Штрафбаты по обе стороны фронта

По свидетельству Александра Пыльцына, их очень неплохо кормили:

«Выдали нам и наборы сухих продовольственных пайков… туда входили небольшие консервные баночки с американским непривычно остро пахнущим сыром (все американское и английское по-прежнему называли у нас “вторым фронтом”) да солёное немного пожелтевшее, но не потерявшее от этого своей прелести украинское сало. Все это было выдано нам из расчёта 3–5 суток активных боевых действий. Правда, предусматривалось хотя бы раз в сутки горячее питание из наших походных кухонь, к регулярности и полновесности порций которых мы так привыкли за время нахождения в обороне. Тыловые службы хорошо позаботились даже о ремонте и замене износившейся обуви».[56]

Как это не похоже на традиционное представление о голодном и оборванном «пушечном мясе»!

Готовили штрафбатовцев к бою, используя индивидуальные графики занятий. Миномётчики почти каждый день тренировались в стрельбе с закрытых позиций, расчёты противотанковых ружей палили по подбитому немецкому танку. Мало того, даже из трофейных немецких фаустпатронов штрафники могли пострелять во время обучения.

Из массы бывших офицеров выделялись пехотинцы, назначавшиеся заместителями командиров взводов (напомним, что командир взвода и выше — из постоянного состава штрафбата). Затем подготовленные и основательно вооружённые штрафбаты выполняли роль ударных частей, решавших особые задачи. Похоже, что при их создании вспомнили о белогвардейских офицерских батальонах гражданской войны, что не афишировалось по понятным идеологическим причинам.

У штрафников назад пути не будет

А вот задачи перед штрафбатами ставились действительно сложнейшие. Офицерские батальоны были надёжным боевым инструментом, который не подведёт ни при каких обстоятельствах. «Наши подразделения были срочно переброшены на самое опасное направление, усилив собой боевые порядки полка. Перемешавшись с его солдатами, мы заметили, что в их рядах возникло какое-то оживление. Ведь понимали они, что рядом с ними в роли рядовых бойцов находились недавние офицеры в самых разных званиях и в атаку они пойдут вместе. И в них будто влилась какая-то свежая необоримая сила»,[57] — вспоминал Александр Пыльцын об одном из боёв.

В последние месяцы войны в 8-м отдельном штрафном батальоне среди пополнения «переменного состава» стали прибывать и бывшие заключённые, что приходилось учитывать при организации боевой подготовки:

«Как мне кажется, впервые за все время существования нашего штрафбата стала появляться у нас, хоть и редко, но новая категория штрафников: бывших офицеров, осуждённых ещё в первые годы войны и даже до её начала и отбывших уже некоторую часть своего длительного наказания либо в тюрьмах, либо в лагерях. Как стало нам понятно, их на фронт не этапировали, как уголовников в штрафные армейские роты, а направляли исключительно на добровольных началах, хотя, наверное, и в сопровождении какой-то охраны».

«Формирование и обучение шло установленным порядком, боевая учеба была весьма напряжённой. Как всегда, особое внимание обращаюсь на штрафников — бывших офицеров тыловых служб, а также лётчиков, танкистов и вообще на всех, у кого были слабые навыки владения оружием и недостаточная маршевая подготовка. А тем более, на бывших заключённых, которые быт и физически слабее других, и оружие давно в руках не держали.

Во взводах было пока максимум по 7 — 10 человек, и это давало возможность взводным командирам даже составлять при необходимости индивидуальные графики занятий и тренировок, подбирая себе помощников из числа имеющих боевой пехотный опыт штрафников».[58]

Итак, заключенные в штрафбат попадали, но только бывшие офицеры. И как же образцово организована была боевая подготовка «до седьмого пота»! Индивидуальные графики занятий, миномётный полигон, где миномётчики стреляют почти каждый день — далеко не все «нештрафные» стрелковые части могли похвастать чем-то подобным.

Допустим в качестве гипотезы, что, как это иногда бывает с ветеранами, Александр Васильевич после стольких лет несколько преувеличивает боеспособность и профессионализм своего штрафного батальона. Но ведь так лестно о штрафбатах отзывается не он один.

Потерь в батальоне было немного

Писатель-фронтовик Вячеслав Кондратьев по праву считается одним из самых реалистичных и правдивых авторов, писавших о Великой Отечественной войне. Но и у него, автора, которого никто и никогда не посмел обвинять в украшательстве и лакировке войны, самый победоносный, красивый бой с немцами проводит именно штрафбат. Как и было положено, офицерский.

В повести Кондратьева «Встречи на Сретенке» один из героев попадает в штрафной батальон.

Штрафникам было приказано взять деревню, которую обычные части безуспешно штурмовали два месяца, устилая землю трупами. И тогда бывший капитан Ширшов предложил командиру штрафного батальона принципиально изменить схему атаки, сославшись на уже имеющийся у него опыт решения похожей задачи:

«Мы… решились на такую операцию: к концу ночи вывести батальон на исходные позиции и, пока темно, проползти, сколько удастся, а потом в атаку, причем молча, без всяких “ура” и без перебежек. С ходу пробежать остаток поля, несмотря ни на какой огонь…

— Получилось? — перебил комбат.

— Получилось. И потерь было мало. Немцы очнулись, когда мы были уже на полпути. Бежали быстро, они не успевали менять миномётные прицелы. Все поле только бегом! Полагаю, раз такое могли обыкновенные солдаты, то мы — офицерский батальон — тем более».

Идея полностью себя оправдала, офицерская атака оказалась чрезвычайно удачной:

«Немцы выбегали полураздетые, отстреливались, но штрафников уже не остановить — минут через двадцать деревня, за которую положили столько жизней, быт взята! Несколько десятков человек в запале боя бросились преследовать немцев уже за деревней, но их остановили. Подоспевший к тому времени станковый пулемёт расстреливал бегущих в спину, пока не добежали они до небольшого леска и не скрылись в нём… Всё было кончено. Была победа… Потерь в батальоне было немного…».

Меня самого уже тошнит от этого города

В приказе № 227 Сталин ссылался на имеющиеся у немцев штрафные подразделения. Таковые действительно существовали. Пожалуй, больше всего прославился немецкий штрафбат боями в окруженном советскими войсками украинском городе Тарнополе, где он стал костяком гарнизона, составленного из разнородных частей.

По свидетельству Константина Симонова, побывавшего там в качестве военного корреспондента, «уличные бои в нём носили особенно упорный характер, своей крайней ожесточённостью напоминая Сталинград. С Тарнополем старались покончить как можно скорее» .[59] Но скорой победы не получилось.

Вот сводки Совинформбюро весны 1944 года:

9 марта — «Наши войска ворвались в город Тарнополь, где завязали уличные бои».

10 марта — «Наши войска, преодолевая сопротивление и контратаки противника, продолжали вести уличные бои в городе Тарнополе».

11 марта — «Наши войска, преодолевая сопротивление и контратаки противника, продолжает вести уличные бои в городе Тарнополе».

26 марта — «Наши войска окружили гарнизон противника в городе Тарнополе».

4 апреля — «Наши войска, блокирующие город Тарнополь, вели успешные бои по уничтожению окружённого гарнизона противника и овладели большей частью города».

И лишь 15 апреля наконец-то прозвучало: «Войска 1-го Украинского фронта после упорных уличных боёв полностью овладели областным центром Украины — городом Тарнополем».

В той же книге Симонов описал, как командарм Иван Черняховский распекал командира дивизии Николая Кучеренко за медленное продвижение. Кучеренко сказал: «Конечно, ругается. А меня самого уже тошнит от этого города. Восьмой день чикаемся и не можем забрать последние три квартала. Сегодня опять взяли только два дома, точнее — полтора. Про один сообщили, что взят, а потом оказалось, что немцы продолжают вести из него огонь». А когда Симонов спросил, как дерутся немцы, комдив посмотрел на него «как на человека, задавшего дурацкий вопрос, и ответил со злобным одобрением: “Здорово сопротивляются, сволочи!”».[60]

В подземелье Доминиканского монастыря немцы находили надёжное укрытие от огня советской артиллерии и неделю за неделей встречали огнём наступающих красноармейцев. Полковник Кучеренко совершенно справедливо сказал, что они здорово сопротивляются. Так же отчаянно сражались немецкие офицеры-штрафники и на других участках фронта, кровью зарабатывая прощение.

Немецкий штрафбат в речной войне

Самой, пожалуй, необычной операцией, в которой пришлось участвовать немецкому штрафному батальону, был прорыв группы немецких кораблей под командованием инженер-контр-адмирала Циба вверх по Дунаю в конце августа 1944 года.

Поскольку Румыния вышла из войны против СССР и начала боевые действия против Германии, было решено эвакуировать находившиеся в этой стране немецкие корабли, нагруженные военными материалами, вооружением, немецкими военнослужащими и гражданскими беженцами.

Первой потерей флотилии стал прорыватель минных заграждений № 194, повреждённый советской артиллерией, севший на мель и захваченный в плен вместе с сорока пятью находившимися на его борту немцами. Надо сказать, что в войне на Дунае практически не было серьёзных боёв кораблей воюющих сторон друг с другом. Корабли обеих сторон несли потери от огня с берега, мин и ударов авиации противника.[61]

Следует отметить, что трофеем советских моряков стал не только этот корабль. Так, например, в районе Турну-Мэгуреле разведчики Дунайской флотилии обнаружили большое скопление брошенных немецких судов. Четыре больших морских танкера оказались с авиационным бензином для немецких самолетов. На остальных были ящики с боеприпасами, на баржах — большие запасы продовольствия.[62]

26 августа на корабли флотилии был погружен и немецкий штрафной батальон. При отходе вверх по Дунаю импровизированный караван пополнялся всё новыми и новыми немецкими кораблями. По пути флотилия постоянно вступала в столкновения с румынской береговой артиллерией.

Вскоре караван из более чем ста кораблей, большая часть из которых была кораблями гражданскими, растянулся на двадцать — двадцать пять километров. Особенно ожесточённый бой с румынами произошёл у города Черновод. Немцы потеряли одиннадцать кораблей и четыреста восемьдесят человек. В свою очередь от немецкого артиллерийского огня (на кораблях флотилии находилось около ста немецких орудий) в городе погибло до шести тысяч солдат и гражданских лиц. Румынские боевые корабли-мониторы предпочитали не вступать в бой и не оказывать помощи своим береговым батареям, а двигаться вслед за немецкими кораблями, «захватывая» повреждённые артиллерийским огнём и брошенные экипажами суда.

Положение флотилии осложнялось с каждым часом. До 8 тысяч человек, находившихся на бортах кораблей, скоро стали испытывать недостаток продовольствия. В какой-то степени ситуацию спасли запасы изюма, обнаруженные на одном из судов. Но, к большому огорчению для командования флотилии, найдены были и большие запасы спиртных напитков, что привело к резкому ослаблению дисциплины. Появилась «инициативная группа» из 60 человек, считавшая необходимым бросить корабли и прорываться посуше. Но командованию удалось взять ситуацию под контроль. Убитых и раненых членов экипажей заменили штрафниками.

У города Туртукай корабли попали под огонь румынской тяжёлой батареи, установленной в бетонной башне, пробить которую судовые пушки просто не могли. 75-миллиметровые орудия были самыми тяжелыми из находящихся на немецких кораблях. От огня пришлось укрыться в болгарских водах (Болгария тогда ещё оставалась союзником Германии). Однако пройти по болгарскому фарватеру большая часть кораблей просто не могла. Прорываться немцы решили утром 28 августа. Перед этим румынам была послана радиограмма с обещанием воздушного удара силами двухсот пикирующих бомбардировщиков. Это было блефом чистейшей воды, поскольку в обстановке крушения фронта и стремительного наступления Красной Армии никаких немецких пикирующих бомбардировщиков поблизости просто не было. Но… немецкий ультиматум подействовал — мимо тяжёлой батареи немецкие корабли прошли без единого выстрела.

29 августа караван добрался до болгарского порта Свиштов, где выгрузил 700 тяжелораненых, а также гражданских беженцев (Болгария всё ещё оставалась союзницей Германии). Вместе с ними попытались ускользнуть с кораблей и несколько штрафников. Болгары обнаружили их и заявили протест. Видимо для того, чтобы не накалять обстановку, командование предпочло забыть о клуге, т. е. о военном трибунале и использовало пряник — штрафникам было обещано, что в случае их хорошего поведения документы о привлечении их к ответственности будут уничтожены.

30 августа произошла новая артиллерийская перестрелка с румынскими береговыми батареями, которые были уничтожены немецким огнём. 1 сентября стало известно, что район Железных Ворот, находившийся выше по течению, уже занят войсками 2-го Украинского фронта.[63]

Хотя красноармейцы в отличие от румын и не имели заранее оборудованных береговых батарей, все попытки флотилии пробиться, поддержанные атаками немецких сухопутных частей извне, окончились безрезультатно. Когда стало ясно, что эвакуироваться вверх по течению невозможно, было принято решение топить корабли и отходить по югославской территории.

Но первый же немецкий эшелон взорвался на мине, подложенной югославскими партизанами. Оставшихся в живых доставили в город, который в ту же ночь был взять всё теми же партизанами. Пять недель остатки группы Циба, под непрерывными ударами югославов, отходили к Белграду. Лишь своевременное прибытие на помощь остаткам флотилии полка «Бранденбург» позволило уцелевшим, в число которых входило и несколько выживших штрафников, выйти на соединение со своими войсками.[64]

«Защита Володарского»

Пожалуй, наиболее подробно расхожее представление о штрафных батальонах как подразделениях, где отбывали наказание кто угодно, включая православного священника, сформулировано в телевизионном фильме «Штрафбат», впервые показанном по телевидению в 2004 году.

После того, как телештрафбат подвергся резкой разгромной критике, прежде всего со стороны тех, кто сам воевал в штрафных подразделениях, автор сценария фильма Эдуард Володарский «ответил» своим оппонентам, дав газете «Московский комсомолец» интервью под названием «Прорыв “Штрафбата”. Солдаты называли Жукова “мясником”».

Это интервью было опубликовано 26 ноября 2004 года.

Володарский не стал ссылаться на мнение тех, кто знал о штрафбатах не понаслышке. Он не назвал ни одного имени людей, воевавших в штрафных батальонах, готовых подтвердить его точку зрения, готовых засвидетельствовать, что вместе с ними «искупали вину» лица, не имевшие офицерского звания.

Казалось бы, это само собой разумеется, — пишешь сценарий о штрафных батальонах — так расспроси тех, кто там побывал, прочти их воспоминания. Но сценарист предпочёл вообще не упоминать имена бывших штрафников. Вместо этого он «ссылается» на Путина и Эйзенхауэра, Толстого и Жукова. И делает это просто неподражаемо.

В интервью, например, сказано:

«На протяжении многих лет наша пропаганда утверждала: потери СССР в Великой Отечественной войне — 20 миллионов человек. Но вот данные о потерях, которые огласил президент Путин: 56 миллионов.Так что данные так называемых оппонентов — ещё одна пропагандистская ложь».

Попробуйте разузнать, где и когда Путин «огласил» эту фантастическую цифру? В каком году, в каком месяце и какого числа? 9 мая 2005 года, например, президент сказал: «мы также знаем, что Советский Союз потерял за годы войны десятки миллионов своих граждан».

Только не надо спрашивать самого Эдуарда Володарского, откуда он берёт свои «ссылки». В ответ в полном соответствии с культурой дискуссии, принятой в последние десятилетия, он вновь, как и в интервью, скажет, что это «придирки идиотов».

Как сказано корреспондентом «МК» во вступлении к интервью:

«Реакция на “Штрафбат” неоднозначна: от восторгов до откровенно хамской ругани. Ею всегда отличались и отличаются всевозможные маргиналы. Несмотря на некоторые внешние различия, нынче эти товарищи объединились в своей ненависти к фильму»…

И надо быть «идиотом» и «всевозможным маргиналом», «пропагандистским лжецом» и «гак называемым оппонентом», чтобы спрашивать, откуда Эдуард Володарский взял следующий пассаж:

«Генерал Эйзенхауэр в своих воспоминаниях пишет, как он увидел под Потсдамом огромное поле, устланное трупами русских солдат. Выполняя приказ Жукова, они штурмовали город в лоб — под кинжальным огнем немцев. Вид этого поля поразил Эйзенхауэра. Ему стало не по себе, и он спросил Жукова (не дословно, но за смысл я ручаюсь):

“На черта вам сдался этот Потсдам? Зачем вы за него столько людей положили?” В ответ Жуков улыбнулся и сказал (эти слова, воспроизведённые Эйзенхауэром, я запомнил точно):

“Ничего, русские бабы ещё нарожают”.

Маршал Жуков обладал той жестокостью, которая издавна была характерной чертой русского генералитета. Лишь единицы берегли солдат. Суворов, Брусилов, Корнилов… Вот, пожалуйt и всё. Прочие солдат не жалели. И советские генералы были ничуть не лучше».

К счастью, утверждение Эдуарда Володарского чрезвычайно легко проверить. Мемуары Эйзенхауэра «Крестовый поход в Европу» в наше время доступны любому интересующемуся военной историей.[65]

Попробуйте найти там хоть строчку про увиденное «огромное поле, устланное трупами русских солдат» под Потсдамом или где-либо в другом месте. Нет там ни слова и про «кинжальный огонь немцев», под которым якобы полегли эти солдаты. Но уж очень красивое выражение — кинжальный огонь.

Все эти якобы эйзенхауэронекие потсдамские воспоминания в книге Дуайта Эйзенхауэра напрочь отсутствуют. Спрашивается, где их «нашёл» Эдуард Володарский, причем «ручаясь за смысл»? По какой причине приписал американскому полководцу?

И потрясающего своей глубиной вопроса: «На черта вам сдался этот Потсдам?» Эйзенхауэр Жукову тоже не задавал. Самое пикантное заключается в том, что «понадобился» Потсдам вовсе не Георгию Жукову, а Ивану Коневу:

«Около 3 час. ночи 18 апреля нами было получено боевое распоряжение командующего 1-м Украинском фронтом, в котором говорилось, что во исполнение приказа Верховного Главнокомандования 4-й гвардейской танковой армии к исходу 20 апреля овладеть районом Беелитц, Трёйенбритцен, Луккенвальде, а в ночь на 21 овладеть Потсдамом и юго-западной частью Берлина»,[66] — писал в своих мемуарах дважды Герой Советского Союза, генерал армии Дмитрий Данилович Лелюшенко, в апреле 1945 года командовавший упомянутой выше 4-Й гвардейской танковой армией. Эта армия входила в состав 1-го Украинского фронта и, естественно, выполняла приказы его командующего — Ивана Конева.

Выполнить приказ в установленные сроки танкисты не смогли. «26 апреля 6-й гвардейский механизированный корпус 4-й гвардейской танковой армии овладевает центром Потсдама и на его северо-восточной окраине вновь соединяется с частями 9-го гвардейского танкового корпуса генерала Н. Д. Веденеева 2-й гвардейской танковой армии 1-го Белорусского фронта» ,[67] — вспоминал Лелюшенко.

Не удовлетворившись взятыми неведомо откуда ссылками на Путина и Эйзенхауэра, сценарист «ссылается» и на самого Жукова:

«Жуков, вспоминая об операции “Багратион”, пишет: чтобы не снижать темп наступления, потребовались свежие силы. Из резерва была выделена 10-я армия. Но её всё нет и нет. Стали выяснять, в чём дело. Оказывается, от голода армия легла — солдаты не могли идти. Они четверо суток не получали паёк.

Уж если такое происходило с резервной (по определению — сытой, готовой к бою) армией, можете догадаться, как кормили штрафников.

Я понимаю: нехватка продовольствия, воровство интендантов… А у генштабовских генералов на ремнях дырок не хватало — животы были такие, что ремень нельзя застегнуть».

С Жуковым, на воспоминания которого ссылается сценарист, та же история, что и с Эйзенхауэром. Берём «Воспоминания и размышления», открываем главу девятнадцатую под названием «Освобождение Белоруссии и Украины», в которой маршал излагает ход операции «Багратион» и… вновь не найдем здесь ничего похожего. Нет в жуковском описании операции «Багратион» вообще ни слова о 10-й армии, которая якобы оголодала, четверо суток не получая паёк.

А вот что там на самом деле сказано об организации снабжения в операции «Багратион»: «Титаническую работу вёл тыл фронта, обеспечивая быструю и скрытную перевозку и подачу войскам боевой техники, боеприпасов, горючего и продовольствия. Несмотря на большие трудности и сложнейшие условия местности, всё было сделано в срок. Войска обоих фронтов были своевременно обеспечены всем необходимым для ведения боевых действий» .[68]

Так откуда же взял Володарский «ссылку» на воспоминания Жукова? Очевидно гам же, где и «ссылку» на Эйзенхауэра.

Но автор сценария «Штрафбата» не только президентов и полководцев «цитирует». Он и изящной словесности не чужд.

Если Эдуард Володарский заявляет в интервью, что «на фронте бытовала пословица: “Города сдают солдаты, а берут их генералы”», то на самом деле это означает цитату из поэмы Александра Твардовского «Василий Тёркин»:

«Разделён издревле труд: Города сдают солдаты, Генералы их берут».

Если Эйзенхауэру и Жукову Володарский приписал то, чего они не говорили и не писали, то с Твардовским поступил наоборот — его слегка изменённые строки назвал фронтовой пословицей. Какая, в сущности, разница между поэмой и фронтовой пословицей?

