Сердце на палитре - Художник Зураб Церетели

Руку Иннесы пошел просить выпускник Академии художеств у дяди возлюбленной. Тот в душе обрадовался, но виду не подал, даже удивился такому обороту дела. Процитирую дальше рассказ жениха:

Смиранин смотрел на меня очень подозрительно… Как это так: девушка без родителей — раз, с пороком сердца — два, врачи запретили ей выходить замуж и иметь детей… И тут я появляюсь… То ли верить мне, то ли нет. То ли правду влюбился, то ли что-то нехорошее за душой держит. Поэтому дядя очень долго со мной разговаривал, изучал меня, пока наконец не поверил: "Ты уникальный человек, Зураб! Все ищут богатых и здоровых, а ты нашел бедную сироту с больным сердцем…"

Молодые зарегистрировали брак 2 октября 1958 года. За сорок лет жизни, по словам Иннесы, муж спасал ее от смерти восемнадцать раз. Сердце подлечил хорошо. Умерла Иннеса от рака в 1998 году, пройдя в Америке мучительный курс интенсивной химиотерапии. (В том году первую персональную выставку в Москве Церетели посвятил жене).

Брак сына стал неожиданным потрясением для родителей Зураба.

— Мои родители присмотрели мне невесту, они хотели, чтобы я женился на дочери известного писателя. В академии девушка училась, богатая интеллигентная семья, она ни на кого не смотрела. И дома она сказала, что хотела бы выйти за меня замуж. Ее родители не представляли, что кто-то может отказаться от руки их дочери.

Мои родители познакомились с ее родителями, идут за моей спиной переговоры.

Я одну комнату у Иннесы в квартире арендовал под мастерскую, нам академия давала на это деньги. И у меня была тема — бассейн. Голые фигуры. Поэтому натурщицу голую рисовал. Пришел однажды Смиранин, видит — голая, я рисую. Устроил шум. Я неделю не ходил в комнату, потом пошли в кино с Иннесой. Провожаю ее до дома и слышу, кто-то говорит, что в больницу попала сестра Иннесы, она упала с лестницы в доме, ударилась головой о ступеньку и скончалась. Я ее достойно похоронил.

Дома мне родители говорят — ты должен жениться. Я отвечаю — мне нужно учиться. Сказал, что еду с друзьями отдыхать в Бакуриани.

А мы тайком расписались, нашли свидетелей, и уехали на поезде в Москву. На Мытной улице арендовал комнату, покупал в магазине вкусные булочки и колбасу вкусную. Чай и горчицу. Сказка! Стою однажды в очереди, чтобы купить колбасу. Ко мне какие-то типы подходят и что-то говорят, предлагают составить компанию, выпить на троих. Отказать неудобно. Даю деньги. Выпил из стакана. Но денег на колбасу не осталось.

Мы ходили в приемную Председателя Верховного Совета СССР на Моховой у Манежа, не помню к кому, то ли к Ворошилову, то ли еще к кому-то. Чтобы получить разрешение на поездку к тете и дяде Иннесы в Париж. Чудно принял. Все записывались на прием из разных республик. "Садитесь, пожалуйста", все внимательно выслушал. Говорит: "Вы не напрасно приехали в Москву, ходите, смотрите музеи, театры". Не сказал ни нет, ни да…

В Бакуриани в это время из дома посылки шли, звонили, спрашивали у друзей, почему Зураб не звонит, ждут, что я вернусь и женюсь на богатой девушке. А я приехал женатый. Обиделись родители очень. Не поняли они, такой рай, а я отказываюсь. Перестали со мной разговаривать. Живу в мастерской. Но слышу — звонок. Открываю дверь. Никого. А под дверью сетка с продуктами. Отец приходит, оставляет и уходит. Там в сетке сыр, лук, огурцы, помидоры, вот такие продукты…

Потом отец мне сказал: "Ты, наконец, нас познакомишь с женой!" Они потом подружились с Иннесой.

Ты когда будешь об этой истории писать, имей в виду чистоту наших отношений, ответственность, которая была между нами.

После женитьбы из дома отца ушел навсегда, места еще одной семье там не хватало. Первый год после свадьбы запомнился любовью и голодом.

Денег не было, картин никто не покупал. Жили в двух маленьких комнатах коммунальной квартиры с общим туалетом. На шестом этаже. В страшной нужде, ни мои родители, ни родители жены помочь нам не могли. Положение, можно сказать, было трагическое.

Чем объяснить кажущееся противоречие? Народный артист республики и доктор наук — родители Иннесы. Крупный инженер — отец Зураба. Связи у них были, положение в обществе достойное. Но денег, чтобы помочь молодым, семьи советских интеллигентов не имели, жили от получки до получки.

* * *

До свадьбы случилась первая драма в жизни Зураба. В Тбилиси перед выпускными экзаменами приехала комиссия Академии художеств СССР во главе с Владимиром Серовым. Он вошел в историю искусства большими картинами о Ленине и скандалом в Манеже 1 декабря 1962 года. В Центральный выставочный зал глава партии и государства Хрущев ступил со словами: "Где тут у вас праведники и грешники?" Из этой фразы явствовало, что несведущего в делах искусства Никиту Сергеевича помощники загодя проинформировали, кто красный, кто белый, кто «наш» и кто "не наш".

"Праведные" картины социалистических реалистов ему понравились. «Грешные» картины покойного Фалька, погибшего в 1938 году Древина, переживших сталинскую зиму Татлина, Павла Кузнецова, картины группы Элия Белютина — нет.

— Где взял дефицитную медь, — накинулся глава партии на недавнего фронтовика лейтенанта Эрнста Неизвестного, стоявшего у бронзовых фигур, вызвавших бурную реакцию отторжения у Хрущева.

— Почему Вольск в цементной пыли, он чистый город! Почему на заводе нет одной трубы? Почему Кремль без зубцов? — допрашивал секретарь ЦК партии Суслов, главный идеолог партии, другого художника.

— Всех на лесоповал, — грозил другой секретарь ЦК партии…

Когда эта жуткая сцена закончилась и Хрущев покинул Манеж, в наступившей тишине раздались ликующие слова: "Случилось невероятное, мы победили!" Их произнес один из устроителей просмотра, ждавший именно такого исхода. Им был Владимир Серов.

Будущий «победитель» прибыл в Тбилиси со свитой. Кавказ в ее составе представлял Сарьян, сам к тому времени переживший опалу за парижское прошлое и пристрастие к импрессионизму.

Кто такие импрессионисты Зураб хорошо знал, хотя на лекциях по истории искусства их либо замалчивали, либо ругали. Два московских купца — Морозов и Щукин собрали до революции лучшие в мире частные коллекции, при советской власти переданные Музею изобразительных искусств и Эрмитажу. Там их после войны, когда начали бороться с «формалистами», упрятали. В хрущевскую «оттепель» в Москве открылась выставка импрессионистов. Тогда все увидели, какими шедеврами владеет СССР. Выставку открывал писатель, "борец за мир", Илья Эренбург, живший годами во Франции и друживший с Пикассо. Но это случилось через несколько лет после наезда Серова в Тбилиси, о котором идет речь.

Церетели в академии считался импрессионистом. Тайком от дирекции и партийного комитета профессора приносили на занятия старые альбомы Сезанна, Ван-Гога, Ренуара… Студенты смотрели репродукции, озираясь на дверь класса.

— Теперь это дико себе представить! Я очень увлекался Сезанном…

Неудивительно, непризнанный при жизни, Сезанн оказал влияние не только на Церетели. Его воздействие испытали Матисс, Пикассо, Модильяни, Фальк, Куприн, целые направления в авангардном искусстве, фовисты, кубисты. Подобно Сезанну Церетели мог бы сказать о себе: "Я вдыхаю девственную чистоту Вселенной".

Но сказал другим словом:

— Я колорист!

Написал дипломник картину под названием "Песня о Тбилиси".

— Тему я придумал сам. На фоне города сидели на траве две девочки и пели песню, был я тогда под влиянием импрессионистов, искал колорит, свет и тень, это была фиолетово-розовая гамма.

(В фиолетово-розовой гамме написан этюд, пейзаж, принесенный родственниками во время последнего приезда в Тбилиси. Его автор увез в Москву).

Картину не собирались показывать московским академикам. Профессора предвидели, какую она может вызвать реакцию, поэтому холст, прислоненный к стене, прикрыли занавеской. Просмотр подходил к концу, как вдруг неожиданно Сарьян заглянул за занавеску.

"Песня о Тбилиси" мгновенно понравилась 78-летнему художнику, в чьих лучезарных картинах, как пишут, "властвует солнечный свет". Властвовал свет и на холсте дипломника.

Заинтересованность Сарьяна насторожила Серова. Он вслед за ним посмотрел на холст и вынес "Песне о Тбилиси" приговор, который обжалованию не подлежал. Как помнится дипломнику, он гласил:

— Снять с защиты!

Главе комиссии картина показалась отступлением от социалистического реализма, чересчур яркой и безыдейной, что по тем временам считалось непоправимым грехом. Ей был вынесен приговор. Что за праздник, когда нет на холсте ни лозунгов и красных знамен, ни портретов Ленина, ни Первомая или Октября… То был явно аполитичный праздник. Профессора академии, допустившие картину к защите, спорить с Серовым, проиллюстрировавшим Октябрьскую революцию в духе "Краткого курса истории ВКП(б)", не решались. Попытавшийся робко защитить картину Сарьян замолк под взглядом всесильного вице-президента Академии художеств СССР.

Случай был беспрецедентный. Но кто мог оспорить тогда волевое решение московского начальника, касавшееся не только безвестного студента, но и уважаемой профессуры. Кто мог осудить "вмешательство Москвы" в дела далекой от нее кавказской академии, если сплошь и рядом столица СССР командовала всем, что происходило на просторах республик Советского Союза.

До дня защиты оставалось мало дней. "Песня о Тбилиси" писалась год. Что делать?

— Ко мне заходят все, переживают. Есть такой скульптор Алик Ратиани, он тоже тогда ко мне зашел. И почему-то вдруг показалось мне его лицо скульптурным, очень интересным. Я ему говорю: "Алик, иди сюда!" И мы на десять дней закрылись в мастерской. Там и ели, и спали, домой не ходили.

— Что делать, чтобы опять не сказали — импрессионист? Я из палитры убрал кадмий красный, кадмий желтый. Оставил — английский красный, охру, белила, черную, синюю — все. За десять дней портрет Алика написал. Руки такие большие. И лицо большое, мощный образ!

На защиту пришел полный зал, все интересуются, что за десять дней успел написать? Поставили мне очень веселую оценку — пять! Хвалили как! Правда, комиссия из Москвы к этому времени уехала, и мои профессора пытались таким образом оправдать меня, невинно пострадавшего.

Что-то в этом образе было и от спортсмена, и от Петра, которого я сделал много лет спустя…

Пройдут годы и кресло президента Академии художеств, в котором Владимир Серов просидел шесть лет, займет тот самый дипломник, чья картина показалась тому недостойной выпускника художественного вуза.

Да, мне повезло, — не устает повторять Церетели. — У меня были уникальные учителя — график Шарлемань, великий рисовальщик Шухаев, яркий живописец Джапаридзе. В то время наша академия очень сильная была, в ней до моего поступления преподавал Лансере. К нам вернулся из Франции ученик Родена Нико Николадзе… Мои профессора жили в Париже, общались с Модильяни, Пикассо, Леже, всеми, кто сделал революцию в искусстве. Своим учителем считаю и Ладо Гудиашвили. Я видел его картины. Он приходил в гости к моему дяде.

Иногда мне очень хочется нарисовать их всех вместе, как когда-то Репин написал вместе всех славянских композиторов.

"Песня о Тбилиси" осталась в академии. Где она? Все попытки найти картину спустя сорок лет — пока не увенчались успехом. "Портрет спортсмена" вернулся к автору в 2002 году. На нем восседает друг, Алик, с теннисной ракеткой в руках. Глядя на этот абсолютно реалистический образ, видишь, как удалось дипломнику убрать из палитры все яркие цвета, как непохож стиль выпускника академии на тот, который прорвался в его картинах спустя несколько лет после события, о котором речь пойдет далее.

На радостях, защитив диплом, отправились Зураб и Иннеса в свадебное путешествие.

— Мы улетели в Москву. Я с собой взял какие-то копейки, думал, что это много.

На гостиницу денег не нашлось. Сняли комнату на Мытной улице, недалеко от Серпуховской площади. Пошли в Кремль, куда при жизни Сталина путь был закрыт, гуляли в Александровском саду, ходили в театры, на выставки. Приезжих тогда в Москве было мало. Шли однажды по улице, и вдруг Зураб почувствовал, что одна нога промокла, в туфле образовалась дырка. Невольно замедлил шаг.

— Что это ты захромал, — поинтересовалась Иннеса.

— Ничего, сейчас пройдет. Давай зайдем в магазин…

Там я купил ей первый в Москве подарок — жука, брошку, не то из пластмассы, не то из керамики… У меня родилось желание, чтобы каждый прожитый день был для жены праздником. Я старался всю ее жизнь сделать радостной. Мне повезло, что у меня была чудная жена.

Пришло время, и мы с ней начали ездить вдвоем за границу, в Японии вместе жили. Тогда мы первый раз остались одни. Иннеса очень радовалась этому. Мы попали во двор какой-то больницы. И там прыгали и бегали как дети, танцевали. В Америке работал — со мной была. В Англии — со мной была. Во Франции — со мной была, там, куда она не поехала, когда мы поженились…

На вопрос: "А помните ваш самый счастливый день жизни с Зурабом?" Иннеса ответила в Америке в предсмертном своем первом и последнем интервью:

— Самый счастливый день моей жизни — когда мы поехали в Японию. Мы были только вдвоем. Невероятный случай — первый раз в жизни были одни, когда не ползли за нами друзья. И счастливые, во дворе какой-то больницы грандиозной танцевали, прыгали и скакали как беззаботные дети. И были в восторге, что одни, что свободны. Первый раз мы тогда почувствовали свободу…

Иннеса мечтала пожить еще хотя бы пять лет, пока подрастет младший внук. Ее мечта не сбылась.

* * *

Выпускников Академии не направляли на работу в сельский клуб, заводской Дом культуры или кинотеатр, где требовались по штату художники. Всем давали "свободное распределение". Ищи работу сам, где хочешь. Зураб остался в Тбилиси и начал жизнь свободным художником.

Через год после свадьбы родилась дочь Елена, Лика. Втроем семья жила на том же, по словам Зураба, «чердаке», где поселилась после свадьбы.

— Одной рукой качал люльку, другой рисовал.

Молодой Зураб, начав жить самостоятельно, поселился сравнительно недалеко от родителей, на шестом этаже дома по улице Чавчавадзе. По московским понятиям то была неплохая жилплощадь для молодоженов, детей советской интеллигенции. О той поре вспоминает профессор Нугзар Церетели, друг художника школьных лет:

— Все мы только еще вступали в жизнь и нуждались в ту пору. Очень нелегко было и Зурабу. Он жил с женой и маленькой дочуркой на чердаке дома 19 по проспекту Ильи Чавчавадзе. В двух комнатушках метров по 14–15 каждая, жарких и шумных. Они служили Зурабу и жильем, и гостиницей, и мастерской, где он трудился с утра до поздней ночи, рисовал, создавал живописные и графические произведения.

По словам жильца той квартиры, слышанных мной за его необъятным столом на Пресне, в те годы ему нравились консервы в томатном соусе, исчезнувшие с прилавков, под названием «Бычки». Едал тогда часто вместо обеда кильку в томате, самые дешевые консервы. В каких бы мажорных тонах не описывал прошлое отец художника Константин Иванович Церетели, командир производства и по совместительству преподаватель института, в его квартире с верандой 160 метров не осталось места женатому сыну. Честный советский служащий, инженер, не воровавший у государства, не связанный с теневой экономикой, не мог помочь сыну ни квартирой, ни деньгами.

Денег тогда хронически не хватало, особенно после рождения дочери. Тяготила жизнь на верхнем этаже в доме без лифта. Иннесе с ее больным сердцем тяжело было подниматься по лестницам. Родственники ждали от главы семьи решения и этой проблемы.

Пришлось искать заказы в тбилисских издательствах. Он оформлял детские книги, рисовал карикатуры в грузинском сатирическом журнале, аналоге московского «Крокодила». Писал картины на заказ для сельских клубов. Не этого ждали профессора от подававшего большие надежды студента.

— Я делал иллюстрации детских книг. В «Крокодиле» за две карикатуры получал нормальные деньги.

(Одну такую карикатуру я видел. За столом сидят трое и обсуждают предстоящий приезд ревизора. Один из них говорит обескураженным собутыльникам: "Новый ревизор не ест мясо и не пьет вина!")

Случайные гонорары не решали материальных проблем. Надо было срочно кончать с жизнью "свободного художника", поступать на службу с постоянным окладом.

После майских праздников 1960 года появилась кроме диплома трудовая книжка. А в ней начальник отдела кадров сделал первую запись о зачислении Зураба Константиновича Церетели на службу в должности художника-архитектора в отдел этнографии Института истории, археологии и этнографии Академии наук Грузинской ССР. Тогда стало лучше с деньгами. Служба оставляла время рисовать, выполнять прежние задания журнала.

Каждое лето институт отправлял научные экспедиции. Маршрут их проходил по нередко знакомым местам, где Зураб бывал студентом. В задачу штатного художника входило делать зарисовки археологических находок, этнографических объектов, памятников архитектуры, руин. Таким образом, художник становился исследователем, изучал предметы исчезнувшего быта, старинные дома, храмы, могильные камни с древними стертыми надписями. Эта работа не требовала фантазии, проявления яркой индивидуальности. Приходилось контролировать себя, обуздывать темперамент, страсть к самовыражению, бродившую в душе.

Место считалось престижным, такую должность до Зураба, как я писал, занимали Лансере и Джапаридзе. Охотясь за кавказскими рефлексами, Лансере ходил по тем же дорогам, по которым шли этнографы. Рефлексы Кавказа запечатлены в сотнях картин Церетели.

* * *

Второй раз Гигла Нижарадзе сыграл исключительно важную роль в жизни любимого племянника, когда привел его в стены комбината республиканского Художественного фонда. Этот комбинат кормил многих. По записи в трудовой книжке это произошло в марте 1963 года. Тогда наш герой занял скромную должность старшего мастера оформительского цеха комбината. Из другой записи явствует, что еще полтора года он числился в штате института, откуда ушел "по личной просьбе".

Таким образом, снова пришлось выпускнику факультета живописи заниматься каждодневно тем, чему его не учили профессора в классах рисования, живописи и композиции. Что такое оформительский цех? В сущности, это центр дизайна, где мастера могут делать все из любого пластического материала. В цехе изготавливали люстры, двери для клубов и дворцов культуры, "доски почета". Однажды поступил заказ — выполнить художественный макет города Чиатуры. Именно в этом цехе Зураб Константинович Церетели научился всему, чем он сегодня поражает современников. Именно там стал художником-универсалом, умеющим не только рисовать, но и воплощать свои рисунки в бронзе, камне, стекле, дереве, мозаике.

В цехе старшему мастеру пришлось иметь дело с профессионалами разных специальностей, учиться у них, раздавать заказы исполнителям. То есть приобрести тот опыт руководителя и творца, который позволил ему через несколько лет совершить головокружительный взлет в сферы большого искусства.

У старшего мастера все ладилось, все шло, как надо. План выполнял. С товарищами дружил. За такого можно было поручиться. Поэтому никого не удивило, что парторг комбината предложил ему подать заявление о приеме в ряды КПСС. Карточку кандидата в члены КПСС получил в 1965 году. А спустя год в райкоме торжественно вручили партийный билет за номером 15 701 278. И этот же райком дал рекомендацию для поездки за границу. Не в Болгарию или другую страну "социалистического лагеря", а в страну капиталистическую, Францию, где жил в прошлом профессор Шухаев и другие профессора, прошедшие "парижскую школу".

Выше упоминалось высказывание Иннесы о парижском "чудном родстве". В Париже жили тетя и дядя Иннесы, сестра и брат ее погибшего отца. Они пригласили молодых во Францию, взяв на себя все расходы, связанные с поездкой. Естественно, мужа и жену выездная комиссия не выпустила из страны победившего социализма из опасения, что молодые не вернутся в СССР. Даже тогда, когда в заложниках оставалась дочь Лика. Ехать предложили одному Зурабу. За молодого специалиста, перспективного работника, ручалось в письменном виде головой руководство комбината. Ему дали характеристику, что он "морально устойчив, политически выдержан". После чего получил в конце-концов заветную "краснокожую паспортину", советский общегражданский загранпаспорт, действительный на одну поездку.

В Тбилиси многие говорили о той поездке, недоумевая, как удалось старшему мастеру получить доллары для выезда не в Болгарию, а в столь вожделенную страну. Профсоюзы и творческие союзы, в том числе художников, обладали правом формировать туристские группы для поездки в разные страны. Но Зураб ехал один — без группы и переводчика, без куратора из органов госбезопасности. То был редчайший случай, когда молодой живописец, не будучи членом Союза художников СССР, получил возможность жить в капиталистической стране не семь дней как турист, а три месяца. В СССР из Франции пришел вызов, давший первый импульс поездке, о которой нужно сказать подробнее.

"Мы, нижеподписавшиеся, Леонид Митрофанович Казанский, 77 лет от роду, Елена Ивановна Казанская, урожденная Андроникова, а также Андроникашвили, 74 лет от роду, вышедшие на пенсию, приживающие в доме 24, улица Монтень в Велизи, департамент Илели, где мы имеем павильон, который нам принадлежит, настояшим приглашаем нашу племянницу Иннесу Александровну Андроникашвили, ее мужа Зураба Константиновича Церетели и их дочь Лику, проживающих все вместе: 133, улица Барнов, СССР, город Тбилиси, приехать к нам во Францию повидать нас по меньшей мере на 2–3 месяца.

Мы обязуемся принять у себя в нашем павильоне нашу племянницу, ее мужа и их дочь, обеспечить все их нужды в течение всего времени их пребывания во Франции. А также берем на себя расходы по обратной поездке в СССР.

Л. М. Казанский.

Е. И. Казанская."

Под этим вызовом стоит дата — 2 апреля 1968 года. Это не первый вызов, полученный Иннесой и Зурабом. Первый найти в семейном архиве не удалось. Подобное содержание вкладывалось и в тот вызов, которым сумел воспользоваться один глава семьи. Остановился он, по его словам, у тети Лили, Елены Ивановны. В ее честь назвала Иннеса дочь Лику, Елену Зурабовну.

"Имея павильон", то есть собственный дом в провинции, тетя и дядя жили в Париже. В их квартире у дорогого грузинского родственника был и стол, и дом. В столице дядя Иннесы, Андроникашвили, занимал высокое положение в окружении президента Франции. Настолько высокое, что представил родственника из Тбилиси генералу де Голлю. Президент поинтересовался, сколько времени продлится пребывание молодого человека в Париже. И когда узнал, что достаточно долго, посоветовал показать ему художественные музеи, начав с Лувра. Андроникашвили взял под свое крыло Зураба. Кроме посещения музеев и соборов времени хватило на то, чтобы поступить на курсы по развитию художественной фантазии, где читали лекции известные живописцы Франции.

"Его величество случай" представился. Когда?

В монографии "Зураб Церетели" по этому поводу сказано:

"Художник давно интересовался мозаикой, но для использования этой монументальной техники на Пицунде нужно было иметь соответствующие навыки и сноровку, которыми в Грузии уже никто не владел. Художнику помогла поездка во Францию, состоявшаяся в это время".

Когда все-таки состоялась та поездка? По словам Церетели, это произошло в 1964 году.

Второй раз поездка произошла спустя два года. Друг художника, историк Георгий Викторович Жоржилиани хорошо запомнил, как Зураб вернулся из Парижа в Москву с двумя большими чемоданами. С ними появился неожиданно в фойе гостиницы «Украина». Дело было вечером. Чемоданы подняли в большой номер друга, получившего в ноябре 1965 года должность заместителя главного редактора Грузинской энциклопедии. Дату своего высокого назначения он помнит твердо, был в командировке в Москве после назначения, весной 1966 года. После радостной встречи оба друга спустились в ресторан гостиницы. Теперь слово художнику:

— Был май, день Победы, салют над Москвой. К нам случайно подошли трое знакомых, и с ними была молодая девушка. Оказывается, она была внучка Сталина. (И внук был там Женя, сын старшего сына Сталина, Якова, — добавил Георгий Иванович).

Она рассказала, как жила в подвале с матерью, как Микоян дал квартиру.

Она вспомнила маму и папу. Она была плохо одета. Я раскрыл чемодан, где были подарки для моих близких. И дал их ей. Мне так жалко стало эту молодую симпатичную девушку, она училась на актрису.

— Она чуть с ума не сошла и кинулась на грудь Зурабу, — заключил рассказ Георгий Иванович.

* * *

Вернемся в Париж, на курсы, куда ходил с радостью дипломированный художник Церетели. Слушатели курсов по плану занятий посещали мастерские известных художников. В тот первый приезд в Париж произошло знакомство с Пикассо и другими художниками. Встречи с мастерами современного искусства произвели переворот в душе.

— Когда я впервые за границей посетил специальные курсы, развивающие фантазию, я понял, что это единственный путь для меня. У нас ведь как детей учат? Если видят, что ребенок фантазирует, его бьют по рукам все, начиная с родителей, кончая учителями, запрещают выдумывать.

Об учебе в Париже академик Швидковский пишет, сравнивая два метода обучения — отечественный, академический, и французский:

— Он слушал в Париже беседы и лекции — их читали художники для художников — и не мог не почувствовать столкновение казалось бы непримиримых концепций. В академии его учили все брать с натуры, стремиться воссоздать правду жизни, обобщая то, что видит натренированный глаз живописца.