной экзотики, этакого «орнамента в туземном стиле»… Но полноценно выполнять те задачи, которые должна выполнять словесность — она не в состоянии. Как не в состоянии пребывать в душах людей, оказывая на них то благотворное влияние, которое и надлежит оказывать слову… Поэтому, если Украина не погибнет духовно, не раствориться окончательно, превратившись всецело в некий лакейский придаток Запада, — то это несомненно будет русское государство. И будет тогда две Руси: Южная и Северная, Малая и Великая.

Теперь возникает вопрос: нужна ли нам единая Русь — то есть, стоит ли украинцам связывать свою судьбу с Великой Россией, стремиться к объединению с огромным русским массивом, государством, которое простирается от Балтийского моря до Тихого океана, населено кровно и духовно родственным нам народом и обладает сказочными богатствами? Многих, например, отпугивает то, что из-за своей обширности и той ответственной всемирной миссии, которую призвана осуществлять Россия, — она всегда имела беспокойную историю и не самые мягкие формы правления…

Или нам следует, не объединяясь с Россией, воспользоваться лишь, принадлежащим и нам по праву, великим духовным достоянием русской цивилизации?

Есть же, к примеру, независимые одна от другой англоязычные страны — Великобритания, США, ЮАР, Австралия… — причем взаимная обособленность англоязычных миров нисколько, как кажется, не влияет на благополучие их обитателей.

Имеются, однако, веские весьма причины, заставляющие говорить о неизмеримо большей выгодности для Украины, как и для других самобытных частей русского мира, совместного пребывания в едином государстве с единым политическим центром. Причин этих немало, начиная с причины, скажем так, «механического» свойства, которая заключается в том, что уже само по себе раздельное существование двух, пусть даже полностью однородных государств, наличие двух равноправных центров притяжения — не может не породить между этими государствами множества противоречий. Ведь если произвольно разделить любую моноэтническую, монокультурную, моноконфессиональную и притом самую благополучную страну — то уже сам по себе этот раздел и условия раздельного существования непременно вызовут губительный раскол между частями прежде единого целого во всех сферах жизни.

Кроме того, вся история Руси многократно свидетельствовала о том, что Русь сильна своим единством. С утратой же этого единства она становилась беспомощной и легко уязвимой. Внешние силы всегда находили возможность посеять вражду между политически обособленными русскими землями, тем самым взаимно их ослабляя.

Вообще же, нельзя забывать, что у православных народов в современном мире, кроме России, защитников больше нет.

Взаимная обособленность англоязычных миров не может служить нам примером еще и по причине глубинного различия нашего типа духовности, сформированного православием, — и того типа духовности, который сложился в англоязычных странах под влиянием протестантства.

Для протестантского мира характерно равноправие и независимость его составляющих, ощущение ими своей самодостаточности, несмотря на разность их исторической и культурной значимости. У протестантов, в отличие от православных, индивидуальное начало преобладает над соборным. Это проявляется даже в отношении к высшим духовным ценностям и святыням, которые протестанты стараются подстроить и приспособить к себе, сделать их собственными, отдельными (а следовательно — и ограниченными); вместо того, чтобы самим подтягиваться к этим ценностям и святыням, меняться в зависимости от них. У протестанта все свое, ему принадлежащее, в том числе и «собственный Бог». Всякий протестант — в сущности, сам себе церковь. Превыше всего для него собственный его авторитет. Дороже всего — независимость.

Свойственное протестантам потребительское, утилитарное отношение к духовным ценностям отразилось и на том, в каком направлении развиваются искусство и культура в этих странах, на характере принятой там системы образования и т. д.

Что же касается Украины, то протестантские рецепты ей не подходят, так как духовность ее населения была сформирована под влиянием иной — православной — традиции. Православному миру присуща соборность, предполагающая — при всей самобытности отдельных участников православного сообщества — признание ими иерархии духовных ценностей. Православному человеку важно иметь возможность приобщиться к тому высшему, что создано его цивилизацией, соотносить себя с этим высшим, духовно подпитываться от него. Для человека православной культуры декларировать свою независимость от духовных высот, достигнутых в том культурном пространстве, к которому он принадлежит, равнозначно духовному падению.

Обосабливая же Украину от единого русского мира, мы утверждаем необязательность для нас высших духовных ценностей, созданных нашей цивилизацией — что не может не привести нас к духовной и культурной деградации.

Нынешние власти пытаются склонить Украину к протестантскому пути развития. Нам предлагают удовлетвориться тем, что у нас тоже все свое: свой язык, своя литература (при наличии, как и полагается, своего «национального гения» — Тараса Шевченко), своя «нэзалэжна» церковь и т. д. — и духовно на том успокоиться. Главное — выполнить формальные требования: чтобы все было «как у людей». (Если же «язык», или «гений», или «церковь» — не совсем настоящие — то «для пользы дела» предлагается считать их таковыми).

Весь этот маскарад важен для украинской верхушки, которая надеется, что соблюдя формальности, сможет получить право считаться полноценной элитой и извлекать из этого надлежащие выгоды. Для тех же, кто, благодаря Богу, подобных забот лишен, однако имеет определенные духовные запросы, кто, говоря по-пушкински, «духовной жаждою томим» — искусственных духовных ценностей недостаточно.

Если же говорить о народе в целом, то попытки навязать ему чужеродные пути развития грозят привести к разрушению того духовного строя, на котором испокон веков держалась русская жизнь. Даже в экономике бездумное заимствование чужого приводит чаще всего к плачевным последствиям. Для всех, к примеру, уже очевидно, что внедряемая на Украине рыночная экономическая модель — (разработанная и опробованная в протестантских странах и рассчитанная на протестантский тип сознания) — у нас не сработала — из-за несоответствия предлагаемых рецептов тому типу личности, который сложился у нас на протяжении всей нашей предыдущей истории. Попытки же внедрить эту модель в нашу жизнь, не считаясь с народным мнением, обернулись лишь банальным разворовыванием и деградацией во всех сферах жизни.

Что же касается других, более важных, нежели экономика сфер — то своеобразным индикатором нашего гибельного духовного перерождения, ведущего к окончательному «упразднению» нашей цивилизации, может служить победное шествие и повсеместное укоренение, особенно на исконно православном Востоке Украины, всякого рода протестантских церквей и сект, — для представителей которых все наше прошлое, в том числе и тысячелетний христианский наш опыт — пустое место…

19

Инициатива в восстановлении русского национального, культурного, политического, хозяйственного единства должна принадлежать именно украинцам

Существование Украины в виде независимого государства, искусственно обособленной от других органически связанных с ней русских земель, не может не отразиться самым пагубным образом на всех сферах жизни этого края. Поэтому для того, чтобы наша жизнь вернулась в нормальное русло, нам необходимо прежде всего стремиться к единству Руси.

Преимущество единого хозяйственного пространства, единых, а не взаимоисключающих экономических интересов для всех частей исторической Руси — отрицать могут лишь те, кто заинтересован в поддержании на Украине постоянной кризисной ситуации — чтобы населению, прозябающему на грани голода, ничего другого не приходило в голову, кроме мысли любой ценой раздобыть кусок хлеба — что обеспечивает должную сговорчивость этого населения по всем вопросам.

Только восстановление русского национального, культурного, политического, хозяйственного единства — способно помочь Украине избежать слишком реальной для нее перспективы превратиться в подобие банановой республики с вечно коррумпированной властью и постоянной политической нестабильностью.

Нельзя, кстати, не принимать во внимание и того, что в ближайшем будущем, в условиях надвигающегося мирового ресурсного голода — ключи от кладовой нашей планеты будут в руках России, запасы природных ресурсов которой несопоставимы ни с какой другой страной мира.

При этом очень существенно, чтобы не одни лишь материальные причины заставили украинцев двигаться навстречу России. Важно, чтобы украинцы осознали общность своей судьбы с Россией и невозможность иного пути. И сознательно делали общее русское дело, вместе с великороссами и белорусами. Иначе, вынужденно возвратившись в русскую семью по причинам исключительно материальным, они будут в этой семье чем-то вроде бедного родственника, культурно и материально убогого, чувствующего свою неполноценность и льстящего богатому брату ради «куска хлеба» (втайне при этом брата ненавидя и ожидая только момента, чтобы снова его предать).

Нам всеми силами нужно стремиться к воссозданию порушенного братства. И инициатива в этом должна принадлежать именно украинцам, которые сами отделили себя от остальных русских. Ведь граждане нынешней России и до сих пор еще не очень-то к этому привыкли: лишь постепенно обнаруживая для себя, что украинцы стали чужими — россияне и сами начинают относиться к ним как к чужакам. В самом деле, когда еще прежде в России сочиняли об украинцах анекдоты?! И стоит обратить внимание на то, какие характерные черты украинцев в этих анекдотах подчеркиваются: жадность, ограниченность, примитивная хитрость, предательство…

К сожалению, и россиянам, и украинцам придется теперь прилагать немало усилий для преодоления той пропасти недоверия, отчужденности, даже враждебности, — которая между нами длительное время искусственно создавалась (и продолжает создаваться до сих пор).

В этой связи тем более важно, чтобы при всей неоспоримой экономической целесообразности объединения Украины с Россией, ведущим мотивом к такому объединению, было, с обеих сторон, не искание экономической выгоды, а понимание духовной и культурной неразрывности России и Украины. И только это может стать прочным фундаментом объединения. Тогда как союз, основанный исключительно на материальном расчете, при первом же повороте судьбы, с наступлением экономических трудностей и неурядиц, рискует снова распасться.

Подтверждением может служить и наш собственный опыт. Ведь и коммунистическая система (а с ней и страна, руководимая коммунистами) развалилась не в последнюю очередь из-за того, что коммунистическая власть преследовала, главным образом, материальные цели (повышения благосостояния, «догнать и перегнать» по экономическим показателям Запад и т. д.). Поэтому в какой-то момент значительная часть населения решила, что если главной целью является достижение материального уровня жизни, подобного западному, то стоит ли дожидаться, пока вся страна догонит, наконец, Запад (или построит мифический «коммунизм»)? Не лучше ли попросту, в индивидуальном порядке, перейти на сторону Запада — и, таким образом, немедленно, не дожидаясь всех остальных, воспользоваться плодами западной жизни. Возобладали настроения, запечатленные в глуповатой песенке тех времен, в которой в ответ на обращенное к толпе обещание в будущем каких-то благ, толпа хором пела:

Нет, нет, нет, нет — мы хотим сегодня! Нет, нет, нет, нет — мы хотим сейчас!

Для того чтобы оправдать последовавшие за таким выбором действия и поступки, собственная страна подверглась активному поношению. В СМИ с готовностью тиражировалась любая клевета на ее прошлое и настоящее. Все это пользовалось большим успехом у огромного числа граждан. Каких-либо духовных мотивов противостоять этому процессу у общества, воспитанного коммунистами, не нашлось; количество людей, поддерживающих гибельный для страны путь, постепенно достигло определенного предела… — и страна развалилась. В духовном отношении помочь своему народу коммунистическая власть оказалась не в состоянии. Более того, ее верхушка приняла самое деятельное участие в разграблении страны и по многим направлениям возглавила этот процесс. Ее представители раньше других перешли на западный «стиль жизни», когда, пребывая еще на должностях «слуг народа», поставили для себя превыше всего частный свой интерес. К тому же, те экономические успехи, которые можно записать в актив этой власти, были достигнуты, не в последнюю очередь, за счет духовного обнищания народа, разрушения его святынь и традиций. Народ, воспитанный коммунистической властью, оказался духовно инфантильным и беззащитным, совершенно не готовым к тому, чтобы отстаивать собственное национальное достояние. А потому позволил ловким демагогам обмануть себя и ограбить, навязать себе чуждые ценностные установки; позволил — в сфере экономической — заставить себя играть игры по чужим правилам и с заведомо проигрышным результатом.

Для украинцев сегодня важнее всего восстановить свою духовную сущность, а потому для них жизненно необходимо стремиться к единению с Россией. Стремиться несмотря ни на что. Даже в том случае, если бы это сопряжено было с экономическими потерями, и независимо от того, какая в данный момент в России власть. Даже вопреки нежеланию и возможному противодействию со стороны самой этой власти… Ведь единения следует добиваться отнюдь не ради того, чтобы сменить киевских правителей на московских, — а ради обретения той Высшей Власти, которая в трудные времена всегда спасала Россию и русский народ — власти Правды. Той Правды, действуя во имя которой народ всегда чувствовал правоту на своей стороне — и побеждал, и преодолевал любые преграды.

А иначе… разве способен на какие-либо свершения украинский народ в теперешнем его состоянии, народ, вовлеченный в величайшее преступление перед своим прошлым и будущим?

Украинцам, помимо прочего, следует быть готовыми и к тому, что, в случае если у них обнаружиться стремление к воссозданию единого русского государства, — объединяться им придется не с одними только носителями великой русской духовной культуры, а с народом, который, к сожалению, в неменьшей степени нуждается в духовном исцелении, чем украинцы. Однако спасением для нынешних россиян является то, что они не оказались выдернутыми из национальной традиции — и эта традиция продолжает оказывать на российское общество целебное влияние, отчасти компенсируя все те негативные воздействия, которым сегодня оно подвергается.

Что же касается населения Украины — то для него в данный момент нет ничего важнее восстановления своей национальной идентичности и возвращения в естественное для него духовное пространство. В этом смысле даже коммунистические годы были для населения Украины менее губительными, нежели тот период, который Украина переживает сейчас. Все-таки коммунистическая власть не шла на полный разрыв с национальной традицией и национальной культурой, эксплуатируя для своих нужд отдельные их элементы (к тому же, централизованному государству, каким был СССР, для удобства управления необходим был «язык межнационального общения»). Тогда как то, что происходит на Украине в наши дни — влечет за собой совершенное изменение национально-культурного кода, иными словами смерть — смерть малороссов как русских, как православных… — и превращение в некую новую, искусственно создаваемую человеческую общность.

Существенным препятствием в деле восстановления единства Руси часто становится неспособность жертвовать теми или иными частными, узкопартийными и прочими второстепенными интересами во имя достижения главной цели. И потому сегодня, в частях расколовшейся Руси, те силы, которые вроде бы ратуют за ее единство, не могут перейти к практическим шагам в этом направлении из-за всякого рода второстепенных причин. К примеру, российские демократы — даже те из них, кто положительно относятся к объединительным идеям, — неохотно идут на сближение с Белоруссией — потому что там-де — «диктатор Лукашенко»; на Украине же — поддерживают кого угодно, но только не коммунистов — единственную на сегодня реальную политическую силу, которая в своих программных документах декларирует курс на объединение с Россией и Белоруссией и пользуется вместе с тем массовой поддержкой. Для слишком многих решающим оказывается опасение, что в случае ставки на коммунистов, хоть и появляется реальная надежда на восстановление единой державы, но могут пострадать экономические интересы. Да и сами украинские коммунисты, несмотря на все свои программные документы, неоднократно делали оговорки вроде того, что с «ельцинской Россией» они объединяться не будут…

Надо сказать, для коммунистов подобные оговорки, вообще, не случайны. Их приоритеты остаются неизменными, начиная с 1917 года, когда ради воплощения коммунистической доктрины, они развалили Россию. Впоследствии, правда, начали собирать обратно, — но, опять же, не ради самой России, а ради спасения коммунистической власти (после того как обнаружилось, что мировой революции скорым временем не предвидится и надо защищать свой коммунистический «остров свободы» от наседающих со всех сторон «капиталистических хищников»).

Точно так же поступили коммунисты и в 1991-м году, когда помогли «руховцам» и Кравчуку оторвать Украину от Союза (без коммунистов те бы не справились), проголосовав (вместе с Рухом) за «нэзалэжнисть Украйины» — ради только того, чтобы отделиться от «ельцинской России».

И дело тут отнюдь не в разложении и предательстве коммунистической верхушки (в отличие, будто бы, от позиции «рядовых коммунистов») — дело в определенном устройстве сознания — сознания материалистического, — активно реагирующего на те или иные явления или процессы, происходящие в сфере материальной (вроде социального неравенства и т. п.) и неспособного реально воспринимать то, что выходит за ее рамки. По этой причине материалисту — хоть капиталисту, хоть коммунисту — трудно дается понимание всего того, что находится не в кошельках или карманах, а в человеческих душах (понятие Родины, например).

В этом отношении, между такими, казалось бы, непримиримыми противниками, каковыми являются коммунисты и те, кого сегодня собирательно называют «демократами» — разницы никакой нет. Как коммунисты, в 1917 году, развалили Россию ради построения коммунистического общества, так «демократы», в 1991 году, снова развалили страну, теперь уже борясь с «коммунистической системой». («Демократы», вообще, «почему-то» пребывали в убеждении, что проведение «рыночных реформ» следует непременно начинать с расчленения страны). И оба раза в жертву приносилось единство страны, которая, в результате учиненного то первыми, то вторыми «перераспределения благ» — стремительно скатывалась на грань национальной катастрофы.

Говоря, кстати, о коммунистической форме любви к отечеству, о прочности «советского патриотизма» — нелишне вспомнить и декабрьский референдум 1991 года. Откуда было взяться тогда более 90 % проголосовавших за «нэзалэжнисть» — если бы не «рядовые коммунисты» и тот самый коммунистический электорат, который на всех выборах неизменно обеспечивает своей партии большинство голосов. Стало быть, и на низовом уровне сработала мотивация: пусть разваливается страна — только бы не допустить Ельцина с его «буржуазными реформами».

В деле объединения Руси очень важно отвлечься от соображений относительно его выгодности или невыгодности с экономической точки зрения, о собственной в нем роли, о паритетности, соблюдении равноправия участвующих в нем сторон и т. п. Главное — возродить нашу великую Родину — без чего ни малороссам, ни великороссам подняться с колен невозможно.

Малороссам же, на этом пути неминуемо предстоит столкнуться с множеством «подводных камней», которые им подкинула нелегкая их история. К примеру, когда сегодня на Украине заводят сочувственные речи об объединении с Россией, то, чаще всего, видят в таком объединении некое осуществление принципов интернационализма, дружбы между народами, говорят о равноправии культур, вспоминают шевченковские слова «и чужому научайтэсь, й свого нэ цурайтэсь» и т. д… И упускают самое важное: то, что по большому счету единственная наша культура (которая создавалась нашими предками, но которую мы можем утратить) — это культура русская — отрыв от которой гибелен. И потому для украинцев самое важное — поскорее возвратиться под ее благодатную сень.

20

Правящая верхушка и простые смертные на Украине всегда представляли собой чуждые два народа, смотрящие в противоположные стороны.

Ответственный выбор, предстоящий теперешним «украинцам», вынуждает всерьез задуматься над вопросом о том, из какого «теста» сделана та «элита», которая всплывает в наши дни на поверхность мутной украинской жизни и образует правящую прослойку новоиспеченного государства. Населению Украины неизбежно придется решать: может ли оно доверить свою судьбу, защиту своих нравственных устоев и своего духовного достояния — нынешней украинской власти? Следует ли ему способствовать усилению этой власти или нужно, в свою очередь, добиваться независимости от той «независимости», которую в своих интересах навязала ему эта власть и от тех порядков, которые она насаждает?

Говоря об особенностях нынешней украинской «элиты», следует иметь ввиду, что Украина — это та часть русской земли, которая всегда в первую очередь ощущала на себе давление со стороны антирусских сил Запада.

Украинской «элите» в прежние времена слишком часто приходилось сдавать экзамен на прочность и на верность национальным святыням и идеалам, слишком часто она становилась объектом угроз или подкупа. Для одних эти испытания явились своего рода закалкой, другие же — большинство — экзамена не выдерживали. К сожалению, в дальнейшем психология этого большинства стала типичной для правящего класса на Украине. Представители этого класса, заботясь в первую очередь о собственном благополучии, всегда имели склонность к тому, для чего в наши дни придумали мягкое название «многовекторность» — иными словами, торговали направо и налево национальными интересами, предавали на поругание народную веру, — угнетая при этом свой народ хуже иноземных завоевателей. Народ же отстаивал национальные святыни, берег традиции и с надеждой глядел на Москву, ища в ней поддержки против инородных и доморощенных поработителей. И если Малая Русь сохранила все-таки духовный свой облик во времена польского владычества в крае, то только благодаря народу, а отнюдь не национальной «элите». Ведь именно позиция простых прихожан не позволила тогда православному духовенству массово перейти в унию — по примеру некоторых церковных иерархов, соблазнившихся на посулы или поддавшихся давлению польских властей. И именно выбор простого народа определил исход той борьбы, которая была начата восстанием Богдана Хмельницкого. Вспомним хотя бы время, наступившее после восстания Хмельницкого и предшествовавшее Переяславской Раде, — когда казачья верхушка, с Хмельницким во главе, озабоченная прежде всего повышением своего статуса во властной иерархии польского государства и стремившаяся извлечь из сложившейся ситуации максимальную для себя выгоду, совершенно запуталась в привычной для себя «многовекторности». Тогда как позиция участвующего в восстании простого народа была однозначной. Исследователь украинства Николай Ульянов писал: «…Измученный изменами, изверившийся в своих вождях, народ усматривал единственный выход в московском подданстве. Многие, не дожидаясь политического разрешения вопроса, снимались целыми селами и поветами и двигались в московские пределы. За каких-нибудь полгода выросла Харьковщина, пустынная прежде область…».

С тех пор, когда после войны с Польшей казачья верхушка получила под свой контроль Украину, природа сугубо украинской власти, несмотря на пережитые Украиной исторические перипетии, остается неизменной.

О малороссийских казаках историк В.О. Ключевский писал так: «…Бить и грабить пана и торговать саблей — в этих двух интересах замкнулось все политическое миросозерцание казака, вся социальная наука, какую преподавала Сечь /…/ Свои боевые услуги казаки предлагали за надлежащее вознаграждение и императору германскому против турок, и своему польскому правительству против Москвы и Крыма, и Москве и Крыму против своего польского правительства».

В характере казачества можно обнаружить множество черт, указывающих на его родство с современным уголовным миром (поэтому, кстати, и для «экспроприаторской» идеологии коммунистической власти украинские казаки всегда были «социально-близкими»).

При всем романтическом ореоле, неизменно сопровождающем описание в художественной и даже научной литературе жизни малороссийского казачества — у всякого непредвзятого исследователя хищнический его характер не вызывает сомнений. «У казаков, — писал Николай Ульянов, — с давних пор жила мечта получить в кормление какое-нибудь небольшое государство. Судя по частым набегам на Молдово-Валахию, эта земля была раньше всех ими облюбована /…/ Казаки чуть не целое столетие продолжали попытки завоевания и захвата власти в дунайских княжествах. Прибрать их к рукам, учредиться там в качестве чиновничества, завладеть урядами таков был смысл их усилий». В результате крестьянской войны, возглавленной Хмельницким и приведшей к отпадению от Польши левого берега Днепра, казачья верхушка получила «в кормление» всю Левобережную Украину.

Чтобы иметь приблизительное представление о том, какого рода порядки установились на Украине после Переяславской Рады и удерживались больше столетия (при формальной власти Москвы), достаточно вспомнить недавнее правление чеченских полевых командиров в независимой Ичкерии. Когда казачья верхушка получила в свое безраздельное владение Украину, на Украине осуществилось нечто похожее на то, что в нынешних выражениях обозначается словосочетанием «криминалитет пришел к власти». Новые хозяева Украины принялись энергично закабалять своих же собратьев, постепенно прибрали к рукам их землю… — так что спустя 130 лет после восстания Хмельницкого прежде социально почти однородное население Малороссии оказалось разделенным на немногочисленных владельцев несметных богатств и их бесправных рабов. После этого центральной власти, когда у нее дошли, наконец, руки до наведения порядка на Украине, оставалось лишь узаконить фактически существующее крепостное право. Как отмечает в своей книге Николай Ульянов: «…Главным источником обогащения служил, конечно, уряд. Злоупотребление властью, взяточничество, вымогательство и казнокрадство лежат в основе образования всех крупных частных богатств на Украине». (Все это поразительно напоминает теперешнюю Украину, начиная от радикального расслоения ранее имущественно однородного населения и кончая основными источниками приобретения сегодняшних «несметных богатств»…)

С тех самых пор характер правящей на Украине верхушки, по сути, не изменился. Аппетиты ее, направленные в первую очередь против подвластного ей населения, ограничивались лишь время от времени вмешательством центральных властей.

Кстати, нельзя не отметить и то, что беспримерная продажность правящей украинской «элиты» выражалась не только в той легкости, с какой ее представители переходили в свое время из православия в католичество, превращались в польских панов или в сегодняшнем их головокружительном перевоплощении, когда все они поголовно сделались «национально-свидомымы». Можно вспомнить также и годы Советской власти: когда это было выгодно, упомянутая «элита» также запросто становилась поголовно русскоязычной. Такое приспособленчество вызывало законное отвращение у многих простых граждан, и влекло за собой определенную дистанцированность простого народа по отношению к тому языку, на котором изъяснялась эта «элита» и который тогда был русским. Между прочим, в советское время представители именно этой чиновной породы более всего отличались и в тех притеснениях украинствующих, ответственность за которые в наши дни привыкли сваливать целиком на Москву.

Надо сказать, что качества, присущие местной украинской власти, роковым образом проявились и в трагическое время голода на Украине — годовщины которого теперь регулярно «празднуются» самостийниками. Голод 1932–1933 годов идеологи самостийничества беззастенчиво пытаются «пришить к делу» о «геноциде украинского народа», якобы осуществленном российской властью — изображая дело так, будто это Москва хотела задушить украинцев посредством голода. Однако, помимо того, что голод 1932–1933 годов постиг не одну Украину, а всю территорию юга страны, находящуюся в степной и лесостепной зонах (в процентном отношении больше всех пострадали казахи) — вину за массовую гибель людей должны разделить со Сталиным и местные украинские власти. «Вожди» на местах, по свойственной им неспособности понимать подлинные государственные интересы, думали не о благе народа — а озабочены были в первую очередь тем, чтобы получше отчитаться и выслужиться перед Иосифом Виссарионовичем. И если голод 1932–1933 годов особенно больно ударил именно по Украине, то в этом повинно не только то обстоятельство, что по климатическим своим особенностям Украина оказалась в его эпицентре, но и то, что местные украинские власти больше чем власти в других регионах страны преуспели в выполнении гибельных директив. Заметим также, что в так называемой «правой оппозиции» в Политбюро, которая в свое время противилась сталинским планам «коллективизации», приведшим в конце концов к голоду, украинцев не было….

Помимо дурной наследственности, на повадки нынешних обитателей украинских «корыдорив влады» и на сам стиль правления, который установился сегодня на Украине — в немалой степени влияет и отсутствие традиций, связанных с самостоятельной государственной жизнью этой территории. И это отсутствие вряд ли способен восполнить кратковременный опыт «дэржавотворэння» марионеточных украинских «дэржав» эпохи гражданской войны — хотя именно этому опыту — «марионеточного дэржавотворэння» — прилежно следует сегодняшняя украинская власть. Правда, нынешние украинские власти при всяком удобном случае также заявляют, что в деле государственного строительства они опираются на «дэмократычни традыции козацькойи дэржавы». Поэтому, стоит ли удивляться, что стиль правления в украинской «дэмократычний дэржави» так сильно напоминает те образцы «козацького устрою», которые запечатлены Гоголем в незабвенном «Тарасе Бульбе». К примеру, всякие выборы на Украине заставляют вспомнить о том, как, в рамках «запорожской демократии», Тарас Бульба добился переизбрания неугодного кошевого («сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку…» и т. д.). А всевозможные украинские референдумы — неизменно возвращают нас к тем страницам из «Тараса Бульбы», где описывается, как уже новоизбранному кошевому понадобилось нарушить данную султану клятву, — (что было затруднительно по причине того, что «клялись /…/ нашей верою») — и он, для того чтобы подвести «законное основание» под нарушение клятвы, организовал народное «волеизъявление»: «Пусть только соберется народ, да не то что по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем». После, когда народ должным образом высказался и все устроилось так, как хотел кошевой, — кошевому осталось лишь с удовлетворением заключить: «- Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанию известно, что глас народа — глас Божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал».

Конечно, в истекшее десятилетие не только на Украине, но и в России можно было не раз наблюдать такого рода «проявления демократии» — однако для России все это лишь временные отклонения от давно устоявшейся традиции.

В принципе же, подобной проблемы в России не существует. Ведь современная Россия выступает преемницей всех прежних русских государств — от Киевской Руси до Российской империи и Советского Союза (если, конечно, можно его считать русским государством). Этим государствам доводилось нести на себе ответственность не только за судьбу русского мира, но и за судьбу Славянства, за судьбу Православия, и даже — (вспомним СССР) — за судьбу множества государств, расположенных в разных концах земного шара и входивших в так называемый «социалистический лагерь». Все это дает возможность теперешней российской власти использовать накопленный столетиями опыт государственной жизни и государственного строительства. За долгие годы в России выработаны и вошли в государственный обиход определенные требования, которым должен, в идеале, соответствовать «государственный человек». Ему должны быть присущи ответственность, готовность к высокой степени самоотдачи (вплоть до самоотречения), способность мыслить в государственном масштабе и т. д. Для русской (в том числе и советской) традиции вполне привычен и узнаваем сам тип человека, посвятившего себя государственной службе. И хотя на этом поприще попадалось сколько угодно людей малопривлекательных, вроде тех одиозных фигур, изображению которых посвящено немало обличительных страниц русской литературы; однако примеров беззаветного и самоотверженного служения тоже известно немало. Конечно, подвижники среди государственных служащих в России никогда не составляли большинства, но именно на них держалось всегда государство российское.

Нынешней же Украине в этом смысле опереться не на что. Украинцы, как правило, плохо понимают, что такое государство и для чего оно существует (притом, что сами весьма охотно поступают работать на государственную службу). Занятие государственного поста на Украине воспринимается несколько по-иному, нежели это принято было в российской (и, впоследствии, в советской) традиции. Государственная служба тут скорее напоминает одну из форм частного предпринимательства. Трудно представить себе украинское должностное лицо, которое упускало бы свой «интерес» из-за того, что ему «за державу обидно».

Конечно, на Украине и прежде, даже в советские времена, местная правящая прослойка слишком уж большим рвением на государственной службе не отличалась. Это, отчасти, связано было с тем, что власть на Украине являлась, во многом, номинальной — и потому ее представители, в меньшей степени неся ответственность за судьбу страны — в большей, сравнительно, степени склонны были к тому, чтобы находясь на государственных постах, решать частные свои проблемы. Это дало возможность развиться на Украине некоторым «местным особенностям», вроде прочно укоренившегося тут «кумовства» — по причине которого в больницах нас лечат, в вузах учат, на государственных должностях нашим государством управляют… — совершенно не те, кто призван это делать по своим способностям и талантам, а чей-то кум, сват, брат… Однако прежде, когда проявления такого рода слишком уж выходили за рамки дозволенного — все это сдерживалось посредством вмешательства центральных властей. Тогда как сейчас, сохранив (и существенно приумножив) традиционную для себя безответственность и привычку на государственной службе «не упускать свое» — украинская верхушка приобрела, вдобавок, и безнаказанность…

В условиях нынешней Украины прирожденный анархизм украинцев накладывается на несерьезность самого украинского государства, которое, несмотря на все декларации и декорации, совершенно не воспринимается как наследник Киевской Руси, а скорее напоминает некое «общество с ограниченной ответственностью», созданное случайно собравшимися вместе людьми для решения тех или иных личных и сиюминутных целей.

Беда также в том, что тот стиль поведения, который задан украинской властью, развращающе действует на народ. На Украине всякий, кто хочет преступить закон, к примеру, украсть — с легкостью находит себе оправдание в неизмеримо большем воровстве власть имущих — после чего, вооружившись спасительным лозунгом «все воруют», с «чистой совестью» принимается за реализацию своих намерений.

В наши дни степень вовлеченности самого народа в разворачивающихся на Украине самоубийственных процессах принимает угрожающий характер.

На Украине правящая верхушка и простые смертные всегда представляли собой чуждые два народа, смотрящие в противоположные стороны. Однако, если раньше народ неизменно выступал в роли хранителя духовных устоев, обеспечивающих выживание нации — чем во многом смягчал последствия деятельности продажной «элиты» — то сейчас это его защитное свойство в значительной мере им утеряно. Сегодня представители «народных низов», по внутренней своей сути, по своим настроениям и упованиям, мало чем отличаются от представителей правящего на Украине сословия — и, если и составляют с ним, как и прежде, два враждующих лагеря, то только в отношении имущественном. Рядовые украинцы очень охотно ругают власти своей страны за коррупцию и всякого рода злоупотребления, однако главное несчастье нынешней Украины в том, что если выдернуть произвольно из народной среды едва ли не любого такого ругателя и вознести его на высокий государственный пост — он неминуемо станет вести себя точно таким же образом, как и ругаемые им высшие государственные чиновники…

В заключении, стоит, пожалуй, сделать необходимую оговорку. Содержащуюся в данной главе характеристику власти на Украине — ни в коем случае не следует понимать как утверждение о некой будто бы органической неспособности украинцев к государственной деятельности вообще.

Все дело — в самом государстве. Свойственные населению Украины анархические наклонности (воспитанные исторически, по причине частой смены на этой территории политических декораций) негативно проявляются на государственном поприще, как правило, тогда, когда само это государство не имеет подлинно серьезного смысла — то есть когда оно в малой степени отвечает коренным интересам населения края. Так происходило всякий раз, когда назначение этого «государства» (или тех или иных его структур) сводилось к декоративности. К примеру, когда на него была возложена роль символизировать отдельность этой территории от России. Так было когда украинским «государственным деятелям» приходилось представлять местную, украинскую, власть в условиях формально обособленной Украины (во времена Гетманщины в Российской империи, или УССР — в Советском Союзе). Так повторяется и сейчас (только с неизмеримо большим размахом), в нынешней «нэзалэжний дэржави» — в условиях обособленности реальной. Сегодняшний же образ действия украинской власти, помимо ее врожденных качеств, определяется тем положением, в котором она находится и по причине которого она в большей степени подотчетна Соединенным Штатам, международным организациям и т. д. — чем своему народу (притом, что отчитываться ей приходится, в основном, по поводу своего «геополитического поведения»).

Напротив, в общерусской системе власти, украинцы, которые были вовлечены в государственное дело (в дореволюционной России, в СССР) и проникались государственными интересами — проявляли себя (и сейчас проявляют — в России) в высшей степени положительно.

Будучи в сравнении с великороссами, более спокойными, рассудительными, приземленными — что немаловажно в делах государственных — украинцы всегда находили себе должное применение на поприще государственного строительства в системе русской цивилизации.

21

Трудно предугадать, в какие формы отольется государственная жизнь на Украине: станет ли Украина составной частью единой Руси; будет ли она отдельным независимым русским государством, или — двухобщинным государством типа Бельгии или Канады; а может быть разделиться на две части, западную и восточную, каждая из которых самостоятельно выберет свою будущую судьбу. Что же касается страстных мечтаний нынешних (и предыдущих) украинофилов — превратить Украину в монокультурное украинское государство — то маловероятно, чтобы этим мечтаниям суждено было сбыться. Ведь несмотря на все усилия украинизаторов, подкрепленные ресурсом государственной власти и могущественной поддержкой извне; несмотря на то, что русский народ и русская культура на Украине оставлены нынешним российским государством на произвол судьбы; несмотря на крайнюю слабость и разрозненность русских организаций на Украине… — русская жизнь в пределах этой, древнейшей, части Руси — не гибнет, постоянно обновляется, прорастая будто из-под земли.

Сегодня для Украины стало реальностью совместное существование двух, противостоящих друг другу общин. И это обстоятельство неизбежно будет оказывать едва ли не определяющее влияние на все важнейшие процессы, происходящие в этом крае, независимо от того, какие формы государственности тут установятся.

Нам, к сожалению, еще долго придется считаться с тем, что на территории нынешней Украины прежде единый народ оказался разделенным на две части, на два чуждых, даже враждебных народа. Представители одного из этих народов — их можно назвать малороссами — ощущают свое родство и неразрывную связь с Россией, с русским языком, историей, культурой… Для представителей другого народа — «свидомых украйинцив» — Россия — чуждое государство, русский язык — «мова инозэмнойи дэржавы», вся наша история — состоит из противостояния с Москвой, все наши беды и несовершенства — результат внешнего воздействия со стороны Москвы и т. д. (Естественно, что помимо сознающих свою национально-культурную ориентацию, существует и преобладающая масса тех, кто к такого рода вопросам интереса не проявляют и готовы идти туда, куда их поведут).

Украинство — как общность людей, сознающих себя украинцами — народом, отдельным от русского, появилась на русской земле немногим более столетия назад; а с 1917 года, со времени разрушения исторической России, значительно укрепилось. В последнее же десятилетие, после 1991 года, украинствующие расширили свое влияние до максимальных пределов, проявив себя не столько в деле созидания — из-за крайней скудости своего культурного и идейного багажа — сколько в разрушении того культурного ландшафта, который существовал до них. Полного триумфа добиться им не удалось, но позиции их упрочились.

Роковое разделение нынешней Украины на два противостоящих друг другу народа не ощущается пока в полной мере из-за всеобщей поглощенности проблемами физического выживания. Однако, что касается перспективы, то в будущем столь разным народам, смотрящим в разные стороны, ничего серьезного вместе построить не удастся. И, если невозможно государственное размежевание, то нужно найти способы параллельного сосуществования двух общин на принципах автономности и полного невмешательства в дела друг друга.

Сегодня, конечно, преждевременно еще заключать, какая из двух культурных традиций, русская или украинская, возобладает на Украине. Преимущество в таких случаях обеспечивается не на полях сражений и даже не в парламентских баталиях, а зависит от верности своим идеалам, готовности идти ради них на жертвы, и от каждодневных усилий, предпринимаемых ради достижения цели. В истории множество раз случалось, когда формальные победители впоследствии духовно подчинялись формально побежденным.

Обе стороны теперешнего украинского противостояния имеют прочные позиции, подкрепленные и кровью, пролитой во имя торжества своих идеалов. С обеих сторон есть мученики. Обе имеют свой взгляд на прошлое и настоящее. Обе обладают выстроенной системой аргументации, доказывающей их правоту. Правда, если сегодня самостийническая аргументация назойливо навязывается населению Украины посредством СМИ, школьных учебников, официальных мероприятий, а противоположная ей — словно растворена в воздухе, то это нисколько не значит, что она отсутствует в сформулированном виде. Можно не сомневаться, что в эпоху интернета властям затруднительно будет долгое время скрывать от общественного внимания посвященные «украинскому вопросу» работы Волконского, Лосского, Николая Ульянова, Флоринского, Стороженко…

Стоит, к тому же заметить, что с оживлением экономической жизни и, вслед за этим, с расширением «прав и свобод» — влияние украинствующих будет неизбежно снижаться. В мало-мальски «свободном обществе» никто не сможет заставить человека, независимого материально, разговаривать не на том языке, на котором он хочет. Более-менее успешно осуществлять насильственную украинизацию под силу лишь диктатуре (как это и было при коммунистах). Однако установить диктатуру возможно — лишь опираясь на желания большинства. Позиция же большинства в языковом вопросе — не на стороне украинствующих…

Из сложившегося положения существует единственный конструктивный выход, состоящий в том, что нужно научиться уживаться. Это, если учитывать общественное охлаждение к украинствующим, выгоднее даже для них, чем для противостоящей им стороны. Вообще же каждой из сторон лучше бы заниматься развитием своего направления, вместо того, чтобы тратить усилия на взаимное истребление.

Правда, весьма сомнительно, чтобы для украинствующих подобная перспектива показалась заманчивой. Ведь украинское движение в значительной степени определяется антирусскими задачами. По крайней мере, до сих пор оно проявляло себя не столько в возведении своего, сколько в противостоянии с русским — так что было бы, наверное, небольшой натяжкой, если бы слово «украинский» (особенно, где это касается происходящего в сфере политики, науки, высшей культуры) заменять словом «антирусский».

Однако, ведь должны же быть среди украинофилов люди, которые всерьез верят в самодостаточность и полноценность той же украинской культуры. И, если это так, то и для них конфронтация должна быть невыгодной.

Пожалуй, никаких проблем не было бы вообще, если бы украинство не оказалось зараженным непомерными (и непосильными для него) амбициями; если бы оно знало свое место и продолжало развиваться в том направлении, в котором оно развивалось в ХIХ веке — как часть общерусской культуры, выражающая местную, «народную» ее особенность (связанную с историческими условиями проживания русского народа в этом крае) и представляющая собой одно из оригинальнейших явлений в сокровищнице русской культуры. Собственно, в таковом своем качестве оно и до сих пор составляет единственную (и никем неоспоримую) свою ценность. И русское общество не только никогда не препятствовало такому его развитию, но относилось к нему в высшей степени благожелательно и оказывало ему всяческую поддержку. В ХIХ веке украинство в российских столицах было в большой моде, все с ним носились — и эта идиллия могла бы продолжаться сколько угодно долго, если бы внешние силы не сделали на него ставку в намерении превратить его в средство раскола Руси, и если бы многие из «украинцев» не соблазнились той самоубийственной ролью, к которой их настойчиво толкали — претендовать подменить (вместо того, чтобы дополнять) своими чудесными песнями и гопаками — великую тысячелетнюю русскую культуру…

В налаживании будущих взаимоотношений, в гармонизации нашей духовной жизни — наибольшего противодействия следует ожидать от непомерно расплодившихся в искусственных коммунистических условиях украинских «пысьмэнныкив». Потратив огромные усилия на то, чтобы приладить народный язык Малороссии к тому, что называется «высокой литературой» — они, особенно за годы Советской власти, смогли-таки соорудить видимость такой литературы… Хотя сам Шевченко (последователями которого все они вроде бы считаются), употреблявший для написания своих сочинений народный язык — к «элитарности» не стремился, а наоборот — старался подражать народным сочинителям (о чем свидетельствует даже название поэтического его сборника «Кобзарь») — и вряд ли претендовал на то, чтобы заменить своими сочинениями великую литературу Пушкина и Гоголя.

Нынешних же «пысьмэнныкив» роль «кобзарей» явно не удовлетворяет. Они упорно метят в «литературные небожители». При этом, внутреннее сознание ими собственного «несоответствия занимаемому положению» — лишь усиливает их непримиримость, побуждая с удвоенной яростью искоренять вокруг себя действительно великую русскую литературу. Ведь только освободив «свято место» от подлинно великого, они смогут беспрепятственно и, не боясь быть уличенными, изображать из себя «духовную элиту нации».

Результат их многолетних усилий оказался для украинцев губительным. Если прежде, до разрыва с Россией, украинцы имели определенное культурное преимущество перед великороссами (потому что, помимо русской культуры, они обладали еще и дополнительной, весьма колоритной, местной ее особенностью) — то теперь, отбросив русскую культуру — основной свой культурный стержень — они остались с одной особенностью…

Предположим, дело обстояло так, что этой особенности грозило исчезновение — и ради ее защиты пожертвовали стержневой частью культуры…

Однако те меры, которые предпринимаются сегодня якобы ради спасения украинской культуры — не могут не привести к результатам обратным желаемому. Ведь когда под угрозой исчезновения оказывается уже основная, стержневая часть нашей культуры, то естественно, что все, кто способен отличить главное от второстепенного, будучи вынуждены спасать свое культурное достояние, вполне могут, ради спасения главного, пренебречь этим второстепенным. Тем более, если гонения на русскую культуру осуществляются от имени и во имя того, что называется культурой украинской… В этих условиях прежнее благожелательное (или, хотя бы, терпимое) отношение к украинству — рискует очень скоро смениться на противоположное.

Могу сослаться и на собственный опыт. Принадлежа, по происхождению и воспитанию, к той части нашего народа, представителям которой Советская власть записывала в паспортах «украинец»; получив соответствующее — украинское — образование в украинской школе и, затем, в университете, где большинство учебных предметов преподавалось на украинском языке «национально свидомыми» преподавателями — воспринимал все украинское вполне благожелательно — как и надлежит воспринимать то, что относится к «малой родине». Так было до тех пор, пока, с конца 80-х, не началось самостийническое сумасшествие и все не оказалось перевернутым с ног на голову»; пока украинскую культуру не стали использовать как средство для вытеснения культуры русской. События же 1991-го года и их катастрофические последствия заставили смотреть на усиливающееся украинофильство как на явление смертельно опасное для всей нашей цивилизации; научили отличать в украинстве естественную и искусственную составляющие.

Говоря о будто бы угрожающей украинской культуре опасности — ради устранения которой нас вынуждают жертвовать культурой русской, — следует иметь в виду уже упоминавшуюся двойственность украинской культуры.

Одну из ее сторон — которая возникла естественно и в подлинности которой никто не сомневается — можно назвать малорусской культурой. Она передает местную, характерную для Малой Руси культурную особенность, удачно дополняя русскую культуру и являясь совершенно незаменимой для отражения тех сфер жизни, к которым она относится. Это, в основном, или собственно народная культура, или та часть культуры, имеющей индивидуальное авторство, которая тематически не выходит за рамки сугубо народной жизни.

Другой же ее стороне — противопоставляющей себя русской культуре, самоутверждающейся на антирусскости — действительно угрожает опасность. Не берусь судить, насколько эта сторона украинской культуры естественна для Галиции, но на основной части Украины, лишенная подпитки внешними силами, которые заинтересованы в таком направлении, она неминуемо усохнет до самого жалкого вида.

В наши дни украинская культура проявляет себя, в основном, во второй, антирусской своей «ипостаси» — и именно этим вызваны, возможно, слишком резкие ее характеристики, высказанные в данной работе — которые в другой, нормальной, обстановке могут показаться чрезмерными.

Конечно, пытаться переубеждать сознательных украинствующих — дело неблагодарное и едва ли не бесполезное. Но мы вправе рассчитывать хотя бы на последовательность с их стороны. Им, называющим себя демократами и имеющим сегодня в своих руках властные рычаги, не стоило бы препятствовать тем, у кого иная точка зрения и другой выбор, следовать этому выбору. Не нужно ставить людей в положение, когда приходится выбирать между украинской и русской культурами, с непременным обязательствам одну из них (подразумевается — русскую) принести в жертву. В противном случае, вместо спокойного отношения к украинскому языку и культуре (в сочетании с, разве что, пожеланием украинофилам дойти до конца в разработке своего направления и в уяснении его пределов) — они получат враждебное отношение ко всему украинскому…

И одной и другой сторонам украинского культурного противостояния было бы полезно перестать тратить силы на бесплодную межусобицу и переключиться на развитие своих культур. (Наилучшую для этого возможность обеспечило бы государственное размежевание Галиции и остальной Украины). Правда, украинофилам, в таком случае, неизбежно придется избавиться от чрезмерных претензий. Но почему, в самом деле, их так беспокоит то, что не все пятьдесят миллионов населения Украины, а лишь какая-то часть его, будет духовно развиваться в соответствии с их культурологическими установками и пристрастиями? Ведь духовное величие и культурные достижения того или иного народа, как правило, нисколько не зависят от его численности. Украинофилам лучше бы оставить их комичную тягу ко всяческой гигантомании и больше бы уделять внимания качественной стороне в развитии их культуры. Пока же украинская идея находится в плену изнуряющей и губительной для себя зависти к русской культуре и ненависти ко всему русскому.

Конечно, иногда для такой ненависти имеются, казалось бы, довольно веские основания. Власть в России во все времена особой мягкостью не отличалась. Всегда было достаточно много людей, так или иначе обиженных этой властью. Именно «административное усердие» властей определило основной пафос поэзии Шевченко (не будем пока затрагивать вопрос, насколько сам Шевченко сочувствовал тем целям, в которых сегодня используется его имя…). И не в последнюю очередь благодаря проявленным в свое время (в годы правления Сталина) стараниям властей сформировалась та русофобская позиция, которая отличает нынешних жителей Галиции. (Как будто Сталин, в своих деяниях, руководствовался желанием облагодетельствовать великороссов и будто великороссы меньше других от него пострадали…).

Однако, при том, что поводов для обид на Россию каждый желающий может найти предостаточно, было бы полезно — в том числе и для самих обиженных — научиться все-таки отделять главное от второстепенного, Пушкина и Сергия Радонежского от Суслова и Аракчеева. Тем более что, как показали годы независимого существования Украины, собственные ее правители, ради воцарения которых нас вынудили отказаться от нашей тысячелетней истории и культуры, мало чем отличаются от своих российских (или советских) аналогов.

Когда, в очередной раз приходится сталкиваться с тем скрупулезно подобранным и бережно сохраняемым украинствующими перечнем обид на Россию, который они незамедлительно предъявляют при всяком подходящем случае — то неизменно вспоминается описанный в книге «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына венгр Янош Рожаш. Посаженный в 1944-м году в восемнадцатилетнем возрасте, он, по его собственному признанию: «…еще /…/ не успел принести людям ни добро, ни зло…». По словам Солженицына: «Он 9 лет просидел в наших лагерях, Россию только и видел, что из тюремных вагонов, на маленьких открытках-репродукциях, да в лагере. И — полюбил.».