Искатель. 1965. Выпуск №1

Как-то раз я попал в угловой дом. Под ногами хрустит битое стекло, гремит какое-то железо. Рискуя вызвать на себя огонь фашистов, если дом в их руках, негромко окликаю: «Ау!» Молчание. Голос мой гулко разносится по мрачным обгоревшим сводам. По сорванной взрывной волной лестнице пробираюсь на второй этаж. Снова подаю голос, уже погромче. Снова молчание. И вдруг откуда-то с третьего этажа меня окликает голос:

— Тебе чего?

— В гости пришел. Кинооператор.

Сверху падает толстая веревка.

— Цепляйся и держись!

С помощью веревки попадаю на третий этаж. Передо мною — гладко выбритый человек в шапке-ушанке, в шинели поверх ватной телогрейки, в валенках.

— Документы! — коротко и строго требует солдат.

Показываю свое удостоверение и, пока он изучает его, бегло осматриваю помещение, куда я попал. В углу — комод, на нем кусок зеркала, бритва, чашечка с помазком. Рядом — канистра с водой. Кровать с грязной периной. Около домашних тапочек стоит примус. На газете — горка трофейных концентратов, кирпич шоколада, фляжка. Комната угловая. Два окна выходят на одну сторону улицы и одно — на другую. На подоконниках — ручной пулемет, два автомата, один наш, другой трофейный, трехлинейка с оптическим прицелом, коробки и диски с патронами. Хозяйство!

— А вы кто такой? — спрашиваю я, когда солдат вернул мне удостоверение.

— Начальник гарнизона, сержант Щеткин.

— А где же остальные?

— За Волгой на излечении.

— Так вы один?

— Один.

Сержант устроился в комнате прочно и надолго. Это я оценил на следующий день. Из окон его «крепости» хорошо просматривались сразу две улицы, и «натура» для моих съемок была великолепная. Отсюда хорошо было видно фашистов, пробирающихся по ходам сообщения, их кухни и несколько минометов в середине разрушенного дома напротив.

— Мне бы еще пушку достать. Очень необходима, — не то всерьез, не то в шутку сказал сержант, поглядывая на эти минометы. — Конечно, винтовкой я их тревожу, но только днем. По ночам же, стреляя наугад, может, и наношу урон, но небольшой.

— А они на вас не нападают!

— Не без того. Но трудно им меня достать. Артиллерию или авиацию не применишь, боятся на своих ссыпать снаряды и бомбы, ну, а пехоте мой орешек не по зубам.

После сытного завтрака с трофейными галетами и кофе, сваренного на примусе, мы сели у окна. Я поставил телеоптику.

— Они вон оттуда обычно появляются, — объяснил Щеткин, — сначала перли не хоронясь, а сейчас спесь поубавилась. Осторожничают.

Вскоре я заметил трех гитлеровцев. Сержант схватил винтовку.

— Подождите, — шепчу я, — дайте мне их сначала снять!

В визире телеобъектива хорошо видно, как робко солдаты пробираются вдоль стены, глядя куда-то вперед.

— Разведка, — шепнул сержант. — Что-то замышляют!

На гитлеровцах короткие серые шинели, каски, обтянутые маскировочным чехлом, сбоку висят круглые коробки противогазов.

Отсняв метров пять пленки, я опустил аппарат:

— Все!

— Ну-ка посторонись! — Сержант положил на подоконник винтовку и прильнул к оптическому прицелу. Сухо и коротко прозвучал выстрел. Передний фашист, взмахнув руками, рухнул на груду кирпича. Остальные два быстро присели, не понимая, откуда стреляют. Из подвала затрещал пулемет. Вторым выстрелом сержант уложил еще одного гитлеровца. Последний оставшийся в живых вскочил и длинными прыжками добежал до подвала — скрылся.

— А в том доме, — кивнул я на развалины напротив, — тоже враг?

— Да!

Сержанту Щеткину я был обязан многими удачными кадрами, которые позднее вошли в фильм о великой битве на Волге.

САМОУБИЙСТВО УБИЙЦ

Ночь. На утлой одинокой лодке переправляюсь с левобережья в город. В лодке нас двое: солдат на веслах и я. Темно и относительно тихо. Внезапно над рекой, берега которой уже обросли льдом, вспыхивают и повисают две осветительные ракеты. Лодка становится видимой целью. Фашисты незамедлительно открывают по ней огонь. В холодную воду с шипением врезаются осколки мин и пули. Мы с солдатом опускаемся на дно лодки. Удовлетворенные фашисты, думая, что с нами покончено, прекращают огонь.

Нос лодки упирается в ледяной припай. Выпрыгиваю из лодки и что есть силы бегу к берегу. Снова взлетает ракета. С разбега бросаюсь на лед. Стучит автоматическая пушка.

На берегу встречаю офицера из штаба генерала Родимцева. Берег завален ящиками с продовольствием, коробками с боеприпасами, бочками с горючим. Все это, насколько возможно, замаскировано. Отрадно, что связь с левым берегом, несмотря ни на что, действует.

В темноте проходим километра два. Изредка бьют вражеские минометы. Штаб размещается в большом железобетонном водостоке. Отсюда идет управление полками, дивизионами, сюда стекаются все сводки, сюда поступают распоряжения свыше… В общем здесь оперативный штаб соединения.

По каким-то малозаметным признакам чувствую, что готовится наступление, Из штаба иду на передовую. Добираюсь до нее, когда уже наступил рассвет. И сразу же — неожиданный эпизод.

Зенитчики повредили фашистский пикирующий бомбардировщик «Ю-87». Летчики пытались дотянуть до своих, но это им не удалось, мотор отказал, и машина плюхнулась на песчаную косу неподалеку от Волги. Я схватил кинокамеру и бросился к самолету. За мной, громко стуча сапогами по мерзлой земле, кинулось еще несколько солдат.

На наших глазах летчики выскочили из кабины и нырнули в небольшую балку. Такого оборота дела я не предвидел. А вдруг они начнут отстреливаться? Все же бегу, думаю — чему быть, тому не миновать. Слышу два выстрела.

Осторожно заглядываю в балку. На дне две распростертые на земле фигуры. Рядом — парабеллум. Все ясно! Оба летчика молодые, лет по девятнадцать-двадцать, в добротных куртках, хороших ботинках. Волосы белые как солома. Лица и руки загорели до черноты.

— На каком пляже могли они так загореть? — удивленно спрашивает один из бойцов.

Подходим к кабине самолета. Перед приборной доской приклеена большая фотография Гитлера. Рядом — несколько порнографических открыток. Под сиденьем находим толстую книгу. На хорошем переплете эмблема люфтваффе — парящий орел, вцепившийся когтями в тяжелую свастику. Книга начинается портретами Геринга и Рихтгофена. Текст вперемежку с фотографиями. Воздушные бои, бомбардировки Сицилии, Югославии, пленение английских солдат, высадка парашютистов на острове Крит, полеты над Грецией, Болгарией, парады.

— Издалека пожаловали, видишь, где грелись! — промолвил солдат.

Значит, гитлеровцы сняли авиацию даже со Средиземного моря, где воевали наши союзники.

Когда я вернулся в штаб, мне передали приказание начальника нашей киногруппы немедленно выехать в совхоз «Донской».

Почему в «Донской»? Может быть, там началось наступление?

БУДНИ

23 ноября 1942 года наши части, прорывавшиеся с берегов Волги и Дона, соединились в районе Калача. Операция по окружению группировки Паулюса была успешно завершена. В «котле» оказались 22 вражеские дивизии.

Паулюс просил у Гитлера разрешение сделать попытку прорваться к Ростову, но Гитлер приказал держаться за Волгу, каких бы жертв это ни стоило.

В районе станций Котельниково и Тормосино фашисты сосредоточили крупную группировку, получившую название «Дон». Ею командовал один из лучших гитлеровских генералов — фельдмаршал Манштейн. Фашисты намеревались прорвать кольцо окружения, но в ожесточенных боях потеряли много войск, а остатки откатились к Ростову.

В середине декабря, после того как гуманное предложение нашего командования о прекращении бесцельного сопротивления окруженных было отклонено, советские войска приступили к ликвидации фашистской группировки.

Белое от облаков небо сливается на горизонте с бесконечным, тоже белым, степным пространством. Кое-где чернеют одинокая печная труба, чудом сохранившийся остов небольшого домика да изуродованные, без вершин, стволы тополей. Это в сводках называется населенным пунктом, и за них бьются с особым ожесточением.

Тишина… Напряженная, жуткая. Кажется, через мгновение, не дождавшись приказа, не выдержав ожидания, вся масса собранных войск стихийно ринется вперед.

Глухо донесся до нас звук первого залпа. Это начала «концерт» тяжелая артиллерия с левого берега Волги. По ее сигналу вступили в бой и остальные калибры. К глухим и резким ударам орудий присоединили свой голос и «катюши» — гвардейские минометы… Забили полковые и батальонные минометы… В стороне вражеских укреплений поднялась к небу гигантская черная стена земли и дыма.

Бой начался. Началась и наша работа. Снимаю залпы «катюш», выстрелы тяжелых гаубиц и пушек, панораму боя…

Но вот артиллерия переносит свой огонь в глубь фашистских позиций. В бой устремляются наши танки, пехота.

Вскакиваю в танк Люк открыт, и мне отлично видно все поле боя. Танк сильно качает, он мчится на большой скорости. Мощный мотор то взвывает от перенапряжения, то опять ровно грохочет Снимать очень трудно. Пытаюсь фиксировать отдельные интересные моменты, но танк выделывает самые невероятные пируэты, прыжки.

Недалеко впереди — уцелевший от артподготовки дзот. Из маленькой черной щели амбразуры яростно строчит по нашей пехоте пулемет.

Водитель слегка поворачивает и ведет прямо на дзот. Я пригибаю голову, а командир предусмотрительно закрывает люк. Ошалевший от злости фашист бьет прямо по танку. Пули звенят по броне… Наша машина тяжело наваливается на крышу дзота, несколько раз поворачивается на месте, круша настил из бревен, потом, напряженно урча, выбирается из образовавшейся ямы. Путь для пехоты открыт!

В то время как часть армий пробивала оборону снаружи, другие части методически дом за домом освобождали город от фашистов…

Юрий ТАРСКИЙ

MAT «ЧЕРНОМУ КОРОЛЮ»

Юрий Семенович Тарский — участник Великой Отечественной войны, моряк-подводник. Его перу принадлежит несколько книг о боевых делах советских моряков.

Рисунки Д. ДОМОГАЦКОГО

В проходной порта стоял тот же, что и утром, охранник.

— Эй, парень, ты случайно не купил «Данцигер рундшау»? — спросил он.

Седой развел руками.

— Нет. А что?

— Раз нет, так и болтать не о чем.

Седой показал ему пропуск, сказал что-то насчет дождя, вот уже неделю заливающего Данциг, и прошел в порт.

На душе отлегло. «Ерунда! Почудилось!» — подумал он.

И тут же снова увидел его, долговязого человека со свекольными щечками. Подняв воротник пальто, расставив ноги циркулем, долговязый стоял, прислонившись к трансформаторной будке. Глаза его скользнули в сторону.

Седой заставил себя идти спокойно. Прошел сотню шагов и нагнулся поправить шнурок. Долговязый маячил сзади. Он был один.

Седой, не убыстряя шагов, направился в западный угол гавани, где грузились пароходы, — там всегда было оживленно.

Шпик попался ловкий — вцепился, как клещ. Они долго мотались по всему порту. Уже в сумерки, вдоволь попетляв между пакгаузов, не чувствуя ног от усталости, Седой решил, что оторвался от гестаповской ищейки, и пробрался в южную часть гавани, к своей барже.

Здесь, на корабельном кладбище, было тихо. Ветер тоненько посвистывал в оборванных снастях судов, поставленных на вечный прикол. Разбитый причал, загроможденный пустыми бочками, ящиками и ржавыми цепями, уже скрывался в темноте.

Пробравшись на баржу по ветхой скрипучей сходне, Седой долго стоял в тени надстройки — прислушивался к шумам. Светящиеся стрелки часов показывали без четверти восемь. С тревогой подумалось: «Успеть бы перейти на новое место…»

Раздался шорох вдали, у черной громады пакгауза. И снова — тишина. Только слышно, как гулкими тяжкими ударами колотится сердце. «Почудилось?» И в тот же миг опять услышал шорох. «Значит, не ушел!..»

Он замер, пристально вглядываясь в чернильную темень. Уши уловили едва слышный шелест быстрых шагов.

За многие дни пребывания на чужой земле Седой не имел ни одного спокойного часа. Все его существование тут было подчинено ожиданию внезапной опасности. Даже когда все шло хорошо, он был начеку. Он засыпал и просыпался, ожидая удара из-за угла. Потому и сейчас тревога не застала его врасплох.

«Брать меня в одиночку он побоялся, — решил Седой. — Пять минут ему добираться до ближайшего телефона. Еще три — займет разговор. Сборы и дорога отнимут у них минут двадцать… Время еще есть. Живей за рацией — и прочь отсюда!» — приказал он себе.

И не тронулся с места. Знал: времени уже нет — связь с центром через десять минут…

Он судорожно глотнул холодный воздух, стер с лица липкую морось. Решения приходили одно за другим. Все не то!.. И вдруг озарило. Осторожно ступая, Седой пересек палубу и спустился по трапу.

В крошечной каютке баржевого было холодно и сыро. Пахло плесенью и мышиным пометом. За разбитым иллюминатором плескалось море и однотонно шелестел дождь. Где-то поблизости хрипло вскрикнул буксир.

Седой сдвинул сваленные у переборки ящики и открыл лаз в трюм. Потом достал рацию. Запустив руку поглубже, выудил три гранаты-«лимонки». Одну положил на стол, а две связал проволокой за выдергивающиеся кольца взрывателей и растянул между дверной ручкой и ножкой стола. Попробовал ладонью проволоку, усмехнулся: «Уж это их задержит».

Закончив шифровать, Седой чиркнул колесиком зажигалки и поднес донесение Пятого к чадящему огоньку. Утром на встрече Пятый сказал: «Из-за этого ты здесь. Передай, чего бы это тебе ни стоило». Он был очень взволнован, Пятый. Взволнован и счастлив — это было видно по глазам.

Пламя добралось до конца бумаги, опалило пальцы, но Седой не почувствовал боли. Взглянул на часы — выход на связь через три минуты. «Все хорошо», — сказал он себе и устало смежил веки.

И тут же воспоминания обступили его. Он повторял в уме цифры шифровки, а сквозь эти цифры проступало голубое, звонкое от мороза родное небо и засыпанные снегом ели…

Седой включил рацию.

Половина шифровки была уже передана, когда рядом на причале взвизгнули тормоза автомашины. «Успеть бы!» — думал Седой, косясь на дверь.

Он не прервал передачу, услышав над головой топот и крики:

— Эрих! Франц! Курт! Он здесь! Больше ему неоткуда куковать!.. Сюда, герр штурмфюрер!..

Не снимая пальцев с ключа, Седой придвинул к себе гранату и вытянул из кармана пистолет. Отстучав последнюю группу цифр, выдернул антенну, подскочил к борту и опустил рацию в иллюминатор.

Глухо плеснула вода. Наверху загалдели. Лязгнула палубная дверь, и застучали, заскрипели под тяжелыми шагами ступени трапа. Седой положил гранату в карман, просунулся в узкий люк и опустил за собой тяжелую дверцу…