Почти кругосветное путешествие

Маришка не спеша пошла за ней следом. Уже подходя к воде, ненароком спросила:

– А что же ты сразу Ивана Ивановича не перенесла вместе с нами?

– Но ты же мне этого не велела! – удивилась Уморушка, на секунду отрываясь от приятного купания.

– Так перенеси! – сердито сказала Маришка, злясь на свою и Уморушкину несообразительность.

– Пожалуйста. – Уморушка выпрямилась и вышла из речки. – Три лампу и приказывай!

И тут подруги одновременно вспомнили, что они в спешке оставили драгоценный сосуд в пещере сорока разбойников.

Глава двадцать вторая

– Я могу исполнять только по одному желанию, – сказала Уморушка, слегка опомнившись от пережитого потрясения, – после каждого пожелания нужно снова тереть лампу.

– Почему же ты ее не взяла? – спросила Маришка, все еще сердясь на себя и подругу. – Я-то в лампе не сидела, откуда мне все порядки знать?

Уморушка виновато опустила голову:

– Разве все упомнишь… Главное, от разбойников поскорее удрать!

– Вот и удрали… Мы в Багдаде, а Иван Иванович не известно где. Если птица Рухх его не склюет, так разбойники схватят. Одна надежда: на ковре улетит нас разыскивать… – Маришка махнула рукой и стала не спеша умываться: не ходить же по древнему Багдаду грязнулей!

Глядя на нее, продолжила свое купание и Уморушка. Теплая и прозрачная вода одного из притоков реки Евфрат взбодрила юных путешественниц и разогнала их дурное настроение. А чудом сохранившийся в кармане Маришки пирожок с визигой окончательно развеял грусть и печаль.

– Не такой человек Иван Иванович, чтобы разбойникам даться, – сказала Уморушка, дожевывая свою половинку пирожка. – Спохватится, что нас нет, сядет на ковер и – в Багдад! Мы же в Багдад собирались наведаться.

– Ну, не сразу махнет, сначала подумает, – возразила ей Маришка, но не привычно боевым, а мирным тоном, – а потом сообразит, что нас нигде нет, и в Багдад слетает, на всякий случай.

– А мы тут – в Багдаде! – весело поддержала Маришкину мысль Уморушка.

Но Маришка слегка остудила ее:

– Пока еще не в Багдаде, а в пригороде. Так что нам нужно спешить.

Они поднялись с прибрежного камня, на котором сидели, надели на чистые ноги обувь: Маришка – сандалии, а Уморушка – лапоточки, и отправились к городским воротам, около которых уже стояли повозки крестьян с окрестных селений, везущих свои фрукты и овощи на шумный и веселый багдадский базар.

Глава двадцать третья

Увы, Уморушка и Маришка ошиблись: когда Иван Иванович Гвоздиков очнулся от тяжелого сна и с ужасом обнаружил, что девочки исчезли, он не кинулся седлать ковер-самолет и мчаться в Багдад, а бросился обшаривать все близлежащие горы и пещеры, лелея в глубине души лишь одну зыбкую надежду – увидеть своих дорогих подопечных живыми и невредимыми.

Возле скалы сорока разбойников Иван Иванович чуть-чуть задержался: его привлек горьковатый запах дыма, сочащийся откуда-то из-под гигантской глыбы, и множество следов от лошадиных копыт и человеческих ног вокруг нее. Обойдя скалу и не найдя входа в предполагаемую им пещеру, Иван Иванович решил немного поаукать. Минуты две сиротливое «ау» металось среди персидских гор, мешая дремать полуголодной птице Рухх. Наконец, Гвоздиков оставил свое занятие и отправился дальше, даже не догадываясь о том, что явись он сюда чуть пораньше, его громкий призыв не остался бы безответным и нашел бы отклик в сорока пусть и пропавших, душах. Кружа между скалистыми горами, Иван Иванович старался не потерять ориентиры и не заплутаться в незнакомых местах: не хватало еще лишиться ковра-самолета и чудо-скатерки. Сапоги-скороходы, конечно, облегчали его задачу, но не намного: при быстром беге было плохо видно детали, и Гвоздиков, опасаясь просмотреть Маришку и Уморушку, передвигался крайне медленно.

Облазив весь здешний горный массив, он решил вернуться на прежнее место и уже с воздуха осмотреть этот район Персии. Торопливо прыгая с камня на камень, Иван Иванович двинулся к своему бивуаку.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил в тихой пещерке, где хранил драгоценные вещи, незнакомого старца в восточной одежде и с явно восточной внешностью! Незнакомец сидел, прислонясь к скале спиной, и сладко дремал. Но услышав цоканье гвоздиковских сапог о камни, он быстро проснулся, поднялся на ноги и учтиво склонился в глубоком поклоне перед Иваном Ивановичем.

– Да ниспошлет тебе аллах еще тысячу лет славной жизни, о достопочтимый старец! – сказал он, не поднимая взора от носков сапог невезучего путешественника. – Прости, что вторгся в твое пристанище без приглашения, но только важное дело толкнуло меня на этот дерзкий поступок! Прости меня и выслушай, а потом суди, как тебе будет угодно!

Растерянный Гвоздиков тут же простил незнакомца и попросил его больше не кланяться. А в награду посулил охотно выслушать, хотя в голове были совсем другие планы.

– Я, Маруф, сын Маруфа, могущественный джинн и волшебник, раб проклятой лампы, припадаю к твоим стопам (тут незнакомец и в самом деле хотел было ткнуться носом в запыленные сапоги-скороходы, но только яростное сопротивление Гвоздикова помешало ему это сделать), припадаю к твоим стопам и дерзко молю: уговори свою подопечную по имени Умора вернуть мне мое жилище.

– Вы ее видели? – радостно вскрикнул Иван Иванович. – Где? Когда?!

Он усадил джинна на скатанный ковер, присел рядом сам и не столько попросил, сколько властно приказал:

– Немедленно рассказывайте!

И Маруф, привыкший беспрекословно выполнять чужие желания, стал рассказывать:

«Известно ли тебе, о достопочтимый чужеземец, о наших обычаях заточать несчастных джиннов во всевозможные сосуды? В кувшины, лампы, стеклянные бутылки и прочую утварь, предназначение которой совсем иное? Так вот, меня еще в юности, а это было две тысячи двести лет назад, обманом вселили в жалкую медную посудину, призванную освещать в темное время суток чье-нибудь жилище. Вселили и наложили страшное заклятье: служить тому, кто потрет стенку этой злополучной лампы. Что было делать? Я стал рабом! Две тысячи двести лет я исправно вылезал из этого сосуда по первому зову и исполнял все, что мне прикажут. О если бы ты знал, достопочтимый чужеземец, как опостылела мне такая жизнь!.. Одно желание – вырваться из проклятой лампы – горело в моей груди. Но я не мог покинуть презренного сосуда, не оставив в нем другого раба. Согласись, глупо было ждать, что кто-то по доброй воле залезет к тебе в твою жалкую медную посудину, – но я ждал! Две тысячи двести лет – и, о чудо! – я дождался! Недавно ко мне нырнула девчушка со странным именем Умора. Видимо, она испугалась разбойников, которым принадлежала злополучная лампа, я точно не знаю, потому что, как только она ко мне залезла, я тут же передал ей все свои права и обязанности и вмиг улетучился на свободу. Единственное, что я успел сделать, это спросить, кто она такая и откуда взялась.

О, чужеземец, если бы ты знал, как я жаждал свободы, сидя в проклятой лампе и только изредка появляясь на белый свет, чтобы исполнить желание какого-нибудь мошенника или грабителя!.. И вот я на свободе, на желанной свободе, но я не счастлив!.. Я отвык от нее, отвык совершенно! Оказывается, на свободе нужно думать о своем пропитании, о сотнях, если не тысячах других забот… И все сам, своей головой! Сидя в лампе я не знал таких хлопот, поверь мне. Готовя еду хозяину, я наедался сам, жилье – ты знаешь – у меня было, а самое главное – у меня был смысл жизни и мечта. И вот в единый миг я лишился всего! По собственной глупости! И если, о высокочтимый странник, ты не поможешь мне, я проведу остаток дней своих в тоске и печали!»

И с этими словами джинн Маруф все-таки повалился в ноги потерявшему бдительность Ивану Ивановичу и, изловчась, чмокнул его левый сапожок. Отскочив с легкостью серны в сторону, Гвоздиков сердито надул щеки и, пыхтя от негодования, спросил:

– Я не понимаю, голубчик… Вы что: желаете обратно в рабы записаться?

– Да-да, мудрый чужеземец! – радостно закивал головой коленопреклоненный Маруф. – Привычка – вторая натура, и я не могу от нее избавиться! Молю тебя: уговори свою спутницу Умору вернуть несчастному джинну его лампу! – и легкомысленный чародей боднул лбом каменистую землю.

– Я с радостью бы выполнил вашу просьбу, дорогой Маруф Маруфович, хотя мне и не понятно ваше желание вернуться в рабы, – сказал смущенный Гвоздиков, отдирая прилипшего к почве джинна, – но где я найду эту волшебную лампу и мою бедную Уморушку? Где они? Где другая девочка – Маришка?

– Они были в пещере сорока разбойников, – охотно ответил джинн и стал подниматься на ноги. – А сейчас они далеко: в Багдаде.

– В Багдаде? – ахнул Иван Иванович.

– Да, – повторил джинн Маруф, – в Багдаде. Перепугавшись озлобленных разбойников, они маханули в Багдад – ведь теперь Умора может делать и не такие чудеса. Правда, второпях они забыли взять лампу…

– Так в чем же дело? – удивился Гвоздиков. – Лампа пуста – влезайте в нее и живите!

Но джинн Маруф грустно покачал головой:

– Ты не знаешь главного, о добрый чужеземец! Пока Умора не передаст мне свои обязанности, лампа остается за ней. Умора – раба лампы, а я – жалкий бездомный джинн! – И, стукнув себя два раза ладонью по затылку, Маруф наклонился, взял щепоть земли и с удовольствием высыпал ее себе на голову.

– Тогда что же мы теряем драгоценное время?! – воскликнул Иван Иванович и стал раскатывать ковер-самолет, готовя его к полету. – В путь, уважаемый Маруф Маруфович, в путь!

– Зайдем за лампой сначала? – робко попросил джинн, сплевывая песчинки, попавшие ему в рот. – Багдад не улетит…

– Зато с девочками может случиться беда! – резко ответил Гвоздиков. И уже мягче добавил: – Да и некогда мне сейчас тратить время на разбойников, отнимать у них лампу. Сорок человек – не шутка – придется повозиться. В путь, дорогой товарищ Маруф, в путь! И, горя нетерпением поскорее увидеть Маришку и Уморушку, Гвоздиков решительно ступил на разостланный ковер. Джинн, не столько по принуждению, сколько в силу привычки, послушно присоединился к седовласому чужеземцу. Иван Иванович прошептал заветные слова, и ковер-самолет, взмыв в поднебесье, взял курс на древний город Багдад.

Глава двадцать четвертая

Опасаясь, что они привлекут нездоровое любопытство к ковру-самолету жителей Багдада, Иван Иванович совершил посадку за городом. Торопливо свернув ковер и взгромоздив его на плечо, Гвоздиков сделал несколько шагов по направлению к городским воротам и упал, придавленный тяжестью летательного аппарата.

– Позволь, о добрый странник, я понесу твою поклажу, – предложил любезный джинн и снял злополучный ковер с Ивана Ивановича.

– Благодарю вас, Маруф Маруфович, – сказал, поднимаясь, Гвоздиков, – но я не хотел бы утруждать вас…

– Пустяки! – перебил его джинн и весело улыбнулся, – Я таскал и не такие тяжести!

– Но вы же не сможете теперь быстро передвигаться, – сказал Иван Иванович, – а время не ждет!

– Если бы можно было потереть лампу, я перенесся бы в город в единый миг! – воскликнул Маруф и, горестно разведя руками, добавил: – но, увы, такое сейчас невозможно! – и он медленно побрел к городским воротам.

Гвоздиков достал из кармана свои старинные часы на цепочке, открыл крышку и тяжело вздохнул: «Боже мой: уже прошло три часа, как я ищу Маришку и Уморушку, целых три часа!»

Обернувшись, Маруф поглядел на незнакомый предмет в руках седовласого странника и спросил, не скрывая любопытства:

– Что это, всемогущий чужеземец? Я слышу голос мертвого металла, ты оживил его?

– Это часы, – объяснил Иван Иванович, – они показывают время. А стучат колесики внутри часов, их толкает пружинка.

– Как много интересного в твоих часах! – с восторгом произнес Маруф. – А в моей лампе пустота, там нет даже масла, которым питался бы жалкий фитиль, изъеденный молью!

И тут джинна вдруг осенило. Он прервал свой размеренный шаг и горячо зашептал седовласому спутнику, словно боясь, что их могут подслушать:

– О славный чужеземец! Я понял, что надо сделать, чтобы побыстрей и вместе с тем незаметно попасть в город!.. Я должен стать…

Тут Маруф наклонился к самому уху Ивана Ивановича и совсем тихо прошептал:

– Я должен стать рабом твоих славный часов! На время, пока не найдем лампу и твоих замечательных спутниц.

– Рабом часов?! – переспросил Гвоздиков и невольно отпрянул от странного джинна. – По-моему, это слишком… У меня не было и не будет рабов!

Маруф печально вздохнул:

– Тебе хорошо, чужеземец, идти в сапогах-скороходах… А каково мне? – и он взглядом пригласил Ивана Ивановича полюбоваться на свои босые ноги.

Пришлось пойти на уступки джинну. Гвоздиков снова открыл часы, и Маруф с радостным воплем обратился в столб дыма, а затем быстро исчез в недрах точного механизма. Самое удивительное – пропал в часах и огромный ковер-самолет.

– Будь любезен, о высокопочтимый чужеземец, закрой, пожалуйста, вход в мое жилище! – попросил кто-то невидимый голосом Маруфа.

Гвоздиков захлопнул крышку.

– А теперь потри эти великолепные часы и смотри что будет!

Гвоздиков послушно исполнил и эту просьбу. И тут случилось чудо: крышка часов открылась сама по себе, джинн синеватым дымком вытек обратно на свободу и через миг обрел свою телесную оболочку.

– Приказывай, о мой повелитель! Я, раб часов, охотно исполню все твои пожелания! – И он согнулся перед Иваном Ивановичем в глубоком поклоне.

– Прошу вас, Маруф Маруфович, не называйте меня больше «моим повелителем», – в свою очередь робко попросил Гвоздиков. – И еще: не называйте себя «рабом часов». Это унижает человеческое достоинство!

– Но я не человек… – тихо возразил Маруф. – Я – джинн…

– Тем более. Такой всемогущий – и раб. Вы мой товарищ по несчастью, вот вы кто! Товарищ! Понятно?

– Понятно, – снова поклонился джинн. И снова попросил Гвоздикова: – Приказывай, о мой дорогой товарищ, и я исполню все твои пожелания!

Иван Иванович укоризненно покачал головой, но больше заниматься воспитанием джинна не стал: нужно было спешить на помощь Маришке и Уморушке.

– Сможешь ли ты перенести меня и себя, уважаемый Маруф Маруфович, к моим пропавшим девочкам?

– Нет ничего проще, о любезный владелец чудесных часов! – улыбнулся весело джинн. – Ты еще не успеешь пересчитать пальцы на одной руке, как мы окажемся там, где находятся эти озорницы! – Маруф снова стал терять очертания, превращаясь в столб дыма.

Гвоздиков по привычке сунул часы в карман, а когда поднял голову, то с удивлением обнаружил, что стоит посреди огромного скопища людей, оживленно торгующихся друг с другом. «Кажется, я нахожусь на базаре… – подумал Иван Иванович, – Здесь можно оглохнуть с непривычки!» Он завертел головой в разные стороны, желая увидеть Маришку и Уморушку, и через минуту действительно их обнаружил, беззаботно прогуливающихся вдоль торговых рядов и глазеющих на россыпи экзотических товаров.

– Умора! Маришка! – крикнул Гвоздиков, что было силы, но его слабый голос все равно заглушил тысячи голосов купцов и зазывал.

«Еще чего доброго потеряю их в толпе…» – подумал Иван Иванович и ринулся напролом к своим подопечным.

– Пустите! У меня важное дело!.. Извините!.. Мне нужно туда!.. – выкрикивал он время от времени на всевозможных арабских языках и наречиях, пробиваясь сквозь заградительные отряды тысяч покупателей и продавцов. Но, странное дело: чем сильней он орудовал локтями, тем больше его относило прочь от желанной цели.

«Даже сапоги-скороходы не могут пробиться в такой толчее… – с грустью подумал Гвоздиков, теряя последние силы. – Придется снова обращаться за помощью к Маруф Маруфовичу. А в эдаком скопище людей крайне нежелательна паника…» – Он все-таки протянул руку к заветному кармашку и вдруг похолодел: часов с джинном не было!.. Лишь жалкий обрывок серебристой цепочки сиротливо свисал из пустого карманчика. «Несчастный Маруф!.. тебя похитили презренные воры!.. – ахнул тихо Иван Иванович и, страшась потерять сознание, прислонился спиной к огромному буйволу, привезенному на продажу в Багдад. – Ты снова станешь рабом у жалких ничтожеств, Маруфчик, и в этом будет и моя вина!..» – Гвоздиков закрыл глаза, но две жгучие слезинки успели скатиться по его щекам. Наверное, минуту он пробыл в таком полубессознательном состоянии, благо опора его стояла не шевелясь, и лишь изредка взмахивая хвостом. Но вскоре Иван Иванович вспомнил о гуляющих по базару Маришке и Уморушке и резко оттолкнулся от жаркого бока буйвола. «Где?.. Где они?…» – заметались его глаза по торговым рядам.

Но Уморушки и Маришки уже нигде не было видно.

Глава двадцать пятая

Помыкавшись по базару еще с полчаса, Иван Иванович хотел было уже уйти оттуда, но в последний момент насмешливая судьба решила немного сжалиться над ним и вынести его к лавке перекупщика разных вещей.

– А вот чалма, совсем новая чалма! – кричал перекупщик, держа в левой руке старую, выцветшую за несколько десятилетий своего существования, чалму. Видя, что головной убор не очень-то привлекает внимание покупателей, перекупщик подцепил правой рукой из груды своих товаров другую вещь и радостно возвестил: – А вот чудо-игрушка из дворца султана! Поет и разговаривает на тиктакском языке! Всего пять дирхемов!

Гвоздиков машинально скользнул печальным взором по блестящей игрушке в руке перекупщика и замер: это были его часы!!!

– Откуда они у вас? – кинулся Иван Иванович к торговцу краденым. – Это моя вещь!

– Ай-яй-яй… – укоризненно покачал головой перекупщик, совершенно не меняясь в лице, – такой седой, такой уважаемый франк – и вдруг нехорошие слова говоришь! Ай-яй-яй…

– Но это мои часы! – снова выкрикнул Гвоздиков. И, чтобы подтвердить правоту своих слов, показал торговцу остаток цепочки, свисающей из кармана.

– Гасан, эй, Гасан! – позвал тогда перекупщик кого-то из недр лавки.

– Я здесь, хозяин, – вынырнул оттуда чумазый мальчишка лет десяти-одиннадцати.

– Зачем ты оторвал кусок цепочки и выбросил ее на базаре? – грозно спросил торговец и ухватил мальчишку двумя пальцами за ухо. – Теперь уважаемый чужеземец уверяет, что эта вещь (он сунул свободной рукой часы под нос мальчугану) – его. А ведь эта вещь – моя!

– Твоя, хозяин! Я больше не буду отрывать и выбрасывать! – закричал ни в чем не повинный работник.

– А мы не верим тебе! – сказал перекупщик и сжал ухо еще сильнее. – Ты будешь отрывать и выбрасывать!

– Не буду! Клянусь аллахом!

– Отпустите мальчика! – не выдержал Гвоздиков. – Он не виноват!

– Значит, это не твоя вещь? – лукаво спросил торговец. – Ты просто так пошутил?

– Да… – грустно кивнул Иван Иванович. – Я, наверное, ошибся…