Искатель. 1965. Выпуск №1

Я был награжден за боевые съемки в дивизии Богородецкого в июле 1941 года под Киевом.

Генерал Фалалеев поздравил меня и, вручая мне орден Красной Звезды, сказал:

— Я только что просмотрел вашу новую работу, товарищ Вихирев. Хорошо показан строй пикирующих бомбардировщиков, оторвавшиеся бомбы и поражение цели. Нашим бойцам надо побольше таких фильмов, чтобы виден был весь ход боя — с радостями и трудностями, такой, как он есть. Правда войны — наилучшее средство воспитания. А уж если вы специализируетесь на воздушных съемках, то ведь не только летчики и штурманы решают успех, но и механики, мотористы, техники — чернорабочие аэродрома, которые в мороз, буран готовят машины к полету. Так что в будущей своей работе постарайтесь и о них рассказать.

ВОЛЖСКАЯ ТВЕРДЫНЯ

В конце июля 1942 года я вместе с Сашей Кузнецовым был командирован на Волгу. Я еще не знал, что мне придется снимать эпизоды одной из крупнейших битв Великой Отечественной войны. Мы собирались лететь на грузовом «ЛИ-2», но он оказался перегруженным, и нас посадили на учебно-тренировочные истребители «УТ-2». Летчики, опасаясь встреч с «мессершмиттами», летели на бреющем. Невспаханные, неубранные поля цвели всеми красками. Почему-то в это лето было особенно много цветов.

Поскольку запас топлива у наших самолетиков был небольшим, мы прыгали от одного аэродрома к другому. Когда садились, нам приходилось очищать радиатор и крылья от пчел, бабочек, стрекоз, мух и прочей крылатой мелочи, обитавшей на высоте нашего полета.

Город на Волге жил обычной жизнью. По утрам оглашался гудками заводов; трамваи, автобусы, пригородные поезда заполнялись рабочим людом. На перекрестках торговали мороженым и газированной водой. В скверах играли дети. Мамаши заботливо катили перед собой коляски с малышами. Словом, здесь еще не чувствовалась близость фронта.

У киногруппы была своя полуторка, и вскоре я выехал в район Дона, где разгорелись особенно упорные бои. Гитлеровцы заняли железнодорожную станцию Абганерово — важный тактический пункт, через который нашим войскам подвозились подкрепления и боеприпасы. Единственный танковый дивизион командование решило бросить на поддержку пехоты и любой ценой взять станцию обратно.

Мне предоставили место в правофланговом танке. С него было удобно снимать всю картину атаки.

Фашисты не ожидали танкового удара. Они побросали свои минометы и пулеметы и пустились наутек.

Увлеченные преследованием, мы не заметили, как с фланга выкатились гитлеровские танки и с ходу открыли огонь.

Кто видел встречный танковый бой, тот никогда не забудет этих картин.

Дымя выхлопными газами, гремя гусеницами, качая стволом своей пушки, мчался на нас фашистский танк. Наш водитель тоже прибавил газ. Казалось, секунда — и оба танка столкнутся, превратятся в груду железного лома… Но стрелок опередил столкновение. Он успел выстрелить раньше фашиста. Я увидел, как снаряд рванул броню и внутренность черного чудовища озарилась вспышкой взрыва. Верхняя плита вместе с башней оторвалась, вверх вырвался черный столб дыма.

Другие танки, расстреляв боекомплект, таранили вражеские машины. Танки вспахивали гусеницами землю, почти поднимались на дыбы, быстро расходились и со страшным воем и скрежетом опять сталкивались своими стальными лбами, окутываясь дымом и искрами.

Наконец фашисты не выдержали. Оставив на поле боя около десяти своих машин, они откатились назад.

Последнее, что запомнилось в этом быстротечном бою, — картина, как из подбитого вражеского танка выскочили танкисты и прыгнули на броню другой машины. Поблизости находился наш танк. Я увидел раскрывшийся башенный люк. Из него показалась голова нашего паренька. Он метко швырнул одну за другой две гранаты и сбил с брони фашистов. Откуда у него взялись гранаты — не знаю, видно, хозяйственный был паренек.

Но фашисты наступали упорно, большими массами. К августу они были уже недалеко от Волги.

К вечеру 23 августа четвертый воздушный флот и восьмой авиационный корпус гитлеровцев приступили к планомерному уничтожению города, На заводы, жилые кварталы, улицы посыпались тысячи тонн бомб. Город горел со всех сторон. От многоэтажных каменных зданий оставались дымящиеся руины. Деревянные постройки — а их в городе было много — полыхали ярким многокилометровым костром…

В один из таких дней мы с фотокорреспондентом «Правды» Яшей Рюмкиным вырвались из города на передовую. Там немцы вели себя тихо, видимо положившись на действия своей авиации и ожидая результатов бомбежки. Снимать было нечего, и мы решили возвращаться в город.

Вдруг над дорогой увидели несколько «юнкерсов». Я стал их снимать. Один, сильно накренившись, пошел на нас.

— Колька, в кювет!

«Юнкерс» с ревом вышел из пике. Дрогнула земля, и нас засыпало.

— На этот раз живы, — сказал, поднимаясь и отряхиваясь, Яша и вдруг подскочил на месте. — Смотри! Машина!

В десяти шагах от нас дымилась воронка от фугаски, а за ней горела наша полуторка. Особенно густой дым валил из сиденья шофера, пробитого горячими осколками бомбы. Я сорвал с себя кожаную куртку и стал сбивать огонь. Горела вата. Запасной бензобак между кабиной и кузовом тоже пробило, бензин тек сильной струей, но каким-то чудом не вспыхивал. С трудом мы потушили пламя, совершенно забыв о «юнкерсах». А они пикировали, находя какие-то цели для своих бомб, а выше пикировщиков плыли двухмоторные «Ю-88», нацеливаясь на город.

Как только гитлеровские самолеты ушли, мы тотчас же двинулись дальше. Попадаем в район действий 62-й армии генерала Чуйкова. Бойцы держат оборону в окопах и подвалах домов. Неожиданно, словно из-под земли, вырастает перед нами фигура оператора Авенира Софьина. Потеряв свою группу, я уже несколько дней не виделся с ним.

— Слышал приказ из Москвы? — громко спрашивает Авенир, пытаясь перекричать грохот бомбежки.

— Какой?

— Все наши ребята на передовых. Снимать все подробнее. Все! Для большого фильма об обороне Волги!

В октябре фашистские войска прорвались к Волге, охватив город полукольцом. Они простреливали все переправы через реку — единственные дороги, связывавшие город с Заволжьем. Положение сложилось критическое. От дома к дому, от порога к порогу, несмотря на героическое сопротивление наших воинов, продвигались фашисты, с каждым днем стягивая, сжимая клещи. Они пускали в бой танки, применяли огнеметы, с других фронтов стянули специалистов-саперов, привезли из Германии даже полицейские части, обученные ведению уличных боев.

Однажды я попал в дивизию генерала Бирюкова, входившую в армию Чуйкова, Бирюков был старым солдатом. Свою военную службу он начал в 1920 году. Сражался в Испании.

Солдаты Бирюкова занимали оборону в районе одного из хуторов, прикрывавших выход к Волге, а фашисты стремились любой ценой прорвать оборону именно здесь.

Шел бой. С воем неслись на наши окопы снаряды и мины. В штабе, полуразрушенной землянке, толпилось много военных. Сам Бирюков в расстегнутой гимнастерке, потный, злой, кому-то кричал по телефону:

— Немедленно подтяните резервы! У нас их нет!

На мгновение он положил трубку, но телефон вновь зазуммерил. Голос говорившего звучал так громко, что я услышал его, хотя трубка от меня была далеко:

— Танки прорвали передний край обороны полка. Кошелев в контратаке понес большие потери и уже не может сдерживать натиск. Сам он погиб в рукопашной… Танки идут на вас!

Все выскочили из штаба. Каждому были приготовлены индивидуальные окопчики, в которых лежали противотанковые гранаты, бутылки с зажигательной смесью.

Бирюков крикнул начальнику артиллерии:

— Выдвиньте все оставшиеся пушки! Бейте прямой наводкой!

Начальник артиллерии спешно ушел, и я занял его окоп.

— Учебный батальон на правый фланг! Сколько у нас осталось танков? Пять? В засаду! Сообщите о положении в штаб армии.

Грохот танков приближался. Могуче и страшно ревели моторы, лязгали гусеницы. И вот из-за холмика показался первый, второй, третий… Откуда-то сбоку по ним ударила единственная «сорокапятка». Снаряды клевали броню, но танк все шел вперед. Вдруг из окопчика вылетела одна бутылка, другая. Танк вспыхнул и закрутил башней, отыскивая своего невидимого врага.

Соседний танк мчался прямо на окопчик Бирюкова, но кто-то впереди бросил ему под гусеницы связку противотанковых гранат. Взрывной волной меня швырнуло на дно окопчика и осыпало каменистой землей. Когда я выглянул, из люков танков выпрыгивали танкисты в черных комбинезонах и, стреляя на ходу из автоматов, бежали к нашим окопчикам. Я разглядел их потные, закопченные лица. Между нами было не более тридцати метров, когда поднялся во весь рост подоспевший начальник артиллерии и, держа автомат у груди, длинной очередью положил всех четверых фашистов.

— Сейчас пушки помогут, — успел сказать он генералу и опустился на землю. Он был смертельно ранен.

Откуда-то слева донеслось наше «ура». В бой вступили оставшиеся наши пять танков.

Атаку удалось отбить. Лишь на другой день мы узнали, что позади дивизии Бирюкова не было ни одного подразделения, способного остановить прорывавшиеся фашистские танки.

НОЧНОЙ УДАР

Подошел ноябрь. Иней накрыл землю, посеребрил колеса пушек, каски бойцов, груды железного хлама и осколков…

Гитлер назначил время «последнего, сокрушающего удара». В бой брошены все резервы, Солдаты получают добавочный паек, спирт, фрукты из Франции и Болгарии. В плотную цепь выстраиваются танки, самоходки, пушки…

В это время я попал в 138-ю дивизию полковника Людникова. В непрерывном бою фашистам удалось прорвать оборону дивизии. Гитлеровцы вышли к Волге еще на одном участке, отрезав остатки дивизии от главных сил армии. Расположение дивизии простреливалось огнем всех видов оружия. Измученные нечеловеческим напряжением боев солдаты валились с ног.

14 ноября в журнале боевых действий Людников записал:

«Дивизия полностью израсходовала все средства. В течение пяти суток напряженные бои ведутся в основном боеприпасами, захваченными у противника… Посылки, сбрасываемые с самолетов, частично попадают в воду, а иногда и в расположение противника…»

К вечеру этого дня у артиллеристов не осталось ни одного снаряда, ни одной мины, а противник в это время готовил очередную атаку.

Командующий артиллерией подполковник Тычинский переспрашивает по телефону: может быть, где-нибудь еще остались боеприпасы? Потом он кладет трубку и вдруг с силой срывает свою видавшую виды фуражку и швыряет на пол.

— Снарядов нет. На всех батареях «нуль»!

Обычно для самообороны на батареях оставляют по нескольку снарядов — «нулей».

Людников распоряжается:

— Фашисты вот-вот пойдут в атаку. Стреляйте «нулями»!

Выхожу из землянки к бойцам. Волга рядом. По воде идет шуга. С того берега помощи ждать нечего. Командование армии, правда, отдало приказ подвозить боеприпасы на лодках, но фашисты подтянули к берегу малокалиберные пушки и расстреляли почти всю нашу лодочную «флотилию».

Подлетает «ПО-2».

Летчик выключает мотор и кричит:

— Можно сбрасывать?

— Давай!

Из самолета летят два мешка. Бойцы бросаются к ним. Фашисты немедленно открывают огонь, но нашим удается втянуть мешки в окоп. Развязывают. Погнутые, но уцелевшие банки консервов, винтовочные и автоматные патроны. И на этом спасибо!

— Маловато, — в сердцах произносит пожилой солдат с перевязанной шеей, большими висячими усами и глубоко запавшими от усталости глазами.

— Слушай, Матыш, может, попробовать? — неожиданно спрашивает его другой солдат.

— Чего?

— Ты видел у них пулемет? Давай стянем?

Усатый молчит. Потом спрашивает, обернувшись к командиру:

— А как вы думаете, товарищ лейтенант?

У командира взвода такая же замызганная шинель, как и у остальных. Я даже принял его за солдата, не заметив красных матерчатых «кубарей» на петлицах.

— Хорошо бы, — произносит лейтенант. — Фашисты не ожидают.

— Была не была! — Усатый заплевывает окурок. — Идем!

Оба солдата, вооружившись финками, перемахивают через бруствер.

Они не возвращаются целый час, хотя до гитлеровского пулемета было шагов сто.

Вдруг слышим шепот:

— Братцы, помогите!

Лейтенант с тремя бойцами поползли на выручку.

— Вот и вся недолга!

Усатый спрыгнул в окоп.

Другой солдат сбросил на дно окопа коробки с пулеметными лентами, а лейтенант приволок тяжелый пулемет.

— И как я не догадался раньше! — покачал головой усач. — Между прочим, я ход нашел и еще кое-что заприметил.

Он многозначительно оглядел товарищей. Посыпались вопросы:

— Кухню? Пушку? Аэроплан?

— Чудак, какой же тут аэроплан будет! Вон у того домика стоит вездеход. Для нас он даже необходим.

О вездеходе доложили командиру батальона. Начали прикидывать, как его вытащить. Решили попросить в дивизии тягач и длинный трос. Ночью разведчики зацепят вездеход тросом, а тягач его подтянет в наше расположение.

Вечером я в сопровождении политрука перебрался на другой участок людниковской дивизии, так и не узнав, удалось ли ребятам вытащить вездеход. Думаю, что удалось!

«РОЛИК» ДАЕТ ПРИКУРИТЬ

Война в городе приняла позиционный характер. Ожесточенные схватки разыгрывались уже не за улицу или квартал, а за отдельные дома, этажи в них и даже комнаты. И в этих боях проявлялось не только мужество, но и хитрость, солдатская смекалка.

В дивизии Людникова, на стыке с соседом, существовал героический гарнизон под условным наименованием «Ролик».

В «гарнизоне» было всего четыре бойца — Кузьминский, Ветошкин, Клосовой и Харазия. Они расположились в нишах глубокого оврага, выходящего к Волге. Над ними, в блиндажах на краю этого же оврага, сидели фашисты.

Гарнизон «Ролика» обстреливал скаты оврага и берег реки, причиняя немцам много хлопот. Гитлеровцы пытались забросать гарнизон гранатами, минами, но стоило им только показаться на краю оврага, как наши солдаты открывали по ним огонь.

Попытались фашисты применить хитрость: они спускали на веревке «подвесную мину» — ящики взрывчатки, но наши выстрелами перебивали веревки. Взрывчатка, не причиняя вреда, падала на дно оврага.

Где и как добывали солдаты продовольствие и боеприпасы, не знаю, но факт остается фактом: четверо из гарнизона «Ролика» полтора месяца держали эту удивительную оборону.

НАЧАЛЬНИК ГАРНИЗОНА

Не так давно я вновь побывал в Волгограде. На одном из скромных памятников прочитал надпись:

«Здесь проходил передний край обороны Краснознаменной 138-й дивизии полковника Людникова. 1942 г.».

Эта надпись напомнила мне еще один эпизод из героической борьбы за город.

Снимая уличные бои, я перебирался от развалин одного дома к другому. Бывало так, что в нижнем этаже сидели фашисты, а верхними этажами владели наши, иногда бывало и наоборот. Порою отдельный дом оборонял целый батальон, а гарнизон другого не превышал пяти-шести человек.