Роман Арбитман: биография второго президента России

К середине 1992 года даже ельцинского авторитета не хватало на то, чтобы сдерживать массовые депутатские фобии. Парламент пошел вразнос. «Каждый следующий съезд становился зрелищем не только удручающим, но и жутковатым: масштаб озлобления, ораторской неуважительности к Ельцину, нестерпимое желание оскорбить, унизить общенародно избранного президента вряд ли имеет схожий пример в какой-либо стране», — замечал автор книги «Хроники времен «царя Бориса» (1996) писатель и публицист Олег Попцов.

Неумолимы депутаты были и к правительству России. «Гайдаровскую «шоковую терапию» следовало бы проводить человеку с внешностью Арнольда Шварценеггера, повадками клубного вышибалы и народным лексиконом портового грузчика, — читаем у М. Такера. — В этом случае парламентариев можно было бы переорать, утихомирить страсти ударом ботинка о трибуну, а кому-нибудь особо пылкому хаму просто взять и публично набить физиономию. Но Егор Гайдар не был ни Шварценеггером, ни даже Жириновским. Сильная воля и.о. премьера России была скрыта за его обманчивой мягкостью, неистребимой тактичностью и профессорской учтивостью, которые действовали на аудиторию, словно красная тряпка на быка. Ельцин поручил Роману Ильичу хоть как-то скорректировать имидж главы правительства, но за краткий срок Гайдар, как ни старался, не сумел изжить приобретенные с детства интеллигентные манеры. Все попытки Арбитмана отучить Гайдара от словечка «достопочтенный» и приучить хотя бы к выражению «хрен вам!» (у Такера это словосочетание приведено по-русски, в латинской транскрипции, «hren vam!» — Л. Г.) терпели фиаско».

М. Такер не ошибается насчет финального фиаско, но неточен в деталях: Роман Ильич, в силу загруженности, не занимался имиджем и.о. премьера сам, а пригласил из Лондона известного советского диссидента и опытного тюремного «сидельца» Владимира Буковского — якобы для подготовки процесса над КПСС в Конституционном суде, а на деле, главным образом, для того, чтобы прибывший мог стать при Гайдаре эдаким профессором Хиггинсом навыворот.

В книге «Московский Пигмалион» (1996) В. Буковский не без мрачного юмора описывает лингвистические уроки, которые он давал тогдашнему главе кабинета министров России: «Ежедневно мы убивали на это по три часа. Егор похудел и осунулся, но так и не сумел понять, в какой именно части беседы с депутатами надо говорить им «заткните хлебала!», в какой — «пасти порву!» и в какой момент переходить к формуле «ваше место у параши!» Через неделю я поймал себя на том, что сам начинаю произносить «мой многоуважаемый оппонент» вместо «падла большевистская», каждые пять минут по делу и без дела вворачиваю «отнюдь» и, встречая в здании суда Лигачева, не цыкаю зубом, а светски ему улыбаюсь и приподнимаю шляпу. Пока не поздно, нужно было линять из этого института благородных девиц. Что я поспешнейшим образом и сделал, даже не забрав гонорара…»

В отличие от Гайдара, Руцкой всю вторую половину 1992 года был измучен заботами прямо противоположного свойства. Из последних сил он сдерживался, чтобы не обложить крепчайшими флотскими матюками и спикера Руслана Хасбулатова, и председателей обеих палат, и подотчетный им Верховный Совет. Между тем по сценарию, придуманному Арбитманом и одобренному президентом, Руцкой должен был стать троянским конем: раз нельзя переубедить нелояльных депутатов и их болельщиков, следовало возглавить их протест, а затем уж потихоньку стравливать накопившийся пар в гудок.

Увы, герой-подводник, совершивший восемь боевых походов через северный полюс и заработавший золотую звезду за спасение экипажа АПЛ «Комсомолец», в политике переоценил свои силы. Пообещав президенту изо всех сил изображать лидера внутренней фронды, прямодушный Александр Иванович быстро выдохся и начал допускать один прокол за другим. От него требовалось яростно клеймить «правительство завлабов» за падение рождаемости, вымирающую деревню и ограбленных старушек, а он плел что-то про «временные трудности», «некоторые ошибки в социалке» и «неизменность курса экономических реформ в России». Ему полагалось обзывать молодых реформаторов упырями и уголовными преступниками, а он невразумительно бормотал про «мальчиков в розовых штанишках».

В интервью корреспондентке итальянской газеты «Repubblica», яркой брюнетке-провокаторше Джульетте Кьеза, вице-президент должен был уличить Ельцина в запойном пьянстве, он же вдруг пустился в рассуждения о том, что «бывают случаи, когда русскому человеку выпить очень даже не грех», и договорился до того, что «лучше уж водка, чем анаша», — что вызвало острый приступ раздражения у Хасбулатова, заподозрившего в этих словах намек.

Еще немного, и искусная кремлевская комбинация обрушилась бы с треском, да и психика самого Руцкого была уже на пределе. За три дня до наступления 1993 года у Александра Ивановича случился нервный срыв. Корреспондент «Коммерсанта» Елена Трегубова писала про «упорные слухи об очередной стычке президента со своим вице», хотя все было, как говорится, в точности до наоборот.

«С чувством колоссального стыда вспоминаю свою декабрьскую истерику, прямо у Ельцина в кабинете, — читаем в уже цитированной книге мемуаров вице-президента. — Я, заслуженный офицер-подводник, капитан 2-го ранга, Герой Советского Союза, в присутствии главы государства вел себя хуже беременной гимназистки. Орал, размахивая руками: «Я не Штирлиц, я моряк, я видеть больше не могу эти рожи! Бабурин, Константинов, Уражцев… Там сотни таких уродцев! Это зверинец какой-то, а не парламент! Я свихнусь с ними, я уже свихнулся! Смотрю на Руслана этого Усамовича… Ис-ламовича… Иштаровича… черт, забыл, ну неважно… киваю ему, сволочи, а представляю, как его сейчас его же подтяжками удавлю! Господин президент, товарищ Верховный Главнокомандующий, может, решим по-простому? Позвольте мне своими средствами, а? Обычная дизельная субмарина Б-877 или хотя бы старая П2 легко пройдет под горбатым мостиком на Краснопресненской, я уже и лотом промерил… Мне нужна одна, всего одна торпеда, и не ядерная, упаси Боже, Т-15, а обычная 65–76 «Кит», и я ее ак-ку-рат-нень-ко так положу точно под ватерлинией этого гадюшника, этого «Белого дома». Бац — и всех разом накроем…» Я был уверен, что после моих диких воплей Ельцин выгонит меня из кабинета к такой-то матери, а президент ласково приобнял меня, всунул в ладонь полный стакан водки и заставил выпить. Я пью, плачу, ничего вокруг не вижу. Слышу, как Арбитман говорит Ельцину: «Ну что, пора нам переходить к плану «Б»?» И Ельцин ему: «Пора». И ко мне обращается: «Александр Иванович, дорогой, поезжайте в Воронеж к брату. Встретьте в его компании Новый год, отдохните хорошенько, выспитесь, сходите в баньку, а после Рождества жду вас обоих в своем кабинете. Роман Ильич все организует по-тихому…»

Что случилось дальше, нетрудно реконструировать. Алексей Иванович, сменивший Александра Ивановича в самом начале 1993 года, оказался намного убедительней брата в роли мятежного вице-президента — безбашенного, обиженного, агрессивного и недалекого до карикатурности. Деды-Морозы, деды Мазаи и прочие бородачи из ваты и папье-маше, с тремя строчками текста, остались в прошлом; теперь актер буквально купался в роли, написанной ему Арбитманом, каждый день изобретая для нее новые обертоны, играя гротескно, сочно, порой на грани цирковой буффонады. Он был сам себе и режиссером, и премьером.

Только в одном феврале 1993 года, например, Руцкой-близнец со своим театриком абсурда сумел четырежды оказаться ньюсмейкером.

3 февраля. В Кремле во время приема вице-президентом России семьи Романовых Руцкой дарит великому князю Георгию настоящую казацкую шашку и сделанный умельцами с Урала макет бронепоезда «Наркомвоен Троцкий» времен гражданской войны, в масштабе 1:2. (Шашку великий князь осторожно берет, а от краснозвездного бронепоезда отшатывается и с тех пор в Россию не приезжает.)

10 февраля. Выступая на съезде животноводов Кировской области, Руцкой — как новый куратор сельского хозяйства России — в ультимативной форме требует повысить втрое урожайность подсолнечника, обещая всем передовикам присвоить звания мичманов и вручить наградные кортики, а всех отстающих утопить.

20 февраля. В прямом эфире передачи Александра Любимова «Лицом к лицу» (ОРТ) Руцкому удается перекричать Жириновского, вылить на него три стакана апельсинового сока, закидать вишневым пирогом, обсыпать мукой и по ходу спора о Южных Курилах оторвать вождю ЛДПР три ключевые пуговицы — одну на пиджаке и две на брюках. Под конец выясняется, что никаких разногласий по Южным Курилам у собеседников, собственно говоря, не было, нет и быть не может. Но пуговиц уже не вернуть: они отобраны в счет репараций.

25 февраля. Руцкой демонстрирует корреспондентам английского Би-Би-Си, французского ТФ-1 и американского Си-Эн-Эн гору из одиннадцати фанерных чемоданов, поставленных друг на друга, объявляя, что в них — компромат на всю ельцинскую команду, «от Гайдара до последнего Шумейко». В ходе интервью верхний чемодан падает, раскрывается, и в нем обнаруживаются только рваные колготки. «Да вы хоть знаете, чьи это колготки?» — не смущаясь, вопрошает вице-президент, задирает вверх указательный палец, но от комментариев уклоняется: мол, еще не время, господа, тсс.

Кто писал эти скетчи, кто сочинял репризы — Арбитман или сам Руцкой? Учитывая засекреченный характер всего кремлевского плана «Б» и отдаленность тех событий во времени, мы сегодня вряд ли сумеем точно ответить на этот вопрос, можно только строить предположения. Хотя Руцкой-брат умел вышивать узоры по сценарной канве, сама эта канва принадлежала Роману Ильичу.

Среди всех интервью Арбитмана, кстати, нет ни одного, которое бы целиком было посвящено осени 1993 года; даже в дни десятилетнего юбилея этих печальных событий второй президент России, отвечая на вопросы журнала «Newsweek», был крайне скуп на комментарии. Сказал лишь о «фарсе, который превратился в трагедию» и о том, что «виноваты были обе стороны конфликта — хотя и не в равной степени». Вопрос о Руцком Роман Ильич позволил себе оставить без ответа, заметив лишь: «Это печальная тема. Теперь-то я знаю, что надо было делать, но, к сожалению, не умею изменять прошлое»…

Судя по результатам, всю весну и все лето 1993 года сценарий Арбитмана выполнялся неукоснительно. Какими бы отвязными ни были депутаты ВС России, Алексей Иванович казался еще отвязнее. Его усилиями вся политборьба с Ельциным обращалась в клоунаду.

Стремительный, как торнадо, и такой же разрушительный, Руцкой опускал оппозицию все ниже и ниже по шкале вменяемости. Он публично лобызался с баркашовцами и боевиками из батальона «Днестр». Сообщал, что «в свастике нет ничего дурного» и «Гитлер умел варить щи получше Гайдара». Дважды съездил в Ирак, в гости к Саддаму Хусейну (и с первого раза всучил-таки тому макет бронепоезда «Наркомвоен Троцкий»; много лет спустя американский спутник-шпион принял этот макет, вывезенный подальше в пустыню, за пусковую установку баллистической ракеты с химическим БЗ). Отправил письмо в Вашингтон вице-президенту США Альберту Гору, приглашая коллегу приехать в Москву и сразиться на кулачках (проигравший, мол, должен будет кукарекнуть под столом и трижды обозвать свою страну империей зла). Выступил с докладом о необходимости срочного введения телесных наказаний в школах и для иллюстрации немножко посек перед телекамерами какую-то полуодетую блондинку с бюстом явно нешкольных форм…

Жириновский, у которого нагло и бесцеремонно отбирали годами наработанную программу, попытался перетянуть медийное одеяло на себя — и в результате коллекция трофеев Руцкого пополнилась еще двумя пуговицами, половинкой галстука и одним зубом.

Оппозиции, стремившейся превратить Руцкого в основное знамя борьбы с Ельциным, с каждым днем становилось все труднее подстраиваться под это торнадо. Но чеченец Хасбулатов на роль основного знамени годился еще меньше. Было принято решение выдавать загибы вице-президента России за бьющую через край эксцентричность. Оправдывая ее, писатель Юрий Поляков в конце августа 1993 года даже выпустил программную повесть-пожелание «Демгородок», где склонный к эскападам самобытный вице-адмирал Рык (в рукописи — Русков) силами одной атомной подлодки свергал в России антинародный президентский режим, устанавливая режим народный, основанный на державности и соборности.

19 сентября 1993 года на презентации «Демгородка» в редакции патриотической газеты «День» собрались избранные депутаты и прочие сливки непримиримой оппозиции. Руцкой заявился на трех «хаммерах», под завязку набитых негритянками-стриптизершами и православными иконами-новоделами, и честно выполнил — даже несколько перевыполнил — ежедневную норму эксцентричности: переобнимал всех гостей (многие расплатились за это переломами ребер), побил все стекла пробками от шампанского, размолотил сапогами все редакционные столы, танцуя на них «Калинку», провозгласил себя единственной надеждой России и нанес главному редактору газеты Александру Проханову несколько поцелуев, трудносовместимых с жизнью (беднягу откачали, пишет биограф Проханова Лев Данилкин, «но с тех пор он стал заикаться»).

Оппозиция, кое-как придя в себя после мероприятия, поняла, что, пожалуй, созрела для смены вождя, однако момент был упущен: уже 21 сентября президент Ельцин выпустил Указ «О поэтапной конституционной реформе в РФ», предусматривавший досрочное прекращение полномочий Верховного Совета. Руцкой тотчас же переехал в «Белый дом», присягнул на первой попавшейся под руку книжке (по иронии судьбы, это оказалась «Русская кухня в изгнании» П. Вайля и А. Ге-ниса), пальнул с балкона из ракетницы и потребовал, чтобы его впредь называли «без этих гнилых буржуазных штучек, а просто — Его Высокопревосходительством Товарищем Президентом Российской Империи». Найти другого, более вменяемого на вид лидера непримиримые уже никак не успевали.

Актерская игра Алексея Руцкого была безупречна. Даже через много лет после известных событий Хасбулатов если и упрекал Руцкого, то в глупости, но никак не в двойной игре. В интервью журналу «Rolling Stone» (2006) спикер Верховного Совета, давно уже экс, жаловался на своего бывшего подельника: «В серьезные минуты надо быть собранным, а он не контролировал свои эмоции. Эта его эмоциональность мешала принимать здравые решения. Мы бы победили, если бы он не увел людей брать телецентр».

Как явствует из мемуаров Александра Руцкого, в сценарии Романа Ильича не было ни строчки насчет захвата мэрии и попытки взятия телецентра: по плану, многократно обсужденному в Кремле и завизированному Ельциным, 3 октября пузырю следовало сдуться без жертв и разрушений. Устроив несколько фейерверков с помощью китайской пиротехники, привезенной в «Белый дом» под видом боеприпасов, Руцкой должен был выступить с балкона «Белого дома», заклеймить власть, «жаждущую пролить депутатскую кровь», и призвать своих сторонников «не дать преступной ельцинской клике расправиться с лучшими сынами Отечества» — то есть, разойтись по домам с высоко поднятой головой и заняться борьбой за избрание самих себя в состав первой Государственной Думы России.

Однако Руцкой неожиданно произнес с балкона несколько другой текст. Призвав своих сторонников — внутри «Белого дома» и вокруг — вести борьбу с проклятым режимом до победного конца, он издал роковой клич: «Братья и сестры! На «Останкино»! Уделаем эту паршивую кодлу по самые помидоры! Вперед!..»

Автор этих строк солидарен с мнением Александра Руцкого в том, что его брата погубили талант, перфекционизм и система Станиславского. Согласно знаменитому учению основателя МХТ, роль — это «выстраивание последовательной линии комплекса психофизических действий на протяжении всего спектакля», это «непрерывное действие в смысловой перспективе спектакля». Актер обязан «входить в нужное творческое состояние тогда, когда необходимо, и не выходить до самого конца спектакля» (цитируем по статье Т. Шабалиной в «Энциклопедии театра»).

Пресловутое «зерно образа», обильно политое актерским потом, не могло не прорасти. Алексей Иванович настолько вжился в «предлагаемые обстоятельства», что логика искусства победила логику жизни. Все это, по Пастернаку, обязано было закончиться трагически — «полной гибелью всерьез». Начиная с утра 3 октября, уже не актер владел ролью, но роль двигала актером: личность растворилась в театральном образе, Алексей Иванович вообразил себя подлинным Спасителем Отечества.

Этот факт подтверждают мемуары Александра Руцкого, который говорил с братом по телефону в ночь с 3 на 4 октября, уже после провалившейся попытки штурма телецентра, когда стало известно: жертвами случайных пуль с обеих сторон оказались несколько человек — не депутатов, не баркашовцев и не сотрудников охраны «Останкино», а, в основном, прохожих и просто зевак.

«Спецсвязь в «Белом доме» была давно отключена, но обычные телефоны работали, — пишет Александр Иванович. — Леша сразу поднял трубку, словно заранее ждал моего звонка. «Брат, ептыть, ты же православный! — заорал я в трубку. — Не бери греха на душу, сворачивай балаган, ты в полной жопе. Не видишь, что ли, — кровь пролилась? Поверь, офицерская честь не в том, чтобы сделав одну глупость, совершать последующие…» В ответ на мою тираду я услышал высокомерное: «Да что ты, жалкий лицедей, вообще понимаешь в офицерской чести?» Я ахнул про себя и догадался, что мой брат уже стал мной — не реальным Александром Руцким, а тем Александром Руцким, которого, с моего согласия, выдумал для публики Арбитман. И выдумал слишком хорошо…»

В мемуарной и биографической литературе можно встретить только несколько беглых упоминаний о том, где именно находился Роман Ильич с 3 по 5 октября. «В эти трудные дни Арбитман был там, где он был нужнее всего», — патетически пишет Р. Медведев, не вдаваясь в подробности. «Я просидел в президентском кресле почти всю ночь с третьего на четвертое, — рассказывает А. Коржаков. — В Кремль приезжали то Черномырдин, то Грачев, то Ерин. А вот Арбитмана поблизости не было: любимчик шефа, по обыкновению, куда-то улизнул вместе со своей магией, сославшись на выдуманное им срочное поручение президента». Что бы ни утверждал Коржаков, срочное поручение главы государства — не выдумка. У Ельцина в «Записках президента» этой теме посвящены всего две, но крайне многозначительные фразы: «Я отправил Арбитмана в Сергиев Посад. Если Грачев проявит слабость, мы пойдем другим путем».

Почему в самый разгар противостояния Кремля и Верховного Совета Роман Ильич был послан в подмосковный городок? Потому ли, что Троице-Сергиевский мужской монастырь является резиденцией Патриарха Всея Руси? Историк А. Филиппов считает, что в случае массового отказа силовых министров участвовать в подавлении путча, Роман Ильич должен был уговорить Патриарха выступить перед «Белым домом» и призвать к покаянию: «Затея не слишком удачная, если вспомнить провал сентябрьских переговоров с оппозицией в Свято-Даниловом монастыре». Примерно к такой же версии склоняются большинство других российских авторов, а также американец М. Такер; последний, правда, считает, что «слово Патриаха хотя и не было альтернативой танкам министра обороны Павла Грачева, но все-таки могло бы поутихоми-рить страсти».

Своеобразную точку зрения, как всегда, изложил К. Исигура в книге «Путь Арбитмана». По его мнению, поездка Романа Ильича в Сергиев Посад имела глубокий религиозно-мистический смысл.

Японский историк возвращает читателя к давнему (еще времен студенчества Арбитмана) эпизоду видения светлого отрока Варфоломея секретарю Саратовского обкома Алексею Шибаеву, после чего партийный босс внезапно ушел в отставку. Автор напоминает о том, что в Троице-Сергиевской лавре хранятся святые мощи выросшего отрока, — основателя монастыря Сергия Радонежского, — и чудотворная икона Святой Живоначальной Троицы. Согласно местной легенде, пишет К. Исигура, «икона способна исполнить все просьбы, если цель высока, а помыслы чисты».

В качестве наиболее известного примера чуда новейшего времени историк называет присуждение 5 «Оскаров» нерейтинговому фильму «Храброе сердце» — вскоре после того, как режиссер картины Мел Гибсон, специально приехав в Россию, отбил 5 поклонов рублевской Троице, сделал ее лик эмблемой своей киностудии Icon Produktions и пообещал в молитве снять отдельный полнометражный фильм о крестных муках Спасителя. «У Арбитмана была несравненно более высокая цель — спасти Россию, не допустив гражданской войны и большой крови, — замечает автор. — Икона, авансом одарившая Гибсона в 1995 году, тремя годами раньше уж тем более не могла остаться равнодушной к просьбе Арбитмана».

Версия японского историка, конечно, относится к жанру ненаучной фантастики. Но, что любопытно, во время осады «Белого дома» в 1993 году некоторые странные явления действительно имели место. Несмотря на шквальный огонь с обеих стороны, почти никто из участников перестрелки не пострадал. Снайпер Николай Н., один из защитников Верховного Совета в сентябре-октябре, замечал в интервью газете «Советская Россия» (1998), что «не было никакой возможности прицелиться, перед глазами плавал какой-то туман».

О чем-то подобном рассказывал корреспонденту «Московских новостей» (2003) и бывший сотрудник группы «Альфа» Петр В., сражавшийся на стороне Ельцина. Кроме того, вместо смертоносных осколочных снарядов в танковых боекомплектах оказались сплошь бронебойные болванки (их, впрочем, оказалось достаточно, чтобы деморализовать «бело-домовскую» публику). А еще «белодомовцев» 3 и 4 октября нервировали странные видения, весьма избирательные.

Корреспондент еженедельника «Коммерсантъ-Власть» Вероника Куцылло, наблюдавшая за событиями изнутри парламента, провела в те дни импровизированный опрос и выяснила интересные нюансы. Баркашовцам чудилось, например, что к штурму Верховного Совета уже изготовились вооруженные до зубов носатые сионисты в пейсах и ермолках. Боевикам из Приднестровья мерещилось, будто здание окружено молдаванами с «калашниковыми». Казакам казалось, что их снаружи подкарауливают красные комиссары. Депутатам-коммунистам — что на них вот-вот пойдут в «психическую атаку» бравые золотопогонные каппелевцы. Руслану Хасбулатову мерещилась морская пехота США, и он даже трижды позвонил в близлежащее американское посольство — выразить протест. Многие депутаты позже жаловались на то, что власти в те дни вывели из строя канализацию; и лишь экс-депутат Константинов в интервью интернет-газете «Globalrus.Ru» десять лет спустя сознался в том, что канализация работала, но в туалетах было страшновато находиться: «Из-за вентиляционных решеток неслись тихие церковные песнопения, а из унитазов и писсуаров слышались замогильные шепоты, требующие сдать оружие и сдаться самим».

Было ли это результатом действия мифического «психотронного оружия» Кремля или следствием волнения и недосыпа руцкистов? Никому из авторов, пишущих об октябрьских событиях 1993 года, в точности неизвестно. Зато неоспорим итог: в результате штурма здания ни один из засевших внутри парламентариев не пострадал.

Жертва была только одна. Бойцы «Альфы», штурмовавшие здание, получили лично от Ельцина строжайший приказ не трогать Руцкого. Но опоздали. Алексей Иванович, не дожидаясь ареста, исполнил свою бенефисную роль до конца. Он на всю мощь включил запись «Журавлей» и под звуки этой песни пустил себе пулю в висок из армейского «стечкина», оставив на столе записку с пятью словами: «Простите меня, ребята. Я поскользнулся»…

«6 октября 1993 года Роман Ильич принял меня в кремлевском кабинете, — читаем в мемуарах Александра Руцкого. — От имени Ельцина и от себя лично он выразил мне соболезнование и, не тратя лишних слов, добавил: «Как бы там ни было, жизнь продолжается. Вы можете оставить себе прежние имя и отчество, но вам придется сбрить усы — они слишком приметные — и сменить фамилию. Бывший вице-президент России Руцкой покончил жизнь самоубийством, никакого брата-близнеца у него официально нет. Кем хотите быть?» Я вспомнил дни августа 1991 года и навеки засевшие в памяти звуки «Лебединого озера» и ответил: «Значения не имеет. Пусть будет фамилия Лебедев». Арбитман покачал головой: «Александр Лебедев у нас уже есть, это такой банкир, не хотелось бы путаницы». — «Ну тогда пускай Лебедь. Можно?» Роман Ильич кивнул: «Это можно». Он что-то пометил в своих бумагах, наклонившись над столом, выпрямился и произнес, четко выговаривая слова: «Александр Иванович Лебедь! Президент и Верховный главнокомандующий России уполномочил меня поздравить вас с присвоением звания капитана 1-го ранга. Прошу вас незамедлительно выехать в город Северодвинск. В самые ближайшие месяцы там будет спущена на воду АПЛ К-141 «Курск». Вы назначаетесь ее капитаном. Вопросы есть?»

Глава IV

Танки в Грозном

Как известно, Советский Союз охватывал 1/6 часть суши. Россия занимала 4/5 Советского Союза. Площадь Чечни составляет менее 1/80 от площади России. Но этот небольшой участок территории с каждым годом доставлял России все больше и больше беспокойства.

Еще лукьяновский Верховный Совет СССР, пытаясь насолить Ельцину, пообещал автономным республикам в составе России почти такой же суверенитет внутри СССР, как и республикам союзным. Мина, коварно заложенная в январе 1991 года, бабахнула в августе. Кандидат в президенты Чечни, бывший генерал-лейтенант саперных войск Джохар Дудаев принял идею союзных депутатов близко к сердцу и в августе провозгласил независимость — сперва от союзного ГКЧП, а чуть позже и от российского руководства. С тем и победил на выборах.

Вернувшемуся из Фороса Горбачеву в ту горячую пору было уже не до Чечни, Ельцину — еще не до Чечни. Так что когда российская власть, приняв бразды от власти союзной, наконец спохватилась и опомнилась, город Грозный уже был столицей маленькой гордой республики Ичкерии, а Дудаев — законно избранным президентом этой самой республики. В 1992 году Верховный Совет России издал постановление, отказывающее в легитимности Дудаеву. Лично Руслан Хасбулатов раздраженно назвал его преступником, которого надо бы арестовать и судить. Из Грозного надменно ответили: вы, мол, сами такие — и пообещали, если что, взять Москву силами двух парашютно-десантных полков, набранных из горцев. Через год ВС России вместе с Хасбулатовым канули в политическое небытие, но посеянные ими драконьи зубы раздора остались и дали всходы.

Состояние «ни войны, ни мира» неизбежно подтачивало экономику. Суверенитет де-факто, не подкрепленный юридически, превращал Чечню-Ичкерию в некую аномальную зону, где не действовали законы Российской Федерации и даже иногда переставали работать отдельные законы физики — например, Ломоносова-Лавуазье о сохранении вещества: огромные деньги возникали из ничего и исчезали почти без следа, оставив после себя лишь бесплотные тени авизо. Были и другие феномены. Оружие, по бумагам не существующее вовсе, стреляло на поражение, как настоящее. Нефть, на зависть ученым, демонстрировала чудеса сверхтекучести, пропадая из наглухо закупоренных хранилищ. Прилично одетый человек выходил из своего дома в Краснодаре и вдруг оказывался в одних лохмотьях, и к тому же сидящим в яме в Урус-Мартане…

«Не прошло время ужасных чудес», — сокрушался знаменитый польский писатель-фантаст Станислав Лем, чей старенький «ровер», буквально испарившийся с автостоянки в Кракове, материализовался в Шатойском районе Чечни — перекрашенный, с другими номерными знаками и всего с десятком километров пробега на счетчике.

К концу 1994 года в Москве поняли: надо что-то делать. Дудаев хоть и не отказывался от переговоров с Кремлем, сам, похоже, не знал, как выпутаться из ситуации без ущерба для национальной гордости. В свою очередь, горячие головы вроде министра обороны России Павла Грачева нетерпеливо подталкивали Бориса Ельцина к силовым действиям, и немедленным. «15 ноября на заседании Совета безопасности в Кремле, — пишет Ельцин в своей мемуарной книге «Президентский марафон» (2000 год), — я изложил аргументы и сказал: какие будут мнения «за» и «против»? Что нас ждет? Что изменит ситуацию с Чечней? Арбитман, получивший слово одним из первых, ответил лаконично: «Танки». И подмигнул Грачеву…»

«Решение, которое предложил Роман Ильич на заседании Совбеза, было гениальным, — восторженно комментирует Р. Медведев. — Уступив в малом, мы смогли победить в главном, не уронив при этом собственного достоинства». По мнению А. Филиппова, «Арбитман доказал, что макиавеллизм в разумных дозах особенно эффективен на Кавказе, где форма важнее сути». У М. Такера читаем: «Роман Ильич хорошо все продумал и нашел у дудаевской команды уязвимое место. Если противостояние Москвы и Грозного нельзя было снять, его можно было перевести в иную плоскость».

Вновь процитируем «Президентский марафон» Б. Ельцина: «Услышав слово «танки», Грачев радостно потер руки: «Вот и я о том же! Правильно! Нечего с ними цацкаться. Час — и мы в Грозном. Возьмем в заложники Дудаева и Яндарбиева, попросим за них приличный выкуп, и из этих денег Минфин всем пенсии прибавит. Главное, мне на это дело и нужно-то всего два десятка Т-60 или дюжина Т-72…» Арбитман покачал головой: «Я не про ваши танки говорю, Павел Семенович!» — «А про какие же, про американские, что ли?» — поразился министр обороны. «Гораздо лучше — японские, — улыбнулся мой помощник и, обратившись ко мне, спросил: «Извините, вы стихи когда-нибудь писали?..»

Удивительно, но до Арбитмана никто из администрации Ельцина не задумался о том, что же именно так тесно связывает президента Чечни Джохара Дудаева с вице-президентом Зелимханом Яндарбиевым. Почему кадровый офицер вдруг приблизил и возвысил выпускника Литературного института и автора нескольких сборников поэзии?

«Роман Ильич провел долгое и обстоятельное расследование, собрал факты и на их основании установил…» — такой торжественный зачин использует в своей книге Р. Медведев. На самом деле Арбитману хватило трех часов в кремлевской библиотеке.

Первым делом он внимательно просмотрел подшивку многотиражной газеты Прибалтийского военного округа «За Родину!» за 80-е (до 1990 года будущий президент Чечни служил в Тарту). В четырех номерах нашлись статьи генерала Дудаева на тему воспитания советских воинов. Публикации эти оказались пронизаны не столько коммунистическим ригоризмом, сколько аскетическим духом самурайского служения. Каждая статья открывалась необычным для наших широт пятистрочным нерифмованным стихотворным эпиграфом.

Затем Арбитман отыскал книги Яндарбиева, без пользы перелистал «Сажайте, люди, деревца» (1981) и «Знаки Зодиака» (1983), дошел до сборника «Цветущие вишни» (1990) — и обо всем догадался.

Яндарбиев, вероятнее всего, увлекся искусством танка еще в Москве, во время учебы в Литинституте, когда посещал семинар известного япониста Николая Федоренко. Дудаев же впервые узнал о средневековой поэзии страны Восходящего Солнца от профессора Тартуского университета Юрия Лотмана, на лекцию к которому, переодевшись в цивильное, генерал однажды заглянул (больше из праздного любопытства, чем с конкретной познавательной целью).

Оба будущих лидера Чечни сразу полюбили 31-слого-вую пятистрочную японскую стихотворную форму — не только за лаконизм и отсутствие приземленных рифм, но и за тонкую, еле заметно вибрирующую ткань образа. «Делайте акцент на недосказанном. Главное то, что за словами», — читаем в статье Дудаева «Выше уровень армейского мастерства!»(1985). «Главное — не сказанное, а недосказанное, — как бы вторит ему Яндарбиев в предисловии к «Цветущим вишням». — Быстро исчезает красота; в душе остается только замирающий отзвук, нагори — воспоминание чувств».

Теперь-то мы знаем, что в начале 90-х годов в руководстве Чечни, — благодаря усилиям президента республики и его зама, — культ японской поэзии укоренился и дал побеги. Полевой командир, не способный отличить танки от хокку, считался неудачником.

Дело дошло до того, что неумение сочинить пятистишие могло стать реальным препятствием для кандидата на ответственный пост — к какому бы влиятельному тейпу ни принадлежал претендент. Даже заслуженный Шамиль Басаев, предпочитавший танкам Басё тексты группы «Любэ», не смог подняться в должности выше вице-премьера. И, напротив, Аслан Масхадов и Беслан Гантамиров, которые вслед за Дудаевым и Яндарбиевым вполне оценили танки и научились самостоятельно их слагать, сделали блестящую карьеру: первый стал при Дудаеве премьер-министром, второй — мэром Грозного…

На тонких душевных струнах вождей Чечни и решено было сыграть.

Вечером 15 ноября Совбез РФ под председательством Б. Ельцина одобрил распорядок действий, предложенных Арбитманом, а утром 17 ноября Роман Ильич уже вылетел в Грозный. У помощника президента России были все необходимые полномочия для ведения переговоров на самом высоком уровне. Сопровождал его всего один человек — скромный семидесятилетний Сайто Кобаяши, но для лидеров Ичкерии его присутствие было повнушительнее всех верительных грамот и надежней любой охраны: Кобаяши-сан, профессор филологии из Токийского университета, в мире считался самым авторитетным специалистом по средневековой японской поэзии. Ему и предстояло стать главным рефери будущего турнира в Грозном.

«Поэтическое состязание 24 ноября 1994 года оказалось достойной альтернативой боевым действиям, — пишет К. Исигура. — Два президента, Ельцин и Дудаев, на площади Минутка столицы Чечни при огромном стечении народа скрестили воображаемые мечи, чтобы высечь искру истины. Победитель определял условия договоренности сторон. Проигравший соглашался на компромисс». Как замечает А. Филиппов, «судейство было максимально честным и непредвзятым. И при этом Арбитман, похоже, заранее знал, кто именно победит…»

Ход исторического поединка двух президентов всем памятен, поэтому опустим подробности первых двух туров, во время которых участникам разрешалось принимать подсказки секундантов (у Ельцина ими стали его дочь Татьяна и Роман Ильич, у Дудаева — его племянник Слава и Аслан Масхадов). Поскольку фаворит не определился, третий тур — импровизация на заданную тему с ограничением времени — должен был стать решающим.

«Когда профессор Кобаяши, надорвав запечатанный конверт с темами, назвал два ключевых слова, — «ветер» и «листва», — Дудаев заметно напрягся, — вспоминает тогдашний пресс-секретарь Ельцина Вячеслав Костиков в книге «И я там был» (1999). — Слишком просто, нет ли подвоха? На несколько секунд генерал замешкался, потом решительно расправил плечи и объявил:

«Ветер коснулся Дубовой листвы в Грозном — Как священное Омовение. Знаю, Что лето скоро уйдет»

Горцы дружно зааплодировали. Ельцин усмехнулся и почти без паузы выдал пятистишие:

«С уральских вершин Сильный ветер срывает Красную листву, Возводит плотину на Бурной реке Енисей»

Теперь зааплодировали Павел Грачев и другие чиновники, приехавшие поболеть за президента России. «Енисей — это чтобы из ритма не выбиться, — громким шепотом уточнил глава МЧС Сергей Шойгу. — Потому что стихи. А вообще Енисей намного восточней Урала, мы туда на рыбалку летали». На Шойгу шикнул Коржаков, и министр стушевался. Дудаев пожал плечами и сказал:

«В горном потоке Ветер плотину строит Из веток, но лишь Клена листва так слаба, Чтобы удержать воду»

Горцы опять устроили овацию своему президенту. В воздух взлетели сотни папах. Борис Ельцин по-бычьи нагнул голову, потер лоб, вздохнул. Думал секунд десять и потом проговорил:

«Белые цветы Снежинок кружит ветер. А мне кажется, Что это я вверх лечу, Так бела моя старость»

«Ошибка! — воскликнул Яндарбиев и притопнул ногой. — Ошибка! Кобаяши-сан, вы слышали? ПрезидентРос-сии забыл про листву!» Вся площадь Минутка зашумела и загудела: забыл, забыл! «Это я случайно оговорился, — поспешно объявил Ельцин, — что, президенту России разок и оговориться нельзя? Я хотел сказать не «снежинок», а «листвы». Ну, теперь-то правильно?» Профессор Кобаяши развел руками, а Масхадов, с трудом скрывая радость, отчеканил: «В «снежинках» три слога, а в «листве» — два. В итоге получается не 31 слог, а всего 30. Это нарушение правил, господин президент. Наша победа!» Ельцин насупился, пожевал губами. «Ну ладно, Джохар Муслимович, — сказал он наконец. — Все по-честному, ваша взяла. Берите столько суверенитета, сколько сможете откусить. Быть вам русским Квебеком! Но только чур — всякие безобразия, пожалуйста, прекратите. Чтоб больше никаких, понимаешь, разных там авизо. И чтобы людей не похищали. Вы страна или где?» Дудаев согласно закивал: «Конечно-конечно, не вопрос. Нам и самим, если честно, до чертиков надоела эта фигня!» Генерал только что одержал чистую победу и был счастлив. А счастливые люди снисходительны…»

Шесть лет спустя, в ходе предвыборной президентской кампании 2000 года Геннадий Зюганов назвал своего соперника Арбитмана «прямым соучастником преступного сговора господина Ельцина с чеченскими сепаратистами». По правде говоря, и сам Борис Ельцин до самого начала поэтического турнира пребывал в раздумьях: не уронит ли он честь государства российского?

«Вечером 23 ноября я спросил у Романа Ильича напрямик: «Правильно ли будет, если я поддамся? Я ведь уже научился сочинять эти самые танки не слабее, чем Дудаев», — пишет Б. Ельцин в книге «Президентский марафон». — Арбитман ответил без колебаний: «Ошибка, которую планируешь, уже не ошибка, а военная хитрость. Кутузов сдал Москву, чтобы потом победить, а тут всего только стихи… Да пусть он считается лучшим поэтом, нам разве жалко?» Арбитмана неожиданно поддержал его вечный соперник Саша Коржаков. «Кавказская война — такая поганая вещь, — кивнул он. — Стоит начать, и потом всю жизнь с ними воевать будем. Они ведь как дети, независимость — как игрушка. Если не отбирать специально, они сами наиграются и все вернут обратно».

Забегая вперед, напомним, что так в итоге и получилось. «Расчет Арбитмана оправдался, — читаем в книге А. Филиппова. — Без единого выстрела маленькая Ичкерия получила столько полномочий, что не смогла с ними справиться, — и уже через год тихо и неформально (опять-таки без выстрелов) отдала часть своей обременительной свободы России, оставив себе позументы, фанфары, финансирование, членство в Госсовете и право самостоятельно выдвигать кандидатов на конкурс «Евровидение». Там в 1997 году группа «Борз» («Волк») из Грозного заняла, как известно, призовое место — с песней «В алом шелке, на белом коне», написанной и исполненной племянником Дудаева Славой. Солист эффектно вылез из дула огромного макета автомата Калашникова. Пресса много писала о «чеченском музыкальном прорыве», а Вячеслав Дудаев приобрел статус мегазвезды мирового масштаба…»

Вернемся, однако, в конец ноября 1994 года. Хотя главная комбинация Арбитмана и Ельцина благополучно осуществилась, не обошлось без накладок. В частности, не удалось нейтрализовать Шамиля Басаева, хотя для его умиротворения была специально завезена из Москвы его любимая группа «Любэ» с песней, посвященной ему персонально. Припев там был такой:

«Шамиль Басаев, Басаев Шамиль, Ты гордость не прячешь в дорожную пыль, Долой гимнастерку, тельняшка — твой стиль, Шамиль, ё, Шамиль, ё, Шами-и-и-иль!»

«Сначала песня Басаеву очень даже понравилась, — вспоминает Николай Расторгуев, лидер группы, в автобиографической книге «Атас длиною в 20 лет» (готовится к печати), — особенно про тельняшку. Он выдал каждому из наших по 500 баксов, но потом вдруг задумался и спросил: «А что значит это «ё» в последней строчке припева?» Возникла неловкая пауза. Мне трудно было бы объяснить полевому командиру, что ненормативная лексика — не ругань, а просто знак особой экспрессии текста. Наш ударник Алик Ерохин попытался выкрутиться. «Это сокращение, Шамиль Ахмадович, — сказал он, — он английского yes». Басаев вздохнул: «Только этого мне не хватало», — забрал у нас деньги обратно и, развернувшись, отошел. Больше мы его не видели. Правда, мы потом переделали песню в «Батяню-комбата» и в деньгах даже выиграли».

Той же ночью Басаев вместе с отрядом, без объяснения причин, ушел в горы. Три других заметных полевых командира — Салман Радуев, Доку Умаров и Мовсар Бараев — молчать не стали. Покинув Грозный сразу после турнира, они уже на другой день объявили, что выходят из подчинения президенту, который «из-за каких-то стишков» отказался воевать с «неверными русскими собаками».

Историк М. Такер, со ссылкой на свои источники в агентстве «Чечен-пресс», пишет о том, как болезненно Дудаев переживал предательство бывших соратников. «Ну ладно — Шамиль, — с обидой признавался он Роману Ильичу, — он в поэзии полный ноль, ему, кроме попсы, ничего не надо… Но чтобы Салманчик! У него все так здорово получалось, я его уже почти собрался сделать своим преемником!..» Для Арбитмана же, замечает М. Такер, «мятеж этот не стал большой неожиданностью. Чего-то подобного он ожидал и подготовился заранее. Первым делом он спросил у президента Чечни, остаются ли в силе результаты состязания?»

Роман Ильич намеренно сосредоточился на турнире, прекрасно понимая, что заслуженную победу Дудаев никому не отдаст. Так и вышло. Получив заверения, что все в силе, Роман Ильич пообещал разобраться с мятежниками. «Но федеральные войска не пересекут, надеюсь, священных границ Ичкерии?» — тотчас же насторожился генерал. «Ни ногой, — заверил Арбитман. — Предателей дела мира покарает с неба Аллах. Не в буквальном смысле, конечно…».

Дальнейшее вошло во все учебники новейшей истории — правда, только сам результат. Подробности до недавних пор оставались закрытыми для публики. Лишь теперь автор этих строк, опираясь на уже цитированную выше книгу мемуаров «О нас и о себе», может более-менее точно восстановить картину событий, происшедших 25 ноября 1994 года в трех районах Чеченской республики.

В 18 часов у полевых командиров Салмана Радуева, Доку Умарова и Мовсара Бараева, находившихся в это время в Аллерое, Зебир-Юрте и пригороде Гудермеса, одновременно зазвонили мобильные телефоны.

— С вами говорит капитан атомной подводной лодки К-141 «Курск» Александр Иванович Лебедь, — представился голос в трубке.

— Это кто у телефона? — не понял С. Радуев.

— Эй, какая еще лодка, дорогой? — хихикнул Д. Умаров. — У нас тут и океана-то никакого нет.

— Чего-чего? — переспросил М. Бараев (у него в те дни было воспаление среднего уха).

— Президент Российской Федерации Борис Ельцин и президент Чеченской республики Ичкерия Джохар Дудаев попросили меня помочь установить в Чечне мир… — невозмутимо продолжал голос.

— Ну и хули? — не понял С. Радуев.

— Ты на голову больной? — хихикнул Д. Умаров. — Прикинь: ну чем ты можешь мне помочь?

— Чего-чего? — переспросил М. Бараев. — Мужик, говори громче, у меня ухо болит, я ни хера не слышу.

Это были их последние слова. Три ракеты класса «Гранит» с неядерными боеголовками, запущенные с борта «Курска» и наведенные при помощи спутниковой системы GPS, пролетели, наконец, три с половиной тысячи километров от Баренцева моря до Кавказа, достигли целей и поразили то, что должны были поразить.

Как попали эти телефоны к Бараеву, Радуеву и Умарову и почему три опытных полевых командира не побоялись держать их у себя включенными, неизвестно. Даже у К. Иси-гуры нет на этот счет никакой, пусть даже ненаучно-фантастической версии. Будем считать, что Арбитмана — и не только его одного, разумеется, — в очередной раз выручила госпожа Фортуна. У «Договора о мире и принципах взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской республикой Ичкерия» в Чечне не осталось влиятельных противников, кроме Шамиля Басаева. Басаев же, лишившись союзников, из вице-премьера и знаменитого полевого командира превратился в одинокого хищника — вроде медведя-шатуна, лишенного берлоги и обозленного на целый мир. Персонаж этот еще появится на страницах нашей книги, а пока забудем о нем.

По итогам блиц-операции в Чечне Роман Ильич получил орден «За заслуги перед Отечеством» III степени, Дудаев и Лебедь (Руцкой) — звездочки «Героя России», а министр обороны Грачев — только «мерседес», ранее принадлежавший Радуеву, и никаких иных правительственных наград. Обиженный такой несправедливостью, Павел Семенович слишком резко разогнал этот самый «мерседес» на Рублевском шоссе и не успел среагировать, когда другая иномарка (за рулем сидела юная дочь петербургского мэра Ксения) выехала на встречную полосу, и… Впрочем, этот многообещающий сюжет к биографии Арбитмана уже никакого отношения не имеет.

Глава V

Призрак коммунизма

Если человек злопамятен и талантлив одновременно, его личная вендетта может иметь сокрушительные последствия. Не только для объекта его мести, но даже для тех, кто случайно окажется поблизости. В 1996 году вся Россия замерла на перепутье у избирательных урн (идти дальше в капитализм? или, может, обратно в социализм?), и именно такой человек едва не подтолкнул целую страну назад. Надежные кремлевские политтехнологии дали сбой, административный ресурс не сработал. Мститель с моцартианской легкостью перемещался поверх барьеров. И лишь Роману Ильичу удалось остановить его у роковой черты…

О президентских выборах 1996 года сказано так много, что суть теряется в ворохе разнородных суждений. «Кто только ни пытался приписать себе заслугу переизбрания Ельцина в 1996 году! — пишет Р. Медведев. — И Коржаков, и Сосковец, и Березовский, и даже троица неадекватных американских пиарщиков (Джордж Гордон, Джо Шумэйт и Дик Дрезнер. — Л. Г.). Обывателю позволено было мусолить любую из версий, но уж политическая элита России отлично знала: именно появление Арбитмана в ельцинском предвыборном штабе придало всей кампании-96 новый импульс».

Еще за полгода до выборов президента это мероприятие из Кремля казалось рутинным. Среднестатистический избиратель должен был, по всем раскладам, обеспечить победу Ельцина в первом же туре. Обстановка в стране не предвещала проблем: на Кавказе был мир, цена на нефть росла, цена на водку снижалась, строительство дорог шло полным ходом, поголовье дураков во власти сокращалось.

Лидер коммунистов Геннадий Зюганов, главный соперник Бориса Ельцина, по всем опросам не набирал больше 18–20 процентов — даже если бы его красные агитаторы добросовестно обошли все дома в России, двор за двором и квартиру за квартирой. Явных трудностей с избранием Ельцина не предвиделось, так что Арбитман сначала даже не вошел в предвыборный штаб Ельцина, легкомысленно перепасовав эту синекуру приятелю А. Коржакова Олегу Сосковцу.

«Арбитман совершил просчет, когда на первом этапе позволил Коржакову и Сосковцу оттеснить себя от предвыборных дел, — укоризненно пишет М. Такер. — Если бы он взялся сразу, ему не пришлось бы потом исправлять чужие ошибки и проявлять чудеса ловкости, восстанавливая покачнувшийся status quo».

В оправдание Романа Ильича заметим лишь, что он нагружал себя сложными или трудоемкими заданиями — в то время как от команды Сосковца ни особой фантазии, ни большой активности вроде бы не требовалось; надо было лениво парировать нападки зюгановцев, и не более того. Коммунисты объявляли, будто президент стар и немощен — Ельцин перед телекамерами с улыбкой подтягивался на турнике и устраивал заплыв на Москве-реке. Коммунисты твердили, что президент вечно пьян и двух слов связать не может — Ельцин на встречах с избирателями легко расщелкивал заковыристые поговорки и навскидку выбивал в тире девять очков из десяти возможных. Коммунисты сообщали, что президент в упор ничего не смыслит в изящных искусствах — Ельцин, натасканный Ростроповичем, тут же вставал за дирижерский пульт и пусть несколько неуклюже, но без грубых ошибок управлялся с Московским симфоническим оркестром, исполнявшим зажигательный «Венгерский танец» Брамса…