Не обошёл проказник-сценарист своим вниманием и Льва Толстого:

«Всё это мне напоминает историю “Войны и мира”. Когда роман вышел, ещё были живы участники Бородинского сражения. Кое-кто из них (а к ним присоединились и некоторые критики) обвинял Толстого в неправде. Дескать, как это так: Пьер Безухое в цилиндре и белом сюртуке ходит посреди сражения, а вокруг него бомбы рвутся. Не могло такого быть! И батарея Тушина не могла продержаться столько времени, и вообще — не было в том месте, которое описывает Толстой, никакой батареи…».

Вот так. Не только Володарского, но и Толстою злобные критики и ветераны обвиняли. Лев Толстой и Маша Канарейкина умели беречь минутку…

Итак, Пьер Безухов в цилиндре и белом сюртуке. По уже отработанной на мемуарах Эйзенхауэра и Жукова схеме заглянем в «Войну и мир», проверим, что же там на сей счет на самом деле сказано у Льва Николаевича:

«Раненые, обвязанные тряпками, бледные, с поджатыми губами и нахмуренными бровями, держась за грядки, прыгали и толкались в телегах. Все почти с наивным детским любопытством смотрели на белую шляпу и зелёный фрак Пьера».

С легкостью необычайной толстовская белая шляпа и зелёный фрак превратились в цилиндр и белый сюртук.

А как насчёт батареи Тушина? С чего бы участникам Бородинского сражения её действиями интересоваться? Ведь у Льва Толстого в описании Бородинской битвы о батарее Тушина просто нет ни единого слова. Батарея Раевского, она же Курганная, есть, а батареи Тушина вообще нет.

Высказываться по поводу её действий следовало бы не участникам Бородинского сражения, а ветеранам кампании 1805 года. Именно тогда у Льва Толстого в Австрии сражается батарея литературного персонажа — капитана Тушина.

В качестве рабочей гипотезы можно предположить, что Эдуард Володарский перепутал роман «Война и мир» с одноимённым фильмом. В фильме Пьер действительно носит цилиндр. Правда, предъявлять претензии за это ветераны Бородинской битвы должны были бы создателям фильма, если бы сумели дожить до его появления…

Из интервью вообще можно узнать массу интересного. Например: «К октябрю 41-го кадровая Красная армия на европейской части СССР практически прекратила своё существование? Она была или уничтожена, или в плену, откуда пыталась прорваться, теряя 3/4, а то и 4/5 состава».

Кто сможет сказать, о чём идёт речь — о прорывах частей из окружения или о побегах из плена?

«Формы не хватало, и уж тем более дм штрафников. Одежду они добывали себе сами: что добудешь, в том и ходи. Оружие, кстати, тоже». Интересно, а в атаку, добывать оружие, с чем шли? Почему бы не сослаться на источник информации? Откуда Володарский это взял, из каких документов, из чьих воспоминаний? О том, как на самом деле снабжали и вооружали штрафные батальоны я уже писал выше.

Опять-таки не ссылаясь ни на документы, ни на воспоминания участников событий — штрафников, сценарист рассуждает о процедуре их освобождения.

«Как, по-вашему, могли штрафник рассчитывать на прощение, на то, что его направят из штрафбата или штрафной роты в обычную часть? Ведь формулировка соответствующая была: “до первого ранения”.

— У нас много чего было написано. На деле — всё по-другому. Ранило штрафника. Командир батальона или роты (если их самих не убило) пишет на него представление: Mai, такой-то ранен в бою. искупил кровью. И направляется это представление в Особый отдел. Думаете, телеграфом? Да нет: оно идёт туда неделями, а той месяцами. Если вообще доходит.

Но, допустим, дошло. Так там, в Особом отделе, тоже не торопятся. Чего им торопиться? Тем более, если речь идёт о “враге народа”. Пусть лучше ещё повоюет, ещё докажет. Кровью».

Попробуйте узнать, где же находится этот самый Особый отдел, куда не телеграфом, а каким-то иным загадочным способом представление на освобождение раненых штрафников идёт месяцами? При штабе фронта или в Москве?

И опять набивший оскомину вопрос — ну откуда такие сведения? Эйзенхауэр «вспомнил» или Жуков «написал»?

А вот что на самом деле происходило в штрафбате после боёв: