Сердце на палитре - Художник Зураб Церетели

— Запомни, самые большие наши враги — это Сталин и Орджоникидзе… Бабушка так тихо мне говорила: "Бандиты", — и перечисляла фамилии всего тогдашнего Политбюро.

— "Бандиты они", — я это давно знал. Я выяснил все обстоятельства гибели деда, даже не смог рассказать дома, как их всех вывезли, остановили поезд между Тбилиси и Кутаиси и — тра-та-та-та. В том месте вообще очень много грузин расстреляли.

Знаете, бабушку я очень любил. Она в деревне жила около Кутаиси. Хотя образование получила в Петербурге. Самая большая радость в жизни была поехать на каникулы в деревню. К бабушке.

Я рвался туда потому, что там для меня была абсолютная вольница. Гонял с мальчишками в футбол. На велосипеде катался, по деревьям лазил.

А еще бабушка рассказывала мне очень интересные сказки. Хотя потом я понял, что они были совсем даже не сказки. В сказочную форму она облачала разные жизненные истории, которые должны были мне преподнести правду жизни. А перепугана она была в те годы очень сильно. Она долго ждала, что мой дед вернется, и даже не подозревала, что его практически сразу расстреляли. Так вот бабушка уводила меня куда-нибудь подальше от домов и рассказывала свои истории, намекая, кто есть кто из известных и неизвестных мне людей. А я помню, что даже оглядывался по сторонам, чтобы кто-нибудь случайно не подслушал ее откровений.

Отец говорил: "Будешь хорошо учиться, — отпустим к бабушке". Старался хорошо учиться.

— Получалось?

Не очень. Математику, физику, химию особенно не любил. Химию полюбил, когда эмалями стал заниматься…

Наши педагоги цинично относились к тому, что от них требовали. Например, у нас была такая учительница Лордкипанидзе, если я не ошибаюсь, она конституцию читала. Потом я понял, когда взрослый стал, какое благородное дело она делала. Начинала она три минуты, пять минут про конституцию, а потом тонко переходила на историю России, на историю Грузии. Откуда хорошо знал про Петра, про Екатерину, чей образ я сейчас стараюсь создать? Это все учителя, тонко и грамотно учили нас наши педагоги. Они хотели, чтобы наше поколение не забыло прошлое, знало правду. Поэтому наша грузинская интеллигенция огромную роль сыграла в советскую эпоху и в живописи, и в киноискусстве, и в скульптуре, и в литературе. Эта традиция, отношение к Пушкину, Лермонтову, отношение с Пастернаку, огромную роль сыграла в Грузии. Это у меня заложено. Я так шагаю и буду шагать.

* * *

Тбилиси, до революции — Тифлис, хотя и являлся столицей республики, но представлял собой сравнительно небольшой город. Заполненный людьми и машинами неширокий проспект Плеханова, где растут деревья, скрывающие фасады домов, застроен и в наши дни в основном старыми двухэтажными зданиями. На нем — двухэтажный детский сад, откуда из окон верхнего этажа Зураб смотрел, что творится за окном. На нем — двухэтажный дом школы. На проспекте продавали горячие сладкие пончики, чей вкус не забыт поныне. Улица Крылова — такая же узкая, как проспект. Все рядом с домом. На работу Тамара ходила пешком, никуда не требовалось ехать. По описанию кинодраматурга Анатолия Гребнева, земляка Церетели: "То был наш Тбилиси отзывчивый, благородный и нищий, приноровившийся к своей обшарпанной бедности, но все еще с замашками князя. Тбилиси галерей, обращенных внутрь дворов, очередей за керосином, отдельно мужских и женских, огромных полупустых комнат, где в старой качалке бабушка с вязаньем, а с улицы голоса зовущих друзей".

У бабушки Зураба не было отдельной комнаты в тбилисской квартире. Ее топили дровами. Печь в коридоре согревала все комнаты. По коридору носились дети. Жизнь протекала, как во всех южных городах, во дворе. То был общий дом грузин, курдов, армян, русских, азербайджанцев… Старики сидели на верандах, на виду у взрослых играли дети, не рискуя попасть в руки маньяков и насильников.

Тишину двора нарушала музыка похоронных оркестров. По давней традиции покойных везли на кладбище на катафалках, запряженных черными лошадьми. Во главе траурной процессии шел с флагом высокий черный как вакса человек. В довоенном Тбилиси каким-то образом прижились два негра. Один служил в похоронной команде. Другой — в пожарной команде, поэтому пожарный постоянно ходил в блестящей каске. Черного пожарного обожали все мальчишки. За ним по улице тянулись дети, в свите негра пребывал и Зураб, ему казалось, что он очень добрый и сильный, готов защитить всех маленьких.

Зураб рос отнюдь не тихим и послушным ребенком. "Мама бегала за ним по пятам", — по словам Нели Константиновны. Часами играл с мальчишками в футбол, когда ни мячи, ни форма в магазине не продавались.

— Никакой спортивной одежды у нас не было. И мяч у нас был самодельный. Набитый песком чулок. А когда к нам в Тбилиси приезжали Стрельцов, Трофимов, Симонян, Яшин — о! Купить билеты на стадион денег у нас не было. Но была своя дырка в заборе. Так что на всех матчах бывали. Помните знаменитого вратаря Хомича? Как раз мы играли на улице, а он вышел из гостиницы, остановился и долго молча смотрел на нас. А через полчаса вернулся и принес нам настоящий мяч. Это было радостно! После этого мы еще больше футбол полюбили.

Как всех советских детей, его водили в детский сад. Там ему в руки попали цветные карандаши и акварельные краски. Во всяком случае, на вопрос, где начал рисовать, Зураб Константинович отвечает:

— Рисовать начал в детском саду. Самой моей любимой игрушкой был карандаш.

Квартира инженера Церетели часто заполнялась гостями. Приходили сослуживцы. Но не только они. У дяди Георгия, в соседней комнате, собирались друзья. А были они известными художниками, удостоенными высших наград и званий, их знали все, кто ходил на выставки, любил искусство. То были — Давид Какабадзе, Ладо Гудиашвили, Аполлон Кутателадзе, Уча Джапаридзе… Они сыграли роль учителей и наставников.

— С художниками я сроднился с детства. Они часто бывали в доме моего дяди, родного брата мамы. Там они часами говорили об искусстве, спорили о разных направлениях в живописи. Эти люди казались мне богами. Они же были друзьями моего отца. И в нашем открытом доме мне часто приходилось их видеть. Я слушал их молча, затаив дыхание. Тогда родилась у меня мысль быть таким всемогущим, как они, стать художником.

Зураб учился в грузинской 12-й средней школе, как я уже сказал, расположенной на проспекте Плеханова. Эта одна из главных магистралей протянулась на левом берегу Куры. За фасадами домов росли старинные сады, вечером на проспекте становилось шумно и весело. Люди шли в филармонию и театр оперетты, заполняли кинозалы, расположенные вблизи студии «Грузия-фильм». (Сюда пригласят Церетели, чтобы украсить фасад монументальной картиной, выполненной резьбой по камню… А на проспекте Плеханова, на фасаде двухэтажного дома алеет самая поразительная абстрактная мозаика Зураба, украшающая бывший Дом политпросвещения, занятый ныне другим учреждением.)

После уроков в школе рисовал.

— А в школе влюблялись? — спросил я, когда заканчивал писать эту книгу. И на этот вопрос получил детальный ответ.

— В школе учился в первом и втором классе с девочками. Потом разъединились. Там в классе девочка сидела. Нравилась мне эта девочка. Я все время смотрел на нее, а все в классе смеялись, потому что я все забывал, когда смотрел, ручка у меня застывала в руке, с нее капали чернила, я их не замечал. Все смеялись.

Когда я хоронил отца, она пришла. Я ее узнал, но это была не девочка, а дама.

Еще раз я влюбился летом в деревне, когда жил у бабушки. Там строилась фабрика чая. На стройке работали, а мы рядом играли в футбол. Увидел я там маленькую девочку. Гениальную. Русскую. Обалдел. Ее мама работал на стройке маляром. Познакомились. Она бросила мяч, я бросил мяч. Ну, вечером назначил первое свидание. Какой это был класс? Не помню.

Маленький был. Я пошел на стройку на свидание. Говорили много. Расстались. На второй день снова там встретились. Я все бабушке рассказывал.

— Я встречаюсь с Наташей…

Грузины звали ее Натэла. Она была блондинка, чудная такая. Вот это была моя первая любовь, с тех пор такие типы мне нравятся. Я спросил у бабушки, как ее поцеловать?

— Вот когда луна поднимется, ты ей скажи: "Ой, какая луна большая!" Она поднимет голову. А ты ее в это время поцелуй.

Сидим. Я жду, когда луна выйдет. Наконец, в два часа ночи поднялась. Я и сказал, ой, луна поднялась! Она повернула голову, и я уткнулся ей в затылок. Но, конечно, потом я ее поцеловал, безусловно. Она заплакала и убежала. На следующий день пришла Наташа с мамой вместе за ручку. Другой рукой мама держала мою руку. И гуляем, и гуляем. Мама какие-то рассказы говорила, потом стихи, потом начала петь. Мы ее тоже поддерживали, вот такая вечеринка, чудная женщина была мама.

Вышел какой-то мужчина на стройке и спросил: "Это что, папа?"

Лицо мамы грустное стало.

Было у Зураба в школьные годы еще одно увлечение другого свойства. Во дворе жила смуглая пожилая женщина, про нее взрослые говорили, что она иранская подданная. Зураб ей приглянулся. Одинокая соседка рассказывала ему сказки, читала стихи. И учила немецкому языку. Женщина ходить не могла, сидела в кресле и ждала, когда появится Зураб. Прибежав из школы, он на скорую руку ел и выглядывал во двор, ждал условный сигнал. Когда в окне загорался свет, это значило, путь открыт, можно бежать к доброй волшебнице. Возможно, Зураб овладел бы немецким языком, если бы вся эта идиллия не закончилась трагедией.

Однажды, придя из школы, Зураб увидел во дворе черную машину с милиционерами. Несчастную вынесли из комнаты вместе с креслом и увезли. В тот день по всему городу отлавливали "иранских подданных". Когда Зурабу сказали, что больше никогда эта женщина не вернется во двор, он заплакал. И забыл мгновенно все немецкие слова и фразы, которые знал.

— С тех пор что-то произошло во мне, я никогда не смог выучить ни одного иностранного языка, хотя долго жил в Бразилии, Соединенных Штатах, других странах…

С немцами встретился в годы войны. Они приходили во двор с табуретками и меняли их на продукты, на то, кто что даст. Я им давал сухарики, мне их жалко было. Дома сухарики сушили и удивлялись, куда они подевались.

Зураб гордится внуком Васей, который знает не только русский, грузинский, но и английский в совершенстве.

— Во время встречи в Вашингтоне с Клинтоном Вася переводил с английского языка на русский язык и наоборот. Президент поразился его произношением и спросил:

— Ты что, Вася, в Англии учился?

А учился он в международной школе при ООН в Нью-Йорке…

* * *

В художественной школе Зураб не занимался. После семилетки поступать в техникум, где обучали живописи, по совету художников не стал. Зачем учиться в техникуме, когда первые шаги его поддержали профессора, такие как художник Уча Джапаридзе, любивший детские рисунки Зураба. В техникуме могли погубить природный дар, лишить индивидуальности. Уча рисовал сцены сельской жизни, хорошо ему знакомые с детства. Но известность и признание у власти принесли картины на "историко-революционные темы". Они выполнялись по заказу, приносили почет, положение в обществе, звание народного художника СССР. И достаток.

Другой друг дяди Георгия, график, театральный художник и живописец Серго Кобуладзе, народный художник Грузинской ССР, прославился перед войной. Тогда с необыкновенным размахом под патронажем Сталина по Советскому Союзу прошли празднества в честь Шота Руставели и его поэмы "Витязь в тигровой шкуре". Лучшие поэты переводили стихи с грузинского на все языки народов СССР, лучшие артисты исполняли поэму с эстрады и по радио, ученики заучивали отрывки из «Витязя». Серго проиллюстрировал роскошное издание поэмы.

Самым пожилым в компании художников был Давид Какабадзе — живописец, график, сценограф. И теоретик искусства. Он писал большие картины, вдохновляла его Имеретия. Десять лет Какабадзе прожил во Франции, прошел "парижскую школу", самую авангардную в то время. Ему пришлось, чтобы не прослыть чуждым социалистическому реализму, писать картины на темы индустриализации. Его хвалили за "новь социализма", большие "тематические картины".

На вопрос, помнит ли первый рисунок, Зураб ответил так:

— Маленький был, еще до школы. Однажды остался один в комнате, взял стул, стал на него и начал карандашами и красками рисовать на белой стене. На ней все поместилось — дома, солнце и луна, пароход и самолет, машины и повозки. Думал, придут взрослые, обругают. Пришли художники и стали говорить, пора Зурабу за масло браться. А я и не понял, о каком масле они говорят, сливочном или подсолнечном?

Рисовал больше, чем читал. Тем же занимался летом на каникулах, когда его с сестрой отправляли к бабушке в деревню. В школе оформлял стенную газету, писал лозунги, как все советские дети рисовал войну, красноармейцев… Летом ездил не только к бабушке, но и в пионерский лагерь. Перед тем как туда отправиться, Зураба впервые повели к портному.

— Я закончил класс с хорошими отметками. И отец пошил мне пиджак. Он был коричневого цвета. Я поехал в Сурами. Спали мы все в зале, там стояли наши кровати. Я повесил перед сном пиджак на спинку кровати. Утром просыпаюсь, нет пиджака. Украли. Даже не успел поносить.

* * *

Увлечение сына рисованием отец воспринимал как детскую забаву. Он очень хотел, чтобы Зураб пошел по его стопам, поступил на инженерный факультет, учился в Москве или в Ленинграде. Это ему самому не удалось, о чем всю жизнь сожалел. У Константина Ивановича дела шли хорошо. "Кадры решают все", "Техника в период реконструкции решает все", — лозунги Сталина пришлись по душе инженеру Церетели. Он день и ночь занимался «техникой» в первых рядах "кадров, решавших все". Когда по примеру донбасского шахтера Стаханова повсюду устанавливали производственные рекорды, в Тбилиси открыли "школу стахановского движения". Ее директором назначили Церетели. Если отбросить партийную риторику, то главное внимание уделялось в той школе НТО — научной организации труда, новым методам и технологиям. До войны организовали Всесоюзный трест по технике безопасности, контролировавший предприятия Закавказья. Главным инженером назначили Константина Ивановича. Он читал лекции в Политехническом институте.

Подобный курс вел в Москве Алексей Косыгин, будущий глава правительства РСФСР и СССР. Общность интересов свела коллег и переросла в доброе знакомство. Деловитость и доброжелательность Константина Ивановича притягивала к нему многих, сердца открывались жизнерадостному грузину. Пораженный гостеприимством Церетели, московский профессор оставил ему ключи от квартиры и уехал на Кавказ. В той квартире провел в столице весь отпуск Константин Иванович, вызвавший Тамару срочной телеграммой. Они погуляли в Москве, ездили в метро, обошли вокруг Кремля (ворота для посетителей были закрыты), увидели Манеж, из которого выезжали легковые правительственные машины. И не догадывались, что их сыну предстоит преобразить громадную Манежную площадь. Вернулись домой в то воскресенье, когда началась война.

* * *

После войны Константин Иванович с Косыгиным побывал в Гори, показал ему дом, где родился Сталин. И обратил внимание на тяжелое положение селения. Его обошло стороной внимание всесильного земляка. Каждый знал, здесь в семье сапожника Иосифа родился сын, поменявший грузинскую фамилию на русский псевдоним — Сталин. К тому времени всю страну этот человек застроил заводами и фабриками, новыми городами, победил Гитлера. А про малую родину забыл. Константину Ивановичу приходилось бывать здесь по делам шелкоткацкой фабрики. В Гори даже гостиницы не существовало. Воду брали из Куры. Местным жителям работать было негде. Все это происходило на родине вождя.

— Надо построить здесь крупный текстильный комбинат, — предложил Церетели. Показал для него место. Косыгину идея понравилась. Вскоре вышло постановление правительства о строительстве комбината. Вместе с цехами со временем появились водопровод, жилые дома, Дворец культуры, гостиница. И музей Сталина. Дом сапожника покрыли саркофагом, чтобы сохранить на века.

— Когда Сталин узнал обо всем, — он вызвал меня и говорит: Константин Иванович! Как хорошо вы сделали в Гори. Обеспечили людей работой. Комбинат построили. Даже гостиницы не было, теперь она есть.

Я ему все доложил и сказал, что Косыгин все сделал.

— Косыгин до вас ничего не сделал, это вы подействовали. Если бы таких Церетели было много, мы бы все жили хорошо. — И пригласил в комнату рядом с кабинетом, там угощал, там мы выпили грузинского вина.

По словам Константина Ивановича, в кабинете Сталина он бывал несколько раз. Преуспели в жизни и другие бывшие выпускники Политехнического института. Потому отец так хотел, чтобы сын поступал в институт. Тогда бы он ему смог помочь, ведь в Москве во всех министерствах служили инженеры, бывшие студенты Церетели.

* * *

Отнес Зураб аттестат в приемную комиссию Академии художеств. Быть может, Константин Иванович воспрепятствовал бы такому ходу событий, если бы не друг семьи Уча Джапаридзе. Профессор живописи не сомневался в одаренности сына инженера. А был он не только другом, но и ректором Академии художеств. Знали там абитуриента другие профессора, друзья, знакомые отца и дяди Георгия, Гиглы. На живописный факультет принимали семь студентов. Заявления подали 120 человек.

— Когда узнал об этом, — рассказал Константин Иванович, — мне стало дурно. Хотел ехать в Москву поездом на важное совещание, но сдал билет. Стал ждать результатов экзаменов. Волновался больше Зураба. Шестой в списке значилась наша фамилия. В Москву полетел, оттуда поехал в Ленинград. Там купил дефицитные книги по искусству в магазине на Невском проспекте, где директором был друг.

Много новых друзей появилось у Зураба 1 сентября 1952 года, когда начались занятия. В тот день познакомился с Тенгизом Мирзашвили, Гиви Кешелава, Котэ Челидзе, Нели Канделаки… Почти все зачисленные пришли с дипломом художественного техникума и выглядели в глазах первокурсника Зураба законченными мастерами. Ему казалось, что никогда не удастся рисовать так, как они…

— На третьем курсе так больше не казалось…

Студентам не выдавали в библиотеке книги и альбомы о творчестве живописцев, чуждых социалистическому реализму. К ним относили всех художников, оказавшихся в эмиграции, за исключением Репина. Чуть ли не врагами считались отечественные и западные авангардисты. Имена Малевича, Кандинского, Сезанна, Матисса, Ренуара, Ван-Гога замалчивались. Если называли, то лишь для того, чтобы внушить неприязнь. К чуждым направлениям относились все новые течения мирового искусства, начиная с импрессионистов. В противовес им славились советские художники, попавшие в «обойму», официальный список, одобренный ЦК партии. Эта «обойма» многократно поминалась в директивных статьях, на собраниях. Попавшие в узкий круг мастера удостаивались наград и премий, о них писали, им посвящали монографии. В «обойму» входили руководители Академии художеств СССР, Союзов художников СССР и РСФСР. Каждый из них заслужил, как правило, известность картинами на "историко-революционные темы", портретами Ленина, Сталина.

Церетели сел за парту академии, когда культ Сталина превосходил культ любого бога на земле. Все изучали новый труд вождя "Марксизм и вопросы языкознания", в котором диктатор пытался вывести "основной закон социализма". На лекциях изучалась "Краткая биография И. В. Сталина". Но и тогда в академии главное внимание уделялось специальности. На факультете Зураба, — рисованию и живописи. Можно было получить двойку на экзаменах по любому предмету, даже по истории КПСС. Но с двойкой по специальности грозило исключение.

За количеством не гнались, студенты были все на виду, наперечет, требования к ним предъявляли большие. Из стен академии выходили профессионалы. Учили мастера с именем. Одна часть преподавателей родилась на Кавказе, как ректор Уча Джапаридзе. В молодости ему пришлось поработать в институте истории, археологии и этнографии Академии наук Грузии, в отделе, изучавшем этнос — народ, нравы, обычаи, жилища, предметы быта… Темы, подсказанные этнографией, Уча поэтизировал, прослыв знатоком народной жизни.

Любовь к малейшим проявлениям грузинского национального характера, умение видеть красоту в самых обычных и будничных сценах, как считают исследователи, привил профессор Джапаридзе студенту Церетели. Он же спустя два года после окончания академии рекомендовал его на службу в тот самый институт, где сам в молодости занимался этнографией….

Профессор Аполлон Кутателадзе, которого Зураб также знал с детства, пробудил в нем интерес к родной природе, жанровой живописи. Аполлону, как многим живописцам, пришлось заняться "историко-революционной темой". Но эта сторона его творчества не заинтересовала студента, не желавшего множить композиции с участием вождей и "человека с ружьем".

Другая часть преподавателей состояла из русских профессоров. Они оказались в Тбилиси в силу разных обстоятельств, на Кавказе им пришлось жить и многим — умереть. Иосиф Шарлемань обучал студентов с 1922 года, когда образовалась Академия. Таким жестом коммунисты подавали добрый знак грузинской интеллигенции, давно мечтавшей о таком высшем учебном заведении. Шарлемань заведовал кафедрой графики и слыл прекрасным иллюстратором книг, знатоком старой Грузии. Он зарисовывал с натуры древние памятники, любил и изучал их как художник и ученый.

С момента основания Академии преподавал Евгений Лансере, прошедший парижскую школу в конце ХIХ века. Он входил в объединение "Мир искусства", прославился как иллюстратор "Хаджи Мурата" и «Казаков» Льва Толстого. Живя в Тбилиси, работал в институте этнографии на должности, которую спустя много лет после него занял Церетели.

"Кавказ был для меня полезен и в смысле освоения живописи, возможности работать много с натуры в условиях солнечного юга, я понял значение рефлексов, того рефлектирующего света, который окутывает предмет". Это понимание передал Лансере ученикам, от них оно перешло к Церетели. Он часто поминает "рефлексную живопись", «рефлекс», тончайший оттенок цвета, возникающий при падении на предмет света, отраженного от других объектов.

После революции Лансере чувствовал себя на Кавказе в большей безопасности, в некой близкой эмиграции. Вернулся в Москву только в 1934 году, когда был провозглашен принцип социалистического реализма. За право жить и получать заказы в столице заплатил "полотнами на темы Великой Октябрьской революции, в которых окончательно освободился от эстетики прошлого, чтобы войти в окружающую действительность". Так сказано о нем в посмертной монографии в 1948 году.

К числу русских профессоров, оказавшихся в Тбилиси не по доброй воле, принадлежал Василий Шухаев. Сюда он попал после сталинских лагерей и Магадана. Профессор прожил около 70 лет, когда произошла его встреча со студентом Церетели. В Петербургской академии художеств учился он у Кардовского. Искусствоведы считают, что именно Шухаев привнес в художественную школу Грузии высокую культуру рисунка, умение постигать характер натуры, ее индивидуальность, точно воспроизводить реальность. Он виртуозно владел техникой, слыл экспериментатором, знатоком тайн старых мастеров. Шухаев работал в разных жанрах, разными средствами — карандашом, сангиной, темперой, масляными красками… Он не писал картин на "историко-революционные темы", не воспевал рабочий класс и колхозное крестьянство. В его мастерской Зураб увидел пейзажи, натюрморты, портреты, о которых не писали в газетах. Картины и рисунки Шухаева выставлены в Москве в музее частных коллекций, в зале Святослава Рихтера. Великий музыкант ценил живопись художника, не попавшего в «обойму».

Шухаев из новичков сразу выделил Зураба, хотя тому казалось, что он рисует хуже других. В классе профессор не позволял себе оказывать ему больше внимания, чем другим. Но дома себе это позволял. Шухаев научил рисовать быстро, моментально схватывать характер, развил художественную память, обострил видение. Он заставлял рисовать, стоя спиной к натуре, по памяти. После третьего курса, благодаря профессору, Зураб больше не испытывал комплекса неполноценности, глядя на рисунки товарищей, закончивших техникум.

— Моим учителем в Академии был Шухаев, великий русский художник, великий рисовальщик, — не устает повторять благодарный ученик…

(Картины профессора на почетном месте выставлены в Московском музее современного искусства, основателем и директором которого стал его бывший студент.)

Шухаев не участвовал в массовых заплывах по руслу социалистического реализма. В Москве и Ленинграде о нем забыли. Но истинные знатоки, такие как Рихтер, знали ему цену. "Портрет молодого человека", "Портрет Цецилии Нейгауз", натюрморты, выставленные в музее частных коллекций, свидетельствуют, какие таланты оказались за бортом официального советского искусства.

* * *

Согласно формуле, выведенной Сталиным, советскому искусству надлежало быть "национальным по форме и социалистическим по содержанию". Нет ничего сложнее, чем пытаться охарактеризовать национальный характер, не легче описать национальную форму. Никто из профессоров не рассуждал на эти темы, ни грузины, ни русские. Становление национального художника происходило без слов, в общении с родиной, природой, народом.

Другое дело, когда речь заходила о "социалистическом содержании". Оно внушалось в образах заводов, фабрик, колхозных полей, рабочих и колхозников, детей в пионерских галстуках, юношей и девушек с комсомольским значком. В головы студентов с первого курса вдалбливались догмы "Краткого курса истории ВКП(б)". И вдруг, спустя год после поступления в академию, умирает автор "Краткого курса", чье имя вскоре без шума исчезло из всех программ и учебников. Но социалистический реализм как главный и единственный творческий метод советской живописи остался неколебим.

Каждое лето студенты попадали в райские уголки Грузии. Они рисовали портреты передовиков труда, сцены сельской и заводской жизни, пейзажи, учились изображать море, реки и леса… Ходили пешком, ездили на автобусах или лошадях, о машинах никто не мечтал. Так исколесили и обошли всю Грузию — Кахетию, Имеретию, Тушетию, Сванетию, Гурию, Аджарию, Абхазию…

— Если бы я начал жить заново, то снова прошел бы этим путем, потому что богатство, которое я получил от общения с природой, невозможно оценить. Природа была нашим профессором…

Планы тбилисской Академии строились по образцу русской академической школы, основанной в ХVIII веке Иваном Шуваловым, фаворитом дочери Петра Елизаветы Петровны… (Памятник ему Церетели создаст в начале ХХI века.)

Каждый студент рисовал гипсы, от них переходили к живой натуре. Копировали классиков. В каникулы получали деньги на билет в плацкартном вагоне. Все садились в поезда, которые шли несколько дней по маршруту Тбилиси — Москва, Тбилиси — Ленинград. Статуи Летнего сада напоминают Зурабу о первом любовном свидании.

— Много лет назад после первого курса я проходил практику в Санкт-Петербурге. Там познакомился с чудесной девушкой. Мы встретились в Летнем саду. Классические скульптуры вдоль аллей вдохновляли, как никогда, и я покорил девушку красноречием. Мы были молоды, счастливы, вся наша жизнь была впереди… А ночевали в классах консерватории, где койки стояли рядом с роялем.

После Ленинграда следовала практика в Москве. Здесь грузинские студенты жили на Трифоновской улице у Рижского вокзала, в двухэтажном бараке, служившем общежитием студентов театрального института. В Музее изобразительных искусств Зураб сделал две копии картин Тьеполо и две Рембрандта.

— Сейчас не знаю, где они, — с печалью говорит копиист, — учились мы серьезно.

В академии влюбился на первом курсе.

— У меня было всегда стремление к первому впечатлению. Я сам себя поймал на мысли, в школе я полюбил русскую девочку, в академии все повторилось. Первый курс. Я выиграл конкурс. Зашли в класс. Знакомимся. Элла! Спокойное лицо. Светлые волосы. Носик. Я даже подумал, что эта та самая девочка, что была в деревне на стройке. Так что пока учились, она все время мне нравилась. И я ей нравился. Она многим нравилась. Потом появился сын академика, она вышла замуж за него.

* * *

На последнем курсе встретил Иннесу Андроникашвили, носительницу знаменитой грузинской фамилии, ставшей в русском варианте Андрониковой. В прошлом эту фамилию возвысил князь-генерал военный губернатор Тифлиса Иван Малхазович Андроникашвили, победитель турок под Ахалцихом. В жилах девушки текла грузинская и русская кровь, ее прадед — генерал Мамальцев. Московский родственник Иннесы, литературовед Ираклий Андроников, оставил о себе память как неподражаемый артист, сочинявший устные рассказы, исследователь творчества Лермонтова. Отца своего, архитектора, Иннеса не помнила. Когда ей было два года, его и мать расстреляли. На казнь отец шел немым, на допросах вырвали у него язык. Иннесу воспитала тетя, родная сестра отца, Нина Андроникашвили, доктор филологических наук, знаток иностранных языков. Отцом Иннеса считала мужа Нины, актера русского театра имени Грибоедова Анатолия Смиранина, народного артиста Грузии. Его в городе все знали. Известность принес фильм «Человек-амфибия», где он играл роль отца Гутиеры.

Дядя Иннесы, спасшийся во время революции за границей, преуспел в эмиграции, занимал высокое положение в правительстве генерала де Голля, президента Франции. В Париж, к родным, по их вызову, собиралась было ехать Иннеса: при Хрущеве "железный занавес" приподняли, стали возможными частные поездки за границу, в «капстраны». Визу долго оформляли далеко от Тбилиси, в Москве. Как раз в те дни, когда решался вопрос о поездке, начался роман, закончившийся свадьбой.

Влюбившись с первого взгляда, Зураб ходил за Иннесой по пятам. И она его полюбила. Вот каким женихом он запомнился жене, рассказавшей незадолго до смерти о завязке романа.

— Замуж я тогда не собиралась, а он все ходил за мной, ходил. Полюбила я его не за красоту. Красивым я бы его не назвала. Это был аккуратненький мальчик, очень бедненький, очень скромненький и очень талантливый. Я его полюбила за то, что он купил мне за рубль сумочку и положил туда в нее виноград…

И все, и я была сражена. Мы почти не встречались. Он пришел к нам домой, сделал мне предложение, и я сразу согласилась. Ему шел тогда 25 год. К чувству любви прибавилась благодарность. Тогда у меня умерла неожиданно молодая сестра, и ее достойно похоронил Зураб…

Вот я из любви и благодарности вышла за него замуж. И уже ни в какой Париж тогда не поехала. И лучше Зураба никого не нашла…

Эту историю любви не раз рассказывал и муж Иннесы, всякий раз дополняя ее подробностями. Хочу процитировать одну из таких песен о главном. Ее задолго до всеобщего признания слышал за дружеским столом суровый премьер Косыгин, нежно относившийся к грузинской княжне Иннесе. И к ее мужу Зурабу.

— Дело было в Тбилиси. Я вышел поздно вечером из Академии художеств и хотел идти домой пешком. Иду по проспекту Руставели и вижу: навстречу мне движутся две девушки. Лицо одной из них спрятано под шляпкой. Я тут же обратил на нее внимание, хоть было темно. Она явно подействовала на меня как на художника. И как на мужчину. Да-аа, я так немножко внимательно посмотрел на нее. Потом остановился, посмотрел уже неприлично, пристально, подумал: ах, какая красивая!

Но слова ни сказал, только прошел мимо, и сердце у меня дрогнуло. Прошло какое-то время. И вот однажды меня пригласили в один дом на день рождения. Захожу и вижу: там она. Читает стихи: Пушкина, Лермонтова, Пастернака. Я подошел близко и слушаю. Молодые люди аплодируют ей и просят, чтобы она еще почитала. Все это меня как творческого человека еще больше убедило, что я не зря в прошлый раз заглянул ей под шляпку. В тот вечер я в нее влюбился. Спросил, можно ли ее проводить. Она сказала: "Пожалуйста!" Но на всякий случай взяла с собой подружку…

На тот день рождения Зураб пошел к другу школьных лет по имени Дато, по кличке «Черчилль», двоюродному брату Иннесы. И у Дато отца расстреляли. Учился он блестяще, ютился с матерью-вдовой в одной комнате, где собрались друзья. Дато всю жизнь гордился, что именно он познакомил Иннесу и Зураба. У него самого судьба печальная: женился поздно, вскоре овдовел, остался с сынишкой на руках. После развала СССР впал в нищету. Узнав о беде друга, Зураб ежемесячно посылал ему деньги. А когда, по его словам, "бедный, бедный Дато" умер, приехал в Тбилиси и забрал в Москву сироту, обогрел, не дал пропасть.