Штрафбаты по обе стороны фронта

В качестве неоспоримого доказательства приводились цитаты из «Майн кампф» Гитлера:

«В Германии имело крупное значение ещё и следующее обстоятельство. Разложение армии конечно происходило всюду — без этого ноябрьская революция не могла удаться. Но, тем не менее, главным носителем идеи революции и главным виновником разложения армии был не фронтовик. Эту “работу” выполнили главным образом негодяи местных гарнизонов или те субъекты, которые вообще сумели изобразить себя “незаменимыми” и спрятаться где-нибудь в тылу на хозяйственной работе. Соответствующие “дополнения” эти банды получали ещё за счёт дезертиров. С фронтов в это время дезертировали в тыл десятки тысяч людей, оставаясь при этом почти совершенно безнаказанными. Трусы, как известно, во все времена и эпохи боятся только одного: собственной смерти. На фронтах смерть, конечно, могла настигнуть такого труса в любой день и час. Есть только одно средство заставить трусов, слабых и колеблющихся несмотря ни на что выполнить их долг: дезертир должен знать, что если он убежит с фронта, то его непременно настигнет та участь, которой он больше всего боится. Дезертир должен знать, что ваш он останется на фронте, то его только может настигнуть смерть, а если он удерёт с фронта, то смерть непременно настигнет его. В этом и заключается весь смысл военного устава».

С учётом подобных «пожеланий» фюрера партийные и армейские функционеры уже в 1937 году начали работать над «особым уголовном правом». Эта работа 17 августа 1938 гола вылилась в принятие Особого военно-уголовного судопроизводства. Но и данный вариант показался Гитлеру недостаточным. Следовало перекрыть все возможные лазейки для предателей и дезертиров.

Новый вариант Особого военно-уголовного судопроизводства вступил в силу буквально накануне начала Второй мировой войны — 26 августа 1939 года. Кроме всего прочего данный документ значительно ужесточал наказания за дезертирство: «Дезертирство карается смертной казнью или пожизненным заключением».

После начала Второй мировой войны 10 октября 1940 года в военно-уголовное судопроизводство было добавлено понятие «особо тяжкие случаи дезертирства». Это было нововведение, так ранее никто не слышал о подобном явлении. Все подобные «особо тяжкие случаи» без исключения карались смертью.

Между тем поначалу в Вермахте не было никаких штрафных батальонов, были лишь подразделения, которые должны были заниматься «воспитанием» недисциплинированных элементов, чьё поведение ставило под угрозу порядок в воинской части, однако не попадало в разряд наказуемых.

Так, например, в 1936 году появились особые отделения. Их создание было предусмотрено для следующих групп солдат:

а) для военнообязанных, которых в силу их прошлого, можно рассматривать как представляющих угрозу для дисциплины воинской части, даже если не совершали никаких дисциплинарных проступков;

б) для солдат, чьё пребывание в части в силу их образа мышления и поведения является нежелательным;

в) для солдат, которые в судебном порядке подвергнуты наказанию за действия, позорящие воинскую часть, а потому их дальнейшее пребывание в части (после отбывания срока заключения) является нежелательным, как по моральным, так и по дисциплинарным причинам.

Перевод солдата в особое отделение происходил после того, как командир части давал этому военнослужащему отрицательную оценку, которая подтверждалась множеством дисциплинарных взысканий. Поначалу планировалось, что при сухопутных войсках, военно-морском флоте и Люфтваффе будет создано по одному особому отделению.

Жизнь в особых отделениях, как и следовало предполагать, отличалась от обыкновенных армейских будней. В отношении правонарушителей в специальных директивах применялись такие фразы, как «ужесточение службы», «неустанный надзор». Провинившиеся не только получали более скромный пищевой паёк, но и постоянно находились под контролем офицеров, были лишены увольнительных и отпусков, были вынуждены точно соблюдать распорядок дня.

Постепенно особые отделения превратились в регулярные единицы, которые непрестанно пополнялись «воспитанниками». Если же «воспитанники» не поддавались «перевоспитанию», проявляли не самые лучшие черты характера, то их могли комиссовать из армии, дабы передать в руки полиции. Из полиции упрямцы, как правило, направлялись в эмеовскис концентрационные лагеря. Если верить германской статистике, в период с 1936 по 1939 года через особые отделения прошло от 3 до 6 тысяч человек, 120 из которых продолжили «перевоспитание» в лагерях. Именно эти заключенные концентрационных лагерей стали первыми служащими CAB (особых подразделений Вермахта — Sonderabteilung Wehrmacht).

К началу Второй мировой войны особые отделения были распущены. Пребывавшие в них солдаты были либо возвращены в с трои действующих частей, либо как «неисправимые вредители, наносящие своей деятельностью ущерб Вермахту» переводились в концентрационные лагеря.

Однако уже в феврале 1940 года Верховное командование пришло к выводу, что при частях, участвующих в боевых действиях, а также тыловых гарнизонах необходимо вновь создать особые отделения. Если раньше военное руководство придерживалось принципа «кнута и пряника», то теперь было решено отдать предпочтение кнуту.

Кто же должен был на этот раз попасть в особые отделения? В документах содержался вполне определённый и весьма короткий список: в особые отделения должны были направляться трудновоспитуемые солдаты. Кто же попадал в эту категорию? Здесь список был весьма длинным. Ленивые, небрежные, грязные, недовольные, упрямые, антисоциальные и асоциальные личности, бездушные (!), жестокие, лживые, мошенники, безвольные, психопаты. Иными словами, веете, кто мешал офицерскому составу выполнять поставленные задачи.

Пребывание солдата в особом отделении могло длиться от трёх месяцев до полугода. Затем, в случае «успешного перевоспитания» он должен был быть переведён в действующую воинскую часть, или же, в случае «дурного характера», направлен в концентрационный лагерь.

В августе 1941 года было принято решение сформировать из особых отделений особый полевой батальон. Забегая вперёд, скажу, что подобная практика сохранялась до самого конца войны. Первый такой особый полевой батальон был сформирован в октябре 1941 года при группе армий «Север».

Начиная с февраля 1942 года, особый батальон кроме упомянутых выше категорий солдат пополнили служащие, которые за свои проступки должны были быть отданы под трибунал, но в силу своего характера могли «перевоспитаться», что должны были доказать их командиры. Согласно статистике, до конца 1942 года более 90 % «воспитанников» особого батальона возвращались свою часть, как «пригодные к воинской службе».

Здесь необходимо упомянуть «Особое отделение IX», которое существовало в резервных воинских частях вплоть до марта 1945 года. Территориально эта «воспитательная» часть располагалась в Шварценборне.

Из особых отделений военно-морского флота, которые существовали в мирное время, соответственно были созданы особые военные подразделения кригсмарине или морские полевые компании, которые располагались в Хеле. Но в связи с тем, что призыв в военно-морские силы Германии проходил очень плохо и кригсмарине рисковали остаться без квалифицированных кадров, в июне 1942 года данные «воспитательные» части были распущены. Их наследником стал особый полевой батальон морской компании, который подчинялся командованию сухопутных войск. Он располагался в Хеле по меньшей мере до конца 1944 года. После появления батальона морской компании в июле. 1942 года в Виттмунде были сформировано особое эскадренное отделение, куда направлялись из Хеле самые «невоспитуемые» и наиболее «непригодные к воинской службе».

Люфтваффе, начиная с января 1940 года, располагало специальным «проверочным лагерем», который вначале находился под Лейпцигом, но в сентябре 1942 года был переведён в Дедельсторф, где накануне войны размещалось особое отделение военно-воздушных сил. Летом 1943 года было принято решение распустить «проверочный лагерь» и сформировать особые компании Люфтваффе или VI, V2, V3., местонахождение которых постоянно менялось.

Если говорить объективно, границы между «воспитательным» отделением и штрафным подразделением были весьма расплывчаты. В некоторых случаях провести грань между ними почти невозможно. Имеются свидетельства солдат, которые прошли через особые отделения. Они все как один заявляли, что обращение с «воспитанниками» было весьма жестоким. По приблизительной оценке, всего за время существования особых отделений через них прошло около 10 тысяч «трудновоспитуемых солдат» (это относилось и к сухопутным войскам, и к ВМФ, и ВВС).

При приведении в исполнение приговоров военно-полевых судов можно выделить поначалу четыре различных типа наказаний (приведём их по убыванию тяжести): заключение в тюрьму строго режима, общего режима, крепость, обычный арест. Осуждённый на пребывание в тюрьме строго режима автоматически становился непригодным к службе, выбывал из Вермахта и представал перед гражданскими властями, которые, как правило, направляли его в концентрационный лагерь. Все остальные виды наказания не предполагали комиссования из рядов Вермахта. Осуждённые отбывали наказание в рядах вооружённых сил, в упоминавшихся специальных учреждениях, где царили свои правила.

Если говорить об аресте, го есть содержании в казарме, как мягком варианте, или гауптвахте, как более суровом варианте, то подобные наказания выносились ротным командиром, в некоторых случаях военно-полевым судом. Пребывание под арестом не могло длиться более 6 недель. Гауптвахта в виде одиночной камеры должна была располагаться в распоряжении воинской части или же корабля, если речь шла о ВМФ.

В 1942 году традиционные гауптвахты получили другое название. Отныне они назывались военные места заключения. В зоне боевых действий их заменяли передвижные армейские тюрьмы. Обычно, наказанный солдат не занимался никакой деятельностью. Ситуация изменилась в 1944 году, когда при отдельных армейских дивизиях возникли штрафные команды или команды приведения наказания в исполнение. Оказавшиеся здесь солдаты, чей срок наказания традиционно варьировался от недели до трёх месяцев ареста, должны были заниматься тяжёлым физическим трудом, который должен был сдержать наступление противника (рытьё окопов и рвов, построение блиндажей и т. д.). Юристы Вермахта полагали, что труд под огнём противника станет весьма устрашающим наказанием, которое сможет удержать солдат даже от мелких правонарушений.

Ссылка в крепость, в отличие от заключения в тюрьму или в лагерь, не была позорным наказанием. Но заключение в тюрьме могло длиться до 15 лет, а потому приговор выносился, только если военно-полевой суд действительно доказывал вину. В некоторых исключительных случаях, которые в основном относились к офицерам, заключение в крепости могло быть прекращено по просьбе командования части. Но это делалось только если провинившийся «вставал на путь исправления». Заключение в крепость подразумевало лишение свободы и нахождение под постоянным контролем. Поначалу единственной крепостью Третьего рейха была Ингольштдт. После декабря 1940 года, когда она была закрыта, ей стала Гермерсхайм.

Во время боевых операций тюремное заключение на срок от 3 недель до 6 месяцев на оккупированных территориях осуществлялось в помещениях местных тюрем, которые могли переделываться под военные заведения (военные тюрьмы Вермахта или следственные тюрьмы Вермахта). Во время нападения на СССР при каждой из групп армий летом 1941 года была создана специальная тюрьма Вермахта. Вполне очевидно, что те заключённые, на которых был наложен длительный арест, должны были быть возвращены в рейх, где размещались в зависимости от проступка, либо в тюрьмах Вермахта, либо концентрационных лагерях.

К началу Второй мировой войны специальные тюрьмы Вермахта уже имелись в форте Торгау, Гермельсхайме и Глаце. Начало боевых действий вынудило создать новые места заключения — в предместьях Торгау, Граденце, Анкламе, Брухале, Фрайбурге и Брайсгау. В зависимости от того, где выносился приговор провинившемуся (военный округ, порт Северного или Балтийского моря, группа армий западного или восточного фронта и т. д.) тот попадал в одну из данных тюрем Вермахта. Те же, кто попадал в эмсовские лагеря, проходили в документах как арестантские команды Вермахта. К началу 1942 года в рейхе уже имелось 26 подобных арестантских команд, которые подчинялись тюрьмам Вермахта. В 1942 году был создан специальный «лагерь. Вермахта для арестантов — Дунай», который состоял из четырёх арестантских команд.

Об осуждённых к тюремному заключению солдатах говорилось в приказе от 30 апреля 1942 года. В нём, в частности значилось, что они «в тюрьмах Вермахта должны проходить духовное воспитание и подвергаться строгой строевой подготовке». Казалось бы, жизнь военных арестантов должна была отличаться жизни обычных заключённых, но на деле строевая подготовка являлась приложением к тяжёлому труду на военных предприятиях.

В начале войны появилась ещё одна форма исполнения наказания посредством лишения свободы — штрафные лагеря Вермахта. В штрафные лагеря направлялись только те солдаты, которые представляли реальную угрозы для морального духа и боеспособности воинских частей, а кроме этого не были способны к «перевоспитанию». К таковым причислялись преступные элементы и носители вражеских взглядов. В штрафные лагеря попадали из тюрем Вермахта по представлению коменданта соответствующей тюрьмы. В отдельных случаях заключение в штрафных лагерях могло выноситься в качестве приговора военно-полевым судом, как единственная и высшая мера наказания, не предполагавшая смертной казни. В данном случае пребывание в лагере было бессрочным. Если же заключённый попадал в лагерь из тюрьмы, то он мог по прошествии года вернуться в тюрьму, где в свою очередь пребывал ещё 4 месяца. По сути же штрафные лагеря Вермахта являлись копией концентрационных лагерей.

В 1942 году штрафные лагеря были созданы в Северной Финляндии и Норвегии, а затем и на восточном фронте. Чем должны были заниматься заключённые лагерей, предельно ясно сказано в одно из приказов: «Использование для самой тяжёлой работы в предельно опасных условиях фронтовой зоны, по возможности в районе боевых действий». Эти штрафники должны были разминировать поля, выносить трупы немецких солдате поля боя, возводить под огнём бункеры и блиндажи, проделывать проходы в ограждениях из колючей проволоки. «Рабочий день» арестантов был не очень длинным. Они рисковали своей жизнью ежедневно с 10 до 14 часов. Впрочем, это правило было закреплено лишь на бумаге.

Как мы видим, шансы на выживание в штрафном лагере Вермахта были ещё ниже, чем в обыкновенном концентрационном лагере. Один избывших штрафников, Роберт Штайн писал в воспоминаниях, что из его лагерного отряда погибло более 90 %. Кто-то умер от истощения и побоев, кто-то был убит вражеской пулей.

Поскольку заключение в штрафной лагерь на длительный срок, по сути означало смертную казнь (а это подрывало дисциплину среди заключённых), то в конце 1942 года было решено ограничить пребывание в штрафных лагерях 9 месяцами. После прохождения этих месяцев принималось решение или передать заключённого в руки полиции для этапирования в «нормальный» концентрационный лагерь, или же зачислить его в новое штрафное подразделение, носившее аббревиатуру ФГА, где ему надлежало продолжить искупление вины. В исключительных случаях заключённых могли перевести в группу для условно-освобождённых 500, которые более известны под названием пятисотых батальонов. В 1943 году один из штрафных лагерей был превращен в ФГА. Оставшиеся — только в марте 1945 года.

ФГА — полевые штрафные подразделения — были учреждены весной 1942 года, то есть приблизительно в то же время, что и штрафные лагеря Вермахта. Одной из главных причин появления этих подразделений стали переполненность тюрем Вермахта и очень высокие потери на Восточном фронте. С этого момента заключение в тюрьму Вермахта стало исключением. Обычно всех провинившихся направляли в ФГА. В марте 1943 года в составе Вермахта имелось 19 ФГА, которые все без исключения располагались на Восточном фронте. К концу войны их число выросло до 22 штук.

Полевые штрафные подразделения были созданы для искупления вины на месте, что придавало им не только «воспитательно-карательный», но и боевой характер. Условия существования в ФГА были несколько лучше, чем в штрафных лагерях. Впрочем, пребывавших там солдат использовали как пушечное мясо. Им даже не выдавалось оружие. Занимались они уже упоминавшейся выше рискованной работой по обеспечению боевых действий частей Вермахта. Чуть позже их стали использовать для карательных акций и борьбы с партизанами. Солдаты ФГА получали небольшой продовольственный паёк, но с голоду никто не умирал. После прохождения нескольких месяцев солдаты могли переводиться в пятисотые батальоны или же направляться в штрафные лагеря. За дисциплиной в ФГЛ почти не следили, поэтому редко кому удавалось вернуться к нормальной строевой службе. Там часто наблюдались случаи краж продовольствия и дезертирства. Теперь за это уже не расстреливали, а просто продлевали заключение в ФГА.

У тех, кто попадал в штрафные лагеря, имелось несколько возможностей их покинуть. Самой маловероятной были отмена приговора и возвращение домой. В силу того, что шла война, оставление лагеря до её окончания было фактически невозможным. Единственным более-менее реальным вариантом была реабилитация в Вермахте. Напомню, что приговорённый к тюремному заключению солдат автоматически становился непригодным к воинской службе. Он изгонялся из рядов Вермахта и для приведения в исполнение наказания передавался в руки Имперского управления юстиции, которое, как правило, тут же направляло его в эмсовские лагеря. Но, тем не менее, для заключённых лагерей непригодность к воинской службе не была пожизненным явлением. Со временем данное решение можно было пересмотреть.

Случаи, когда приговоры военно-полевых судов пересматривались в пользу заключённых, а тс, в свою очередь, покидали лагеря, вновь оказываясь в рядах вооруженных сил, были крайне редкими. Обычно для возвращения права служить в рядах Вермахта требовалось ходатайство о помиловании, которое могло инициироваться одной из трёх указанных ниже сторон:

1. соответствующим комендантом лагеря, который обладал правом обратиться к командованию части, в которой в прошлом нёс службу заключённый;

2. судьёй военно-полевого суда, который вынес заключённому приговор, или же органом власти, который приводил в исполнение вынесенный приговор;

3. с ходатайство о помиловании мог обратиться сам арестант, его родственники или же, в редких случаях, адвокат, который мог представлять интересы заключённого.

Рассмотрение подобных ходатайств в конце 1942 года было вменено в компетенцию судов 406-й и 176-й пехотных дивизий, находившихся, соответственно, в Мюнстере и Билефельде. В процессе реабилитации, вне зависимости от того, какая из сторон выступила с ходатайством о помиловании, суд в первую очередь принимал во внимание мнение об арестанте коменданта лагеря.

Один из современников, Пауль Гросс, так описывает эту ситуацию в своих мемуарах: «Комендант лагеря получал несказанную радость, когда приглашал к себе в кабинет “болотных зайцев” [73]. Под его письменным столом валялся сытый дог, который, видимо, должен был охранять коменданта. Этого не знал никто. Комендант приветливо, почти по-приятельски спрашивал о ходе исправительных работ. Интересовался, как дела у товарищей. Робкий и запуганный заключённый, всегда осторожно подбиравший слова, дал волю своим мыслям. Внезапно он попросил у коменданта кусок хлеба, лежавший на тарелке на письменном столе. После небольшого промедления мой знакомый, удивлённый добротой ненавистного всем коменданта, схватил кусок хлеба. Но тут началось что-то непостижимое. Комендант стал изливать свою злость: “Ты свинья, неужели ты полагаешь, что этот хлеб действительно для тебя? Если ты даже взял кусок, то должен отдать его собаке!” К ошарашенному и обескураженному посетителю приблизился рычащий дог, который был готов прыгнуть в любую минуту. Собака обнюхала хлеб, взяла его, положила обратно. Она была очень хорошо натаскана! И снова начался крик: “Видишь, преступник, даже собака не берёт из твоих рук хлеба! А ты хочешь, чтобы я ходатайствовал о твоём помиловании? Пошёл прочь, позорное пятно на победных знамёнах нашего фюрера”. Слёзы отчаяния навернулись на глазах моего приятеля, а кулаки яростно сжались. “Болотный солдат” ни с чем покинул кабинет коменданта».

Комендант лагеря оценивал в первую очередь поведение заключенного (особую роль играло, получал ли он взыскания, попав в лагерь), его работоспособность и трудовые достижения, срок заключения (чем меньше был срок, тем больше было шансов вернуться в Вермахт), общее впечатление о заключённом. Также немалую роль играло, был ли заключённый осуждён военно-полевым судом в первый раз, или же являлся «рецидивистом». Оценка, которую давал коменданта лагеря, имела решающее значение для удовлетворения ходатайства о помиловании, а стало быть, последующей реабилитации в Вермахте.

Впрочем, его рекомендации не всегда определяли исход дела. Известно несколько случаев, когда комендант лагеря давал вполне положительный отзыв о заключённом, но тому всё равно было отказано в помиловании. Так, например, пребывавший в эмеовских лагерях арестант Эрнст X. в период с сентября 1941-го по июль 1944 года четыре раза ходатайствовал о восстановлении в рядах Вермахта. Комендат каждый раз давал ему положительную оценку, но, тем не менее, каждый раз ходатайство не удовлетворялось. Сейчас сложно установить причины подобных отрицательных решений. С другой стороны, не известно ни одного случая, когда бы было удовлетворено ходатайство заключённого, получившего негативную оценку коменданта лагеря.

В июне 1942 года вышло предписание, что арестанты тюрем Вермахта, прежде чем пройти «испытание фронтом» должны были не менее 6 месяцев провести в эмеовских лагерях.

Если ходатайство о реабилитации было удовлетворено, «испытание фронтом» могло проходить различными способами. Вывшие арестанты могли быть зачислены в так называемую «свободную труппу» или оказать в форте Торгау Зинна. В первом случае «искупление» происходило во время боевых действий, после чего указанное лицо направлялось в состав обыкновенной части Вермахта, как правило, той самой, где раньше нёс службу освобождённый заключённый. В основном это относилось к заключённым, которые в попадали в эмсовские лагеря в первой половине Второй мировой войны.

У значительной части «помилованных» заключённых эмеовских лагерей была другая судьба. Приблизительно 6500 «болотных солдат», прежде чем попасть в военную часть, были направлены из лагерей в форт Торгау, дабы пройти гам проверку на пригодность. После месячного пребывания в форте выносилось решение, соответствуют ли физические и психические данные бывшего заключённого требованиям, предъявляемым к солдатам Вермахта. Такая сложная технология отбора была определена приказом Гитлера, подписанным 21 декабря 1940 года. Если испытуемые не проходили проверки, то их обратно отправляли в лагеря. Если же они всё-таки успешно заканчивали «образование», то вновь признавались военнообязанными, и их тюремное заключение прекращалось.

Эти новобранцы иногда назывались «испытательными стрелками». Всего их насчитывалось не более 6 тысяч человек. Большинство ИЗ них зачислялось в так называемое «испытательное подразделение 500» — тыловую часть, которая поначалу располагалась в Мейнингенс (Тюрингия). В сентябре 1941 гола эту часть перевели в Фульду, в конце 1942 года перебросили под Варшаву, а в 1044 году переместили на территорию Чехии (Брюнн и Ольмутц). В ноябре 1944 года 353 заключённых направились из эмеовских лагерей непосредственно в Брюн в 500-й батальон, миную прохождения испытания в Торгау. Дело в том, что форт был просто-напросто переполнен заключёнными. О последующей судьбе этих «штрафников» ничего не известно.

Опыт 500-го «испытательного подразделения» показался военному командованию вполне удачным. Было принято решение применять его повсеместно. Так возникли 500-е батальоны (500-й, 540-й, 550-й, 560-й, 561-й). После нападения Германии на СССР эти части активно применялись на Восточном фронте. Всего за время войны через них прошло около 80 тысяч человек. К слову сказать, 561-й батальон очень жёстоко дрался под Ленинградом на Синявинских высотах, давшихся Красной Армии крайне дорогой ценой.

Забавно, что немцы отрицали штрафной характер таких соединений. Дня них это были именно «испытательные» части, отличающиеся от частей «особого назначения». Хотя посылали в них всё равно тех же солдат и офицеров, которым грозила тюрьма или лагерь. Просто командир или суд соблаговолили изменить форму наказания. В конце концов, в «испытательные» батальоны стали зачислять за не слишком тяжкие преступления, позволяющие рассчитывать на амнистию или, как было сказано в директиве Гитлера от 2 апреля 1942 года: «оправдать себя на фронте, чтобы заслужит амнистию». Для того чтобы провинившегося вообще рассматривали в качестве кандидатуры для прохождения «испытания фронтом», он должен был быть «служащим Вермахта или, как минимум, военнообязанным»! Последняя фраза указывала на то, что в 500 е батальоны могли зачисляться и заключённые из числа гражданских лиц. Есть сведения, что в «испытательных частях» оказалось несколько таких гражданских, которые попали в лагеря по «военным» статьям.

Но далеко не вес, прошедшие «испытание в форте Торгау» оказывались в 500-х батальонах. Некоторые их них попадали в «испытательное подразделение 999». Поначалу эта часть называлась «африканская бригада 999». Она располагалась в Хойберге, а в 1943 году была переведена в Баумхольдср. В эту часть, как правило, попадали гражданские лица — в основном заключённые концентрационных лагерей. Затем 999-й батальон был превращен в часть «непригодных к воинской службе». Армейское командование начало в скором порядке «ссылать» туда провинившихся солдат. По сути, это были те же самые заключённые, которые попадали под арест из-за каких-то провинностей.

Из Торгау в 999-й батальон прибывали те, кто не был «достоин» оказаться в 500-х батальонах, но, тем не менее, мог послужить Вермахту. Был и другой путь. Некоторую часть 999-го батальона составляли арестанты эмсовских лагерей, которые попадали в эту «испытательную часть» минуя форт Торгау. «Отправная книга» эмсовского лагеря VII с октября 1942 года, то есть с момента формирования 999-х батальонов, содержит записи «помилованы и покидают расположение лагеря для прибытия в подразделение». Только в период с октября 1942 года по февраль 1943 года состоялось 75 «передач» заключённых командованию местного военного округа. В этот период «реабилитация в Вермахте» была самой частой формулировкой для покидавших лагеря. А ещё в 1941 году не было ни единого подобного случая!

В сохранившихся списках покинувших эмеовские лагеря можно обнаружить, что заключённых направляли либо в форт Торгау (оттуда можно было попасть в 500-ый батальон) либо же в «особую формацию», то есть 999-е батальоны. Постепенно в эти «исправительные подразделения» стали попадать только военнослужащие. В сентябре 1944 года в Баумхольдер стали попадать только тс заключённые, которые были осуждены военно-полевыми судами. Приведу пару примеров.

Отто Д. родился в Вене в 1912 году. В детстве переболел полиомиелитом. Позже изучал юриспруденцию в Венском университете. Получил научную степень, после чего работал адвокатом в двух Венских банках. На момент призыва в армию имел годовалого ребёнка. После того, как его фирма безуспешно пыталась выделить Д. как ценному работнику бронь, он был зачислен в 1940 году в 46-ой сапёрный батальон. Во время службы неоднократно встречался со своим старым венским приятелем Густавом Шр., которому жаловался, насколько тяжелой и невыносимой для него является армейская служба. Приятель решил помочь несчастному. Он заявил, что одному из венских производств требуется грамотный специалист. Но для этого требовалось выложить 3 тысячи рейхсмарок Когда Д. узнал об этом, то пал духом. Он полагал, что вся операция будет проведена бесплатно. Именно в этот момент он узнал, что его часть переводят. Тогда Отто решился на побег. Он раздобыл штатский костюм и рано утром 5 января 1941 года скрылся из казармы. Его туг же объявили в розыск. Отто Д. тшетно скрывался по гостиницам и у знакомых. Он даже пытался выправить себе поддельные документы, но в начале февраля 1941 года был схвачен полицией. 22 апреля 1941 года он предстал перед судом, который за дезертирство приговорил Отто к 15 годам тюрьмы. Помогавший ему сбежать Шр. был приговорён к трём годам заключения. Суд пошёл на уступку, решив, что после окончания войны им зачтётся один месяц предварительного заключения.

10 июля 1941 года Отто Д был доставлен в эмеове-кий лагерь VII. Там он стал помощником надсмотрщика. В январе 1942 года он выступил свидетелем на процессе против людей, которые его укрывали. Летом 1942 года мать Отто Д. ходатайствовала о помиловании, но прошение было отклонено. Однако в декабре 1942 года он покинул лагерь, попав в 999-й батальон, располагавшийся в Хойберге. О дальнейшей судьбе Отто Д. ничего не известно.

Здесь мы видимо особый случай попадания в «исправительные подразделения». Главную роль здесь сыграло не прошение о помиловании, а решение предстали гелей армейского командования, которые набирали из числа заключённых пополнение для «исправительных батальонов».

Случай с Отто Д. в чем-то напоминает историю Вилли Шульца, который также оказался в «исправительном подразделении» Хойбрега. Шульц родился в 1920 году в семье таможенника. Во время польской компании он, вооружившись польскими документами, скрылся из расположения своей воинской части. Прикинувшись поляком, Вилли пробрался в Вестфалию, где стал баараком («восточным рабочим») у зажиточных немецких крестьян. Но вскоре его уловка была раскрыта. Вилли приговорили к шести месяцам заключения. Однако эта мера наказания показались излишне мягкой и в июле 1941 года Шульца приговорили к трём годам заключения по статье «дезертирство». Он оказывается в эмсовских лагерях, откуда попадает в 1942 году в 999-е «исправительное подразделение». Как свидетельствует сам Шульц: «Когда Гитлер стал нуждаться в новых солдатах, то меня зачислили в 999-й штрафной батальон. В его составе я прибыл в Африку, где попал в плен американцам». Шульцу повезло, в 1947 году он уже был дома.

Данные о численности 999-х батальонов сильно рознятся. Есть сведения, что в январе 1943 года в Африку в их составе было направлено 1586 заключённых лагерей и 500 солдат, осуждённых трибуналом, но так и не попавших ни в тюрьму, ни в лагерь. Но эти сведения несколько отличаются от показаний Пауля Гросса, который утверждал, что «в Африке штрафные части генерала Роммеля состояли только из числа бывших “болотных солдат”». Очевидно, что в первые месяцы существования 999-го батальона в него набирали только бывших заключённых. Но в силу больших потерь среди немецких штрафников, в 999-е подразделения стали набирать всех подряд. Считается, что через 999-е батальоны прошло примерно 30 тысяч человек. С осени 1944 года эти части стали расформировываться, а их личный состав рассортировали по обычным частям, — за исключением тех, кого отправили в концлагеря, сочтя «неисправимыми» или неблагонадежными. Впрочем, есть сведения, что часть этих батальонов просуществовала до конца войны.

В сентябре 1944 года Генрих Гиммлер, ставший командующим резервной армии, принял решение создать новую форму штрафного подразделения. Он хотел объединить все «испытательные подразделения», включая штрафные части ваффен-СС, в особое формирование «Дирлевангер», которое позже под его командованием должно было превратиться в «испытательную дивизию СС “Дирлевангер”». Замысел рейхсфюрера СС потерпел провал. Он столкнулся с ожесточённым сопротивлением Вермахта, который не хотел передавать СС свои 500-е батальоны. Судя по документам, заключённые из эмеовских лагерей в редких случаях попадали в эсэсовские штрафные части.

В мае 1942 года ситуация в ФГА изменилась. Теперь заключённые тюрем Вермахта, приговорённые к сроку свыше 3 месяцев, должны были отбывать наказание в «условиях военных действий». В редких случаях их могли переводить в 500-е батальоны.

Приведу один пример. Курт К, мясник по профессии, в 1940 году был призван в Вермахт. Он оказался на продовольственной базе в Норвегии. Там он наладил нелегальную торговлю, где менял мясо на сигареты и спиртное. В 1943 году его махинации были раскрыты. Курт был приговорён к трём годам тюрьмы. В 1944 году он был переведен в один из эмсовских лагерей. Вероятно, там он смог добиться, чтобы его перевели в ФГА.

В условиях приближающегося поражения Германии в ФГА стали набирать почти всех без разбору. Не стоило забывать, что это были именно «штрафные», а не «исправительные» подразделения. Одним из таких срочно набранных заключённых эмсовских лагерей, «болотных солдат», был Герхард Дрешер. Он родился в 1924 году в Нижней Саксонии. После окончания школы работал на заводе в литейном цехе. В марте 1942 года был призван в Вермахт. После скоротечного обучения, он был зачислен в 639-й пехотный полк, в составе которого оказался под Ленинградом.

Герхарду повезло, он оказался в полевой почте. Однако там он постоянно голодал. В поисках еды Дрешер стал вскрывать бандероли, присланные из Германии его сослуживцам. В определённый момент воровство обнаружилось. Герхард был направлен в Ригу, где находилась тюрьма Вермахта. Из неё ему удалось сбежать. На крыше поезда он добрался до Германии, где и был схвачен полицией. Его приговорили к смерти, но в итоге заменили смертный приговор ссылкой в лагеря. В октябре 1943 года Герхард оказался зачисленным в «команду X», которая действовала в Северной Франции. Это штрафное подразделение занималось строительством бункера, а также поиском и обезвреживанием неразорвавшихся снарядов. Во время одного из воздушных налётов союзников Герхард попытался бежать. Ему это удалось. После войны его судьба, как и судьба немногих выживших штрафников оказалась незавидной. Ему долгое время пришлось хлопотать о военной пенсии, которую ему как преступнику не хотело выплачивать федеральное правительство.

Использованная литература

Absolon, Rudolf. Die Sondereinheiten in der fruheren deutschen Wehrmacht (Straf-, Bewährungsund Erziehungseinrichtungen). Kornelirmünster, 1952.

Klausch, Hans-Peter. Die 999er. Von der Brigade «Z» zur Afrika-Division 999. Die Bewährungsbataillone und ihr Anteil am antifaschistischen Widerstand. Frankfurt am Main: Röderberg, 1986.

Klausch. Hans-Peter. Antifaschisten in SS-Uniform. Schicksal und Widerstand der deutschen politischen KZ-Haftlinge, Zuchthaus- und Wehrmachtstrafgefangenen in der SS-Sonderformation Dirlewanger (Dl ZSchriften. Bd. 6) Bremen: Edition Temme, 1993.

Klausch, Hans-Peter. Weitgehend unerforscht: Die Konzentrationslager der Wehrmacht. In: Beitrage zur Geschichteder Arbeiterbewegung, Bd.35(i993), H.4,S.31–42.

Klausch, Hans-Peter. Die Bewähningstruppe 500. Stcllung und Funktion der Bewährungstruppe 500 im System von NS-Wehrrecht, NS-Militärjustiz und Wehrmachtstrafvollzug (DIZ-Schriften, Bd.8) Bremen: Edition Temmen, 1995.

Александр Пыльцын

НАИБОЛЕЕ СТОЙКИЕ

(Беседа И. В. Пыхалова с А. Б. Пыльцыным)

Игорь Пыхалов: Александр Васильевич, сегодня средства массовой информации очень любят поднимать вопрос о штрафных частях в Великую Отечественную войну» их роли. У нас был даже недавно снят этот сериал пресловутый про штрафбат. Как на Ваш взгляд, насколько это отражение соответствует действительности, то есть тому, что было на самом деле?

Александр Пыльцын: Когда я посмотрел этот фильм ПО сценарию Володарского, который поставили двое Досталей, то у меня было такое впечатление, что продолжается ложь вокруг штрафных батальонов. Началась она давно, ещё с того, когда режиссёр Лев Данилов сделал документальный фильм «Штрафники». Может быть, многие его знают, он был поставлен где-то в середине 1990-х годов, уже после развала Советского Союза. Там, в основном, была речь о штрафных ротах, но настолько там всё это было зациклено на то, что вот за штрафниками всегда стояли заградотряды и что в атаку они ходили только под дулами пулемётов. Ну; это явная неправда.

Я-то сам не был в армейских штрафных рогах, но у меня был, во-первых, один штрафник, который сам командовал, бывший командир штрафной армейской роты. А, во-вторых, я в уже более зрелом возрасте встречался с полковником Михайловым, в Харькове, который командовал тоже отдельной армейской штрафной ротой 54-й армии.

Ну а потом, когда вышел фильм «Штрафбат», по сценарию Володарского. Оказывается, он перед этим написал книгу, роман «Штрафбат». Когда я прочитал книгу, оказалось, что фильм один к одному по этой книге. Художественный фильм, а в художественном фильме можно придумывать всё, что угодно, право такое имеют. Ну и напридумано там столько. Все смешали в одну кучу — штрафные роты, штрафные батальоны, уголовников, церковников… В общем, получается не штрафной батальон, а какая-то банда. Банда, управляемая хорошим человеком, но штрафником тоже. Чет не было вообще в истории. Ну и вообще этот фильм выглядит как политзаказ что ли такой — надо опорочить, опозорить всё, что было у нас светлого, хорошего. Я понимаю, что штрафные части — не совсем уж светлая страница в истории. Но война есть война, и во всех войнах всегда такие формирования были.

Ну, во-первых, штрафной батальон, в котором я оказался, а оказался я не по вине — просто меня отобрали среди офицеров для того, чтобы командовать штрафниками. Так вот, штрафной батальон, в котором я оказался и в котором я провёл все свои военные дни и месяцы до самой Победы. Несмотря на то, что был ранен, уходил в госпиталя, и возвращался упорно в этот батальон. Все эти полтора года, которые я провёл в батальоне, я убедился, что это совершенно другая категория людей, не такая, как показано в этом фильме. В фильме что — они режут друг друга, в карты играют, насилуют женщин, грабят склады — ну всё, что угодно. То есть, там ничего человеческого, ничего в лучшем смысле советского, которое было на самом деле — ничего этого нет.

У меня сложилось впечатление о штрафниках, как о категории людей, в чём-то провинившихся, в чём-то оступившихся, признающих или не признающих свою вину, но понимающих, что они в чём-то виноваты и стремятся искупить эту вину свою.

Так что впечатление об этом фильме самое отрицательное, да и не только об этом фильме.

И.П.: Если мы говорим, что художник имеет право на вымысел, то есть это художественное произведение, то, очевидно, что границы вымысла тоже должны быть ограничены его добросовестностью и всё-таки соответствием фактам. Вполне понятно, что когда мы берём какое-нибудь произведение, например, о Великой Отечественной войне, то там могут быть какие-то вымышленные герои, какие-то события, не полностью соответствующие один к одному какому-то реальному прототипу. Но, тем не менее, таких вот явных ляпов там быть не должно. То есть, там не должно быть написано того, чего быть не могло вообще, в принципе. Вот на Ваш взгляд, какие всё-таки основные ляпы в этом произведении Володарского?

А.П.: Ну, основные ляпы состоят в том, что, во-первых, как формировался батальон? Формировался батальон якобы потому, что уже совершенно некому защищать Родину. Вся армия разбита, весь командный состав или расстрелян до войны, или перебит во время войны. И формировали потому, что гнали всех из лагерей, а их тоже, по мнению авторов, были миллионы, в этих лагерях. Потом вообще, наши все лжеисторики любят оперировать миллионами. И вот вся эта братия — бандитов, воров, убийц и политзаключённых — всё это тащилось в эти штрафные батальоны, потому что защищать уже Родину было некому. И приказ 227 Сталина «Ни шагу назад» — это был последний, гак сказать, вздох надежды.

И.П.: Правильно ли я понимаю, что здесь автор совершенно грубо смешивает и не различает то, что штрафные батальоны и штрафные роты — это совершенно разные части, у них разное назначение. И если в штрафном батальоне должны были служить провинившиеся офицеры, то туда совершенно немыслимо попадание того контингента, который показан в фильме.

А.П.: Совершенно верно. Потому что штрафные батальоны, как мне потом пришлось узнать это на практике — это были только офицерские формирования. Офицеры, которые провинились в чём-то на фронте. А потом, я например, считаю, что совершенно неправильным было решение в то время, когда в штрафные батальоны направляли и тех, кто бежал из немецкого плена, Я где-то слышал, что вроде бы английский король всегда награждал тех солдат, которые сумели бежать из вражеского плена. А у нас всех бежавших из плена, которые стремились перейти на свою сторону, с тем, чтобы принимать участие в дальнейших боях, их всех отправляли в штрафные батальоны и объявляли преступниками. Это я считал тогда, и считаю сейчас неправильным.

Что же касается тех, кто оставался на оккупированной территории, кто попал в окружение и не смог выйти, но не нашёл путей в партизанские отряды, а ждал, выжидал — это, конечно, были люди, которые, в общем-то, отступили от присяги и должны были понести наказание. А какое наказание — это уже другой вопрос.

И.П.: Кем же были, в основном, люди в вашем батальоне, с которыми Вам пришлось вместе служить?

А.П.: Ну, во-первых, у нас, в нашем батальоне, оказалась медицинская служба вся бывшие штрафники. То есть, они были штрафниками, побыли в батальоне, искупили свою вину, и, уже восстановленные в офицерских званиях, остались у нас в батальоне. У нас был начальник медслужбы нашего батальона, ну тогда называлось начальник медпункта, и его помощник, лейтенант Ваня Деменков. Оба были штрафниками, но остались после этого. Были командиры взводов, которые были вначале штрафниками, а потом, после того, когда их восстановили в званиях, они остались в батальоне. Так что это самые настоящие, серьёзные ребята были. Потому что мы делили, в общем-то, их на боевых офицеров и на тех, кто долгое время не воевал. Ну, вот был на оккупированной территории, был в плену, потом бежал. Как у нас вот этот Семён Басон. Он тысячу километров прошёл для того, чтобы только добраться до своих. И постоянно под угрозой того, что его могут поймать и расстрелять.

Ну, а, в общем-то, мы их разделяли. Одно дело боевой офицер, имеющий боевой опыт и знающий приёмы ведения боя, и тот, который не знает. Учить приходилось многих, потому что у нас было время на формирование, когда мы получали пополнение и обучали ведению пехотного боя. Учили не только тех, кто давно не воевал, а учили лётчиков, учили танкистов, учили артиллеристов пехотному бою. Это совершенно другая ипостась, что ли, военная. Потому что даже научиться окапываться в боевых условиях, научиться бросать гранату тоже надо уметь. Метко стрелять тоже надо уметь. Потом, мы же формировали и роту противотанковых ружей. Ну, кто из них, может быть, когда-то видел это противотанковое ружьё, а может быть, и не видел вообще. Пулемётная рога, миномётная рота даже в батальоне была, рота автоматчиков.

Так что, в общем, всё было по-разному, но всех приводили, как говорят, к одному знаменателю — способности воевать. Если вначале многие сопротивлялись, дескать, зачем, нас и так на убой поведут, зачем нам все эти мучения — по-пластунски ползать, переползать, бегать, прыгать. А потом понимали, что, в общем-то, мы их учили выживать, с тем, чтобы как можно меньше было потерь в боевых условиях.

И.П.: Если уже речь зашла о потерях. Нынешними СМИ и вот в этих произведениях, типа «Штрафбата», внушается мысль, что, дескать, все штрафники были предназначены на убой. И что выжить там можно было только чудом. Что Вы, как очевидец и участник событий, можете сказать по этому поводу?

А.П.: Ну знаете, в таких случаях есть русская пословица: «Раз на раз не приходится». Вообще-то я считаю, что на фронте, во время боевых действий простых задач не бывает. Таких, что ага, вот, пошли там походом, прошли и выполнили задачу. Везде бой, везде опасность для жизни. Но, тем не менее, конечно, наши подразделения на то и создавались, чтобы поставить их на наиболее опасные участки фронта. Ну, в чём заключается эта опасность, трудно сказать.

Ну, например, когда мы брали Рогачёв, вернее, помогали брать Рогачёв, мы были в составе 3-й армии генерала Горбатова. Тот приехал к нам сам, поставил задачу батальону: «Вот вы пройдёте линию фронта. В тылу действовать будете так, чтобы мы с фронта могли взять город. Если вы будете действовать хорошо, я обещаю вам: всех, кто будет действовать хорошо, независимо от того, ранен он или не ранен, то есть пролил кровь, искупил вину кровью или нет, или подвигом достаточно заметным — всех поставлю к освобождению». И действительно, когда мы закончили эту эпопею освобождения Рогачёва, почти весь состав батальона — а потерь было у нас там очень немного. Ну, где-то там из той части, которая прорвалась за линию фронта, мы потеряли где-то полсотни человек из 800 почти — батальон был полностью сформирован. Ну, правда, у нас там одна рота нарвалась на немцев, когда прорывали фронт, там потери были побольше. Но, тем не менее, из 800 человек мы потеряли ну 50, ну 60 человек, и то ранеными и убитыми, вместе. А все остальные оказались совершенно целыми. Так что потерь было немного.

Бывало и по-другому. Вот когда мы окружали Брестскую группировку, там нам пришлось закрыть кольцо окружения. И постоянно, практически не было ни одной минуты свободной, когда немцы волна за волной пытались прорвать линию окружения. И там мы в течение трёх дней потеряли очень много. Но там и мы, и гвардейская дивизия, которая вместе с нами была на одном участке. Много потеряли и они, и мы, так что сказать, что вот мы, штрафники, потеряли больше, чем стрелковая часть, я не могу, у меня нет таких оснований.

В то же время были и другие случаи. Когда на Наревском плацдарме мы были в армии генерала Батова, случилась вещь очень неприятная. Дело в том, что нас пустили, я уже командовал ротой, мою роту пустили практически осознанно на минное поле. Надо было наступать, и вот нас пустили вперёд, для того чтобы мы фактически своими телами разминировали минное поле. У меня было в роте больше 100 человек, а за минное поле прорвались только около 20. Вот так. Так что потери, видите, 80 % потерь. Ну, там, кто-то убит, кто-то ранен, во всяком случае, эти потери были.

На Одере, когда форсировали Одер, у меня тоже было в роте больше 100 человек, а на тот берег высадились около 20. Вот и считайте потери. В зависимости от того, какая задача, какие условия боевых действий были в данной ситуации. Но, вообще говоря, статистика утверждает, что потери в штрафных частях, в частности в штрафных батальонах, были примерно в три раза больше, чем в обычных стрелковых частях.

И.П.: Вы упомянули эпизод, как ваше подразделение наступало через минное поле. На Ваш взгляд, это была ошибка командования, или чем-то такой приказ объяснялся?

А.П.: Ну, я не знаю, была ли это ошибка, но когда 9 мая 1945 года, в первый день мира, в первый день Победы у нас в батальоне был праздник. Ну, после того, как мы хорошенько расслабились уже. Хорошо зарядились и спиртным уже. Ну, знаете, День Победы — это такой праздник, четыре года ждали его. И вот командир батальона, тоже расслабившись, подозвал меня и говорит: «Слушай, я тебе по секрету скажу. Вот тогда твою роту на минное поле пустили умышленно, по приказу генерала Батова».

Я не уверен, что он правильно сказал, что это именно Батов приказал. Скорее всего, может быть, это даже с его личного предложения и согласия. Но, во всяком случае, это было сделано намеренно. Это не ошибка, это преступление.

И. П.: Понятно. А как вот Вы можете оценить, насколько быстро сменялся ваш личный состав из числа штрафников? То есть, как скоро они освобождались, как часто такие смены происходили?

А.П.: Ну, вот как утверждает Володарский в своей книге, в своём, этом, фильме, что там, дескать, каждые три месяца полностью менялся состав. Поэтому можно считать, что не один батальон в году был, а четыре батальона, считайте, уходило, больше всего на тот свет. Но на самом деле это не так. На самом деле, вот, например, после рогачёвских событий, после того, когда мы закончили этот рейд в тыл, когда освободили Рогачёв, мы на формировании стояли около двух месяцев. Шло пополнение, обучение, а потом уже была оборона. Оборона тоже больше полутора месяцев, мы стояли в обороне. За это время много освободилось людей. Было у него два месяца штрафного батальона. Два месяца он провел в боевых условиях, в обороне, гам, или ещё где. И он освобождался. Так что освобождались люди не потому, что они были ранены или потому, что совершили подвиг. А просто он пробыл положенный срок в батальоне. У нас были случаи, когда много уходило.

Много уходило по подвигам. Вот, в частности, после Рогачёва одним только приказом, вот у меня есть выписка из архива, 260 человек досрочно освобождались за боевые подвиги, 60 человек по истечении сроков пребывания в батальоне, и так далее, и так далее. Так что сказать конкретно, что вот, через какой-то период полностью менялся состав, такого не было. Он постоянно менялся. Приходили одни, уходили другие. И таким образом, в общем-то, всё это было в пределах закона, в пределах Положения о штрафных батальонах, которые утвердил в своё время Жуков, начальник Генерального Штаба.