Забытая история русской революции. От Александра I до Владимира Путина

Но и Генуя процветала недолго! Начиная с 1570-х в Средиземноморье появились корабли с купцами северных стран, которые не брезговали и пиратством да и в целом не отличались высокой нравственностью. Они набросились на готовые богатства Средиземноморья и захватили их, не гнушаясь никакими средствами. Они наводнили Средиземноморье дешевыми товарами, зачастую недоброкачественными, однако искусно имитировавшими отменные ткани, производившиеся на Юге. И они украшали свои подделки всемирно известным венецианским клеймом, чтобы продавать их под видом настоящих! А средиземноморская промышленность теряла и своих клиентов, и свою репутацию. (Сегодня нечто подобное делает Китай, наводнивший весь мир подделками, дешевыми и некачественными.)

Итак, победа Севера Европы, превращение его в центр мира-экономики не объясняется ни лучшим ведением дел, ни естественной игрой промышленной конкуренции, ни религиозной Реформацией. Политика победителей сводилась к тому, чтобы просто занять место прежних победителей, не останавливаясь при этом перед насилием. Эти методы использовались и в дальнейшем, ведь не секрет, что возвышение Америки есть результат Первой и Второй мировых войн. Кто-то воевал, а кто-то наживался на военных заказах.

В 1590–1610 годах произошло новое перемещение экономического центра европейской зоны – в Амстердам, который затем «держал марку» в течение почти полутора веков. Его долгое господство было связано с тем, что через него шли и товары Севера, и заморские пряности: корица, гвоздика и т. д. – из-за быстрого захвата им всех источников этих товаров на Дальнем Востоке. Почти монопольное положение позволяло ему практически в любых делах считаться лишь с собственными интересами, наплевав на интересы других.

Сегодня те, кто живет в центре мира-экономики, как и прежде, обладают всеми правами над другими. Они считают, что все, что они делают, морально. Но не дай Бог то же самое сделать другим! Их тут же накажут. Кто сильнее, тот и прав.

Вот основа западной цивилизации.[2]

Исследования Броделя опровергают популярное у нас мнение, основанное на утверждение Макса Вебера, что только Реформация стала причиной расцвета капитализма в странах Северной Европы. Нет, – к северным странам всего лишь перешло «место центра», которое до них было южнее. Норманны хотя бы изобрели дракар, прекрасный маневренный корабль, а голландцы ничего не изобрели ни в технике, ни в теории ведения дел. Амстердам просто копировал Венецию, как позже Лондон копировал Амстердам, а еще позже Нью-Йорк копировал Лондон.

Бродель отмечает, что во времена господства Амстердама «вторичную зону» составляла остальная часть активно живущей Европы, а именно страны Балтики и побережья Северного моря, Англия, земли Германии, расположенные в долинах Рейна и Эльбы, Франция, Португалия, Испания, Италия к северу от Рима. К периферии же в это время относились Шотландия, Ирландия, Скандинавия на севере; вся часть Европы, расположенная к востоку от линии Гамбург-Венеция; часть Италии, лежащая к югу от Рима (Неаполь, Сицилия), и наконец, по ту сторону Атлантического океана – вся европеизированная часть Америки, составляющая самую далекую периферию. За вычетом Канады и только что возникших английских колоний в Америке, весь Новый Свет целиком жил под знаком рабства. Также и вся восточноевропейская периферия, включая Польшу и лежавшие за ней земли, представляла собой зону закрепощения крестьян.

В XVIII веке ярмарка, место периодического обмена товарами, по объемам и значению уступила бирже, месту регулирования постоянного потока товаров. Деньги твердо приобрели «процентную составляющую», в силу чего началось всеобщее европейское экономическое ускорение. Амстердам специализировался на международных займах, к этим же играм подключились Женева, Генуя и Париж; деньги и кредиты все более свободно перемещались по Европе. Ярмарки стали убыточными: будучи созданы с целью активизации традиционных форм обмена товарами путем предоставления, кроме всего прочего, налоговых преимуществ, они утратили смысл своего существования в период свободных обменов и кредитов. Бродель показывает, что ярмарки продолжали удерживать позиции и даже переживали период расцвета лишь в отсталых областях с традиционной экономикой, в наибольшей степени на Балканах, в Польше, России, Новом Свете.

Между 1780 и 1815 годами центр переместился в Лондон.

Амстердам был последним городом-государством, центром мира-экономики. Новый центр, Лондон, – уже не город-государство, это столица большой страны. И вот вам значение географии! На сравнительно небольшой территории возникла развитая транспортная система: морские каботажные пути, что было и в Амстердаме, дополнились плотной сетью рек и каналов, а также был здесь многочисленный гужевой транспорт. Следствием этого стало быстрое формирование национального рынка, то есть товары внутри страны распространялись без таможен и пошлин. Наконец, Англия в 1707 году объединилась с Шотландией, а в 1801 году – с Ирландией, и емкость национального рынка подкрепилась мощью национального государства.

Островное положение помогло Англии отделиться от внешнего мира и не допустить вторжения в страну иностранного капитала. В 1558 году благодаря созданию прообраза Лондонской биржи Англия обезопасила экономическое давление Амстердама, а в 1597-м закрытие Стального двора и отмена привилегий его постояльцев положили конец влиянию ганзейцев. Против Амстердама был направлен первый Навигационный акт, изданный в Великобритании в 1651 году.

Начались англо-голландские войны.

В то время Амстердам все еще контролировал основную часть европейской торговли, однако теперь уже Англия имела средство давления на него: дело в том, что голландские парусные суда в силу господствующего направления ветров постоянно нуждались в заходах в английские порты. Именно этим объясняется та терпимость, с которой Голландия отнеслась к протекционистским мерам Англии; подобных мер она не потерпела бы со стороны никакой другой державы. И вот Англия сумела защитить свой национальный рынок и нарождающуюся промышленность лучше, чем любая другая страна Европы.

Экономическое господство Англии распространялось также на сферу политики и дипломатии. У нее хватало сил столетиями удерживать под своим влиянием весь остальной мир!

В 1929 году центром стал Нью-Йорк.

Как же, согласно Ф. Броделю, богател Запад? Главная причина – в рынке, но вовсе не в том, про который нам все время говорят наши плохо образованные реформаторы. Бродель очень убедительно показал, что есть два рынка.

Первый – это место обычного повседневного рыночного обмена, поставок хлеба или леса в ближайший город. Это торговля, которая носит регулярный, предсказуемый, рутинный характер и открыта как для крупных, так и для мелких торговцев. Здесь всякому заранее известна подноготная любой сделки и можно всегда прикинуть будущую прибыль.

Но представьте, например, что караван судов, груженных зерном, идет по стандартному маршруту из Данцига в Амстердам и хозяин груза вдруг узнает, что Средиземноморье поразил голод. Естественно, этот международный торговец тотчас заставит корабли свернуть с привычного курса, и зерно попадет в Ливорно и Геную, в три-четыре раза поднявшись в цене. Вот здесь и происходит переход первой формы экономики во вторую. Здесь и вылезает мурло «второго рынка» – по словам Ф. Броделя, «противорынка».

Основное его свойство – разрыв цепочки между производителем и потребителем. Здесь ПОСРЕДНИК держит монопольную цену. Он ведет неэквивалентные обмены, в которых конкуренция, наличие которой есть основной закон так называемой рыночной экономики, практически отсутствует. А вести эту посредническую торговлю могли только те, кто имел свободные наличные деньги, и это был их главный аргумент.

Торговля на дальние расстояния просто требует противорынка как необходимой гарантии от провала. Если вдруг размер прибыли от торговли с Антильскими островами уменьшится до скромных пределов, ничего страшного – в тот же момент торговля с Индией или Китаем обеспечит двойные барыши. И именно эта торговля была главным источником значительного накопления капиталов, тем более что громадные доходы от нее делили между собой всего несколько партнеров. Местная же торговля из-за большого количества участников не позволяла провести хоть какую концентрацию капиталов.

Надо отметить, что крупные торговцы очень рано перешагнули национальные границы, действуя заодно с чужестранными купцами. В их распоряжении была тысяча способов обратить игру в свою пользу: манипуляции с кредитом (то есть использование для своего обогащения чужих денег), ставка на хорошую монету против плохой и т. д. Они присваивали все, что в радиусе досягаемости оказывается достойным внимания – землю, недвижимость, ренту. Если они обладали монополией или просто достаточной властью, чтобы устранить конкурента, они это делали.

Наконец, эти люди перемещали капиталы. Уже в конце XIV века шло движении векселей между итальянскими городами и «горячими точками» европейского капитализма – Барселоной, Монпелье, Авиньоном, Парижем, Лондоном, Брюгге, – но все это были дела, чуждые для простых смертных и обычной человеческой экономики.

Проанализировав огромное количество документов, Фернан Бродель установил, что разделение труда, быстро возрастающее по мере развития рыночной экономики, затронуло все торговое сообщество – за исключением его верхушки, негоциантов. Вершина пирамиды не затронута, поскольку вплоть до XIX века эта купеческая элита не ограничивалась каким-либо одним родом деятельности, никогда не связывала себя одним направлением! В зависимости от обстоятельств владельцы крупнейших капиталов – то судовладельцы, то хозяева страховой конторы; заимодавцы и получатели ссуд; они – финансисты, банкиры или даже промышленники или аграрии.

И дело не в том, что так они стремились уменьшить риски. Нет, просто ни одна из доступных им отраслей не была достаточно емкой, чтобы дать желаемый доход. В погоне за бóльшей прибылью их капитал постоянно перемещался из одного сектора в другой.

И что же получается? Получается, что экономика Запада состоит из двух частей! Одна всем видна, а вторая скрыта от взгляда большинства, но как раз она и есть главный двигатель. Обычно так поступают фокусники или жулики: крутят перед носом простофили пустой рукой, а все манипуляции делают второй. Нам показывают приземленный, подчиненный конкурентной борьбе рынок, такой же, как и во всех других странах. А за кулисами остается мир высшего порядка, крайне сложный, стремящийся к господству, характерный именно для Западной Европы.

Этого не понял даже В. И. Ленин. В брошюре «Империализм, как высшая стадия капитализма» он отмечал, что: «Капитализм есть товарное производство на высшей ступени его развития; несколько десятков тысяч крупных предприятий являются всем, в то время как миллионы мелких – ничем». А оказывается, это качество было свойственно крупному капиталу изначально! И не несколько десятков тысяч, а считаное количество самых богатых определяют лицо мира.

Капитализм всегда был монополистическим, а товары и капиталы всегда перемещались одновременно, поскольку капиталы и кредиты всегда были самым надежным средством выхода на внешний рынок для его завоевания. Задолго до XX века вывоз капитала был повседневной реальностью!

Либералы полагают, что капитализм гибнет от государственной опеки, а на самом деле он торжествует лишь тогда, когда идентифицирует себя с государством, когда сам становится государством. Во время первой большой фазы его развития в городах-государствах Италии – Венеции, Генуе, Флоренции – власть принадлежала денежной элите. В Голландии XVII века регенты-аристократы управляли страной в интересах и даже по прямым указаниям дельцов, негоциантов и крупных финансистов. В Англии после революции 1688 года власть оказалась в ситуации, подобной голландской. Франция запаздывала более чем на век: только после июльской революции 1830 года буржуазия наконец надежно взяла власть в свои руки.

Вообще Франция, по мнению Броделя, была страной, менее благоприятной для капитализма, чем, скажем, Англия. Слишком большая территория для тогдашнего транспорта, слишком скромный доход на душу населения, затрудненные внутренние связи и, наконец, отсутствие полноценного центра. Хотя… Если разобраться, в ту пору было по меньшей мере две Франции: одна из них – морская держава, живая и гибкая, уже в XVIII веке полностью захваченная волной экономического подъема; другая – континентальная страна, приземленная, консервативная, «местечковая», не сознающая преимуществ международного капитализма. Но политическая власть принадлежала именно ей. Экономической столицей страны был не Париж, а Лион. Только после 1709 года Париж стал центром французского рынка, но отставание уже не позволило Франции выбиться в лидеры.

А теперь вспомним условия, в которых существовала Россия. У нее все эти отрицательные моменты были многократно увеличены. Легко сообразить, что она не имела никаких шансов, чтобы вступать в конкурентную борьбу с кем бы то ни было.

И кстати, мы тоже видим «две России»: к началу XIX века фасадом страны была столица, Санкт-Петербург, а все остальное – глухие задворки. Также мы видим здесь «два народа»: шикующую аристократическую верхушку и «простой народ», всю массу населения – дворян и крестьян, попов и ремесленников, солдат и купцов…

Теория «Русских горок»

По русской истории написано много книг. Они написаны с разных позиций – и с любовью к России и с ненавистью к ней. Практически все авторы отмечают тяжелую судьбу страны и ее народа. И действительно, если посмотреть, каков был доход на душу населения в не худший для России 1912 год, то мы увидим следующее. В США доход на душу – 720 рублей (в золотом исчислении), в Англии – 500, в Германии – 300, в Италии – 230, а в России всего 110. Более показательны данные о количестве хлеба, основного продукта питания для большинства жителей России (и вовсе не являющегося таковым для других стран). В Англии потреблялось 24 пуда на душу населения, в Германии 27 пудов, в США 62 пуда, а вот в России всего 21,6 пуда – включая в это количество и корм скоту.

Как же так получается?… Чем Россия не такая, как другие страны?… Возможно, кроме нас, нет в мире другой страны, озабоченной такими вопросами. Только у нас мнения о собственной истории, народе и власти не просто различны, а зачастую кардинально различны. Одни видят причины бед в злокозненных соседях, другие – в ленивом и никчемном народе, третьи – в неудачных правителях, четвертые – в излишне больших размерах, пятые… Если все «причины» просуммировать, то встанет вопрос: «А как же Россия еще до сих пор жива?»

Так какова она, Россия? В чем, на самом деле, ее особенности? Восток она или все-таки Запад?…

Прежде всего надо понять, что у места нашего проживания есть неустранимые недостатки – географическое положение и климат. Мы живем в таких условиях, в которых массово нигде больше не живут. У нас очень жаркое лето и очень холодная зима; по зимним температурам с нами может конкурировать разве что Монголия. Более половины территории страны находится севернее 60-й параллели северной широты, то есть в географической зоне, которая считается непригодной для «нормальной» жизни и деятельности людей.

В этой же зоне расположены Аляска (ни много ни мало 16 % территории США, но ее население составляет только 0,2 % населения этой страны), северные территории Канады (около 40 % всей площади страны, а их население – всего лишь 0,02 % ее населения), Гренландия и т. п. Эта половина нашей страны – чистый минус из нашей территории, а остальная тоже не рай земной. В итоге удобные для жизни места – Европейская часть да неширокая южная полоса Сибири, растянувшаяся на тысячи километров, что вело и ведет к огромным затратам на управление.

Когда начинаешь говорить об этом, сразу вспоминают Норвегию и Швецию: дескать, тоже северные страны! Однако благодаря мощному теплому морскому течению Гольфстрим, а также океаническому (а не континентальному, присущему России) характеру климата Скандинавии и, кстати, Великобритании, зимние температуры в южной Норвегии и Швеции в среднем на 15 °C выше, чем в находящихся на той же широте землях России, и снежный покров если изредка и бывает, то не дольше месяца, между тем как на той же широте в районе Ладоги-Новгорода снег лежит от 4 до 5,5 месяца. Стоит упомянуть, что в Кубанской степи, расположенной почти на 2000 км южнее Скандинавии, зимы все же продолжительнее и суровее, чем в южных частях Норвегии и Швеции.

Историкам пора задуматься о влиянии климата и географии на экономику и общественное устройство, а не спорить о пустом. Наш народ не хуже и не лучше любого другого – все люди, в конце концов, один биологический вид, – да вот только сподобились мы родиться там, где жить очень сложно, а в некоторых местах, говоря по правде, вообще нельзя. Мы не Восток и не Запад, мы – Север.

Самые населенные районы планеты, где обитает 70 % жителей Земли, занимают всего-навсего 7 % суши. Но это благодатнейшие места! А Россия, где живет всего лишь 2,5 % населения земного шара, разлеглась на 12 % суши! На первый взгляд, как это хорошо, сколько у нас еще свободных и богатых ресурсами территорий, есть где разгуляться предприимчивому человеку. Но это только на первый взгляд – разгуляться у нас довольно трудно, поскольку вся наша громадная страна расположена вокруг полюса холода Северного полушария Земли. Имеет ли смысл вести на полюсе спор, где восток, а где запад?

Только 1 % сельскохозяйственных угодий в России имеет оптимальное соотношение качества почвы, тепла и влаги, а в США – 66 %. Такие важнейшие города России, как Смоленск и Москва, Владимир, Нижний Новгород, Казань и Уфа, Челябинск, Омск и Новосибирск, Красноярск и многие другие, расположены примерно на 55-й параллели, а в Западной Европе севернее этой параллели лежит, помимо скандинавских стран, одна только Шотландия, так же «утепляемая» Гольфстримом. Что же касается США, вся их территория (кроме почти безлюдной Аляски) расположена южнее 50-го градуса, между тем как даже южный центр Руси, Киев, находится севернее этого градуса. У нас территории южнее 50-й параллели составляют всего лишь 3,4 % ее пространства, и живет там меньше 15 % нашего населения.

Для половины нашей территории (севернее линии Петербург-Вятка-Ханты-Мансийск-Магадан) ни о каком сельском хозяйстве, кроме оленеводства и мелких огородов, говорить не приходится. В нашей средней полосе сельхозработы идут с мая по октябрь, а, например, во Франции фактически круглый год. Урожай у русских бывал на нечерноземной почве сам-2 или сам-3, а в Западной Европе еще в XVIII веке сам-12. Поэтому французский крестьянин мог себе позволить быть единоличником-фермером и неплохо жил, и еды хватало на содержание ремесленников и постройку каменных соборов, а русские испокон веков кучковались в общины, ибо только взаимопомощь в труде позволяла как-то выкрутиться, а старики только и выживали, что с помощью «обчества». Ремесленников были считаные единицы, все необходимое крестьянин делал сам. Это, между прочим, важнейший фактор для формирования культуры и характера нации.

Вот вам и избыток земли, про который нам прожужжали все уши. Бóльшая часть нашей территории просто непригодна для жизни!

Коммуникации были недостаточными, так как страна очень большая и, при редкости населения, на каждого жителя страны требовалось большее количество километров дорог, чтобы иметь такую же свободу перемещения, как и в основных странах мира. Вдобавок в отличие от Запада в России необходимо в продолжение более половины года интенсивно отапливать жилища и производственные помещения, что подразумевает очень весомые затраты труда и энергии.

В истории создания высокоразвитой цивилизации Запада громадную роль играл водный, морской и речной транспорт, который, во-первых, во много раз дешевле сухопутного, а во-вторых, способен перевозить гораздо более тяжелые грузы. То есть доставка оказывается в разы дешевле, и при прочих равных торговля дает западному торговцу более высокую прибыль, чем российскому, а производитель, соответственно, выдает на рынок более конкурентоспособный товар.

Тот факт, что страны Запада окружены незамерзающими морями и пронизаны реками, которые или вообще не замерзают, или покрываются льдом на очень краткое время, во многом определил беспрецедентный экономический и политический динамизм этих стран. Разумеется, и в России водные пути имели огромное значение, но здесь они действовали в среднем только в течение половины года.

В тех условиях, в которых оказался русский крестьянин, он мог прокормить только себя. Но приходилось отдавать часть продукта на содержание государства – налогов было много, зачастую весьма изощренных. И государевы люди – дворяне тоже кормились трудами крестьян, даже после того, как в 1760-м получили «вольную».

Отсюда проистекает не только бедность народа, но и громадность территории России. Ведь если прибавочный продукт страны меньше, чем дает хозяйство стран-соперниц, то, чтобы выдержать в геополитическом противостоянии, надо было собирать налог с бóльшей территории. И это следствие не молодости России по сравнению с другими странами Запада, и не «имперских амбиций», как пытаются объяснить целые отряды историков, а результат того, что мы постоянно живем в худших по сравнению практически со всеми природных условиях. И нам постоянно приходится тратить часть труда, чтобы это неравенство скомпенсировать. Даже затрачивая одинаковый с Западом труд, мы на развитие имеем меньше ресурса. Вот она, причина нашего отставания, бедности, нашей кажущейся излишней величины.

И при этом истории нашей государственности более тысячи лет. Такую историю имеют далеко не все европейские страны, не говоря уже о США!

Итак, из-за климата у нас чуть ли не в два раза меньше период работы на сельхозугодьях, чем на Западе. Неурожайным является практически каждый четвертый год. Дополнительные затраты на спасение себя и скотины от зимних холодов, большой период содержания скота без подножного корма – то есть приходится тратить труд, чтобы заготовить корм на всю зиму, а также и дрова. Большие «транспортные плечи». Но эти факторы действовали постоянно, все время накапливаясь, ведь наш климат – явление долгосрочное, он был таким на протяжении тысячелетий!

Мы видим, что ВЕКАМИ на развитие оставалось очень мало ресурса, существенно меньше, чем на Западе, да к тому же страны Запада, пытаясь превратить Россию в свою периферию, отсекали ее от внешних рынков. Но мы также видим (с этим не поспорит ни один историк), что на протяжении всей истории Россия не только стояла вровень с другими, самыми передовыми в техническом смысле странами, но зачастую и превосходила их. Хотя, исходя из объективных данных, мы давно должны были безвозвратно отстать от всего мира по всем статьям. И об этом превосходстве можно судить уверенно, ведь если благосостояние народов сравнивать трудно, то уровень развития государств сравнивать можно, например, по результатам войн. Для победы, помимо храбрости солдат, высокого боевого духа и наличия образованных полководцев, нужно иметь вполне конкретную технологическую и экономическую базу. То, что Россия существует и сегодня, означает, что в столкновениях с внешним противником она обычно оказывалась на уровне, превосходящем уровень этого противника.

Если читать учебник военной истории России – ну, просто чудо какое-то. Могучая, непобедимая страна. Возьмешь другие книжки – тупая власть, ленивые люди, «тюрьма народов». Схватишься за публикации последних двух десятилетий и ничего не найдешь, кроме сообщений о постоянной деградации России, которую только и можно преодолеть, если внедрить у себя модель развития тех самых, многократно битых нами стран.

Загадка? Загадка. В. О. Ключевский первым, занимаясь историей, отметил эту особенность России, но не сделал никаких выводов. После него на протяжении более чем ста лет был известен и даже описан феномен самой холодной населенной части планеты, но это знание оставалось невостребованным: оно воспринималось как экзотика, и не прилагалось к социально-экономической сфере.

В 2000 году А. П. Паршев в своей книге «Почему Россия не Америка» показал зависимость социально-экономических параметров России от ее геоклиматических условий. Приведенные им фактические материалы объяснили, что именно из-за климата столь высоки издержки производства в нашей стране. Но объяснить: как же так получилось, что Россия не только стояла вровень с ведущими державами планеты, но зачастую и превосходила их? – он не смог. Чтобы ответить на этот вопрос, чтобы определить парадигму развития России, надо было рассмотреть весь комплекс в целом: география, климат, экономика, общество, власть, история.

Мы сделали эту работу и предлагаем вам наши выводы.

В отличие от всех остальных регионов Земли общество и экономика России имеют скачкообразный путь развития, движение «рывками». В силу описанных выше причин Россия, развиваясь «нормально», как все, по уровню экономики и жизни населения быстро отстает от других стран. Когда отставание становится нестерпимым, происходит рывок, и через напряжение всех сил и потерю жизни значительной части населения страна достигает могущества.

Долго в таких условиях жить нельзя, наступает период релаксации, или отдыха. Россия начинает жить, как все, и снова отстает. Это – наше нормальное состояние, поскольку такая особенность была у нас всегда. В какой-то момент, видя слабость России, соседние страны начинают претендовать на ее земли. Наше стандартное решение: очередной мобилизационный этап и рывок. И опять этот период заканчивается – он и не может быть долговременным, потому что такое напряжение всех сил погубило бы страну и без внешнего воздействия.

Нельзя сказать, что этого не знали раньше. Знали. Но, не обращая внимания на принципиально меньшее производство продукта в нашей стране, давали «обратное» объяснение. Считалось, что Россия такая же, как все: она из-за «имперских амбиций» достигает успехов, но, победив кого-нибудь, немедленно впадает в кризис.

А между тем нормальное наше состояние – как раз экономическое отставание от соседей. Естественно, наши добрые соседи никогда не упускали этого момента и осуществляли довольно успешные действия, чтобы политически закрепить свое явное экономическое превосходство. Перед нами вставал выбор: смириться и со временем исчезнуть как единое государство, став чьей-то периферией, либо, наоборот, сплотиться и даже присоединить новые земли и оказать сопротивление. Причем разные слои населения видели свое участие в формировании победы по-разному. Верхи, если они интеллектуально и нравственно соответствовали насущной задаче (что, в общем, было редкостью), вводили в стране режим, который можно назвать мобилизационной экономикой. Низы, понимая ситуацию, шли, практически добровольно, на уменьшение своего благосостояния.

В результате упорной умственной и производственной работы, как правило, с низкой оплатой труда или даже без таковой, появлялись и внедрялись новые технологии. Но какие? Естественно, те, которые имели отношение к военному делу. Военное же развитие имеет ту особенность, что оно включает в себя все самые передовое и к тому же требует повышения уровня смежных отраслей, обеспечивающих успех отраслей главных (тех, которые объединяют сейчас аббревиатурой ВПК). На военные разработки обычно денег не жалели, а потому именно там появлялись новые точки роста для всей экономики, да и не только экономики. Война, как известно, грозит людям телесными повреждениями, и развивается медицина. Становится востребованной вообще всякая наука, а наука тянет за собой образование.

В итоге в стране появлялась новая, модернизированная армия.

Ясно, что такой рывок каждый раз требовал очень больших сил общества. Накопление сил шло не просто в ущерб некоторому дополнительному потреблению, а жизненно необходимому потреблению. Но процесс накопления не проходил даром для общества, со временем и оно получало средства для увеличения производительности труда. Однако не будем забывать, что мы в результате рывка лишь догоняли некий средний мировой уровень. И когда после достижения своего перевеса в геополитической ситуации переходили к обычной, а не мобилизационной экономике, опять начиналось отставание, через некоторое время оно достигало критического значения, и все повторялось вновь. Во время рывка рождались былины о русских чудо-богатырях; периоды релаксации приносили другие песни: де, русские ленивы, тупы, на печи лежат.

Такие «русские горки» возвысили армию – создание сильной армии было важнейшей задачей властей, ее приоритет перед другими сословиями всегда признавался безоговорочно. А задачи технологий, соответственно, всегда превалировали над социальными.

Рывков разной амплитуды было немало, но значимых среди них три: цикл Ивана Грозного (переход к единому русскому государству), цикл Петра Первого (переход к империи) и цикл Иосифа Сталина (переход в индустриальное общество). Интересно, что каждый из них проводил полную модернизацию армии.

Очевидно, что во всем обозримом прошлом рывки происходили стихийно и вожди наши просто следовали необходимости. Если бы власти и народ отдавали себе отчет в истинных причинах событий, может быть, жертв было бы меньше.

Мобилизационная экономика диктует власти вполне конкретные задачи. Можно дать некоторый общий сценарий развития событий:

1. Исходно низкая норма внутренних накоплений. Это не злой умысел, а объективная реальность, ибо это и есть наше стационарное состояние.

2. Правящая элита, помня о прошлых подобных случаях напряжения всех сил, не рискует вводить режим мобилизационной экономики и продолжает пользоваться ресурсами, накопленными после последнего рывка, но не всегда эффективно. Кроме того, контакт с Европой показывает властителям неудовлетворительность их собственного состояния с точки зрения бытового комфорта. Не понимая истинных причин этого отставания, вожди предпринимают попытки улучшить свое, а также общее положение за счет копирования зарубежных порядков. Им помогают своя интеллектуальная элита и иностранные советники, что только ухудшает общее экономическое положение, углубляя кризис.

3. Появление внешнего вызова в виде закрепления экономического отставания страны через ее политическое поражение. Это является сигналом к началу перехода к мобилизационному режиму функционирования экономики. Как правило, такой переход требует появления новых идей, самых передовых на этот момент в мире, а также новых людей в руководстве, способных к новому режиму функционирования страны. (Возврат после мобилизационного режима к стационарному также требует смены элиты.)

4. В результате напряжения всех сил удается преодолеть внешний кризис, а после этого у народа пропадает побудительная причина поддерживать предыдущий режим функционирования. Народ вообще склонен вспоминать вождей, выполнивших труднейшую работу по спасению страны, как ужасных тиранов.

Далее все повторяется.

К сожалению, у нас бездарная элита. И всегда она была такой. Это редкость, чтобы люди, близкие к тому, что сейчас называется «финансовые потоки» и «административный ресурс», оказались на уровне тех требований, которые предъявляли России внешние условия.

Элита России

Элита – это меньшинство, которое владеет практически всем, во всяком случае, в России.[3] До 1917 года о роскошестве русских туристов за границей ходили легенды; иностранцы, глядя на них, считали Россию страной, в которой реки из шампанского текут в берегах из паюсной икры. Сейчас можно услышать еще более удивительные истории о наших «новых русских» за границей. Хотя они вроде бы русские, но, как правило, совершенно своей страны не знают да и не считают ее своей. Присваивая себе огромную часть богатств, сравнивают жизнь в России, по сути, ограбленной ими, с Западом и объявляют, что Россия – ужасная страна с ужасным народом…

Рассмотрим этот вопрос подробнее, пользуясь методом Кулона, о котором мы вспоминали в первой главе, то есть с достаточной точностью, но без излишних подробностей.

Обычно любое, в том числе человеческое сообщество находится в некой среде. Для того что бы в ней существовать, оно должно сохранять прошлую информацию (опыт) существования в ней и одновременно уметь перестраиваться по мере изменения среды. А это значит, что сообщество для сохранения устойчивости должно уметь, с одной стороны, сохранять накопленную в прошлом полезную для своего развития информацию, а с другой – уметь понимать сигналы, идущие от среды, о том, в каком направлении нужно меняться.

Иначе говоря, в процессе эволюции общество должно быть одновременно инерционным и чутким к изменениям.

Эту задачу можно решить так, как оно сделано в биологии, – через двуполость, когда исходная система разделена на две связанные подсистемы – консервативную и оперативную. Первая (женская) отвечает за сохранение имеющейся информации, а вторая (мужская) – за приобретение новой, и вся эта информация, и новая, и старая, передается потомкам с генами. То есть потомство получает от родителей два разных типа информации: первую – генетическую, идущую от поколения к поколению, от прошлого к настоящему, дает мать (женщины в целом консервативнее), вторую – информацию от среды, из настоящего в будущее, дает отец (мужчины в целом адаптивнее).

Такое решение делает всю систему устойчивой, а элементарной эволюционирующей единицей оказывается не отдельная особь, а популяция в целом.

Так вот, перед социальными системами стоят те же задачи, что и перед любой информационной системой, и мы можем легко проследить здесь действие эволюционных законов. Например, сельское население – наиболее консервативный элемент общества; крестьяне «отвечают» за память из прошлого в будущее. (Если крестьян свести на нет, их место займут другие – те, кто производит основной продукт страны, кто позволяет ей выживать.) А новая информация поступает в систему через элиту, которая «руководит» движением из настоящего в будущее.

Без элиты никак нельзя. Если мы в полемических целях и ругаем ее за жадность и непоследовательность, то все же понимаем, что без нее никакое развитие невозможно. Проблема с русской элитой в том, что ее надо уметь «держать в кулаке». Даже, простите за намек, «в ежовых рукавицах». Оставаясь без узды, она мгновенно начинает переводить ресурс страны на свое собственное содержание, а задач, возложенных на нее эволюцией, не решает.

Политолог А. Дугин отмечает любопытную социологическую закономерность: все крупные народные бунты и восстания, попавшие в летописи, происходили, как правило, в период ослабления центральной государственной власти – либо из-за борьбы властных аристократических группировок друг с другом, либо из-за столкновения различных идеологических течений. Практически нет ни одной революции, ни одного политического переворота или восстания (формально «народного»), за которыми не стояли бы представители элиты. А если вождь народного восстания сам происходит из низов, он, как правило, вооружается мифом о своем избранничестве, часто – о царском происхождении (например, донской казак Емельян Пугачев, поднявший в августе 1773 года восстание яицких казаков, выступал под именем императора Петра III).

С другой стороны, жизнь народа остается «за кадром», хотя количественно он в большинстве. Занимаясь историей, этот перекос обязательно надо учитывать. Народ, именуя его массами, упоминают (особенно марксистские историки), но он всегда и во всех описаниях выступает как фон, поддерживающий элитарного героя; в крайнем случае, массы выдвигают героя из своей толщи. Это можно понять, поскольку народ – масса консервативная, косная, сама себя массой не осознающая. Однако даже если каждый представитель «толпы» воспринимает массу себе подобных как некое продолжение элиты, на деле эта элита есть продолжение народа со своими специфическими функциями. Элита, оставшаяся без народа (пример: дворянская эмиграция после 1917 года), немедленно перестает быть таковой, сливаясь с массой.

Короче, история и как летописание, и как наука концентрирует свое внимание на элите. «История элит, ее диалектика, ее исторический выбор, ее эволюция или инволюция была синонимом истории народов, государств, культур, обществ», – пишет А. Дугин. А происходит это оттого, что именно на уровне элит проявляются основные трения, которые приводят к общественным катаклизмам. Но нам не раз уже приходилось пояснять,[4] что причина катаклизмов – не в деятельности людей, а в неравновесности динамических систем в периоды хаотизации, – в системах же основную часть составляют массы.

Характерно, что те исторические школы и направления, которые видят в качестве основных двигателей истории материально-хозяйственные факторы, связанные с массами, пренебрегают изучением элитного фактора. Такой подход характерен не только для марксистов, но и для либералов, видящих в деятельности элит лишь прикрытие для перераспределения материальных благ.

А вот Никколо Макиавелли в свое время предложил вынести за скобки содержательную сторону политического процесса, сосредоточив основное внимание на описании технологии удержания власти, то есть на деятельности элит. Как бы продолжая его подход, в конце XIX – начале XX века возникла целая философская школа, которая, изучая политический процесс, выносила за скобки морально-ценностную риторику современных политических партий и движений – как либеральных, так и консервативных или социалистических. Один из крупнейших представителей этого направления, итальянец Гаэтано Моска, разработал теорию «политического класса».

Он исходил из идеи, что человеческое общество, по сути, не меняется, несмотря на смену идеологических и социальных декораций. За разговорами о прогрессе, демократии, развитии и свободе, считал он, стоит неизменная и довольно эгоистическая человеческая природа. Следовательно, все аргументы либерал-демократии относительно превосходства современных идей и политических институтов являются «бессодержательной пропагандой», служащей лишь прикрытием и оправданием для новых социальных элит. Моска называл современную демократию «плутодемократией», то есть «властью богатого, состоятельного народа». Такой подход подчеркивал специфику современных политических элит, напрямую связанных с финансовой и имущественной элитами.

Моска предложил гипотезу: властная структура общества и в древности, и в современности остается принципиально одинаковой. В любом обществе есть правящий политический класс – класс не в марксистском понимании, а именно то, что мы понимаем под элитой. Этот класс, с его точки зрения, обладает постоянными признаками и в эпоху кастового общества, и в обществе сословном и классовом, остается таковым при социализме и гипотетическом коммунистическом строе. Задача элиты проста: властвовать, сохранять власть и бороться против тех, кто бросает ей вызов. Других задач у нее нет, только собственное выживание, считает Моска.

Сходную теорию разработал Вильфредо Парето. Этот социолог, экономист, политолог, философ политики развил «теорию ротации элит». По его мнению, в обществе существует постоянный баланс элит, тяготеющий к равновесию. С одной стороны, существует «правящая элита»; на противоположном полюсе пребывает «потенциальная элита», или «контрэлита», которая может и хочет стать правящей, но пока таковой не является. Он ввел также понятие «антиэлита», означающее антисоциальные (криминальные) элементы, принципиально противящиеся любой социальной организации и противостоящие любой элите. Еще в его учении существует «неэлита», то есть массы, социальный тип, неспособный превратиться в элиту ни при каких обстоятельствах, но в целом принимающий законы политической организации, устанавливаемый элитами.

И так – во всех типах обществ. Рассматривая «элитную проблему», Парето, как и Моска, не делал качественных различий между обществами кастовыми, сословными и классовыми.

В самом деле. В сословном обществе есть теоретическая возможность перехода из одного сословия в другое, а при кастовом устройстве перейти из одной касты в другую невозможно ни при каких обстоятельствах. Однако переходы из сословия в сословие всегда имели единичный характер, зато внутри сословий, как и внутри каждой из каст, была своя иерархия, и человек мог проявить свои индивидуальные способности, передвигаясь по этой лестнице. Высшая элита оставалась недоступной для масс. Так же получилось в классовом обществе: здесь элиту формирует класс эксплуататоров (клир, земельная аристократия, буржуазия); массы опять остаются «при своем интересе».

Социалистические теории всех оттенков предполагали возможность после захвата власти пролетарским классом и уничтожения буржуазии как класса ликвидировать политическую иерархию, создав «массовое общество», где элита вообще отсутствовала бы. В реальной же исторической практике коммунистическая партия, которая выступала в роли авангарда пролетарского класса и, соответственно, инструмента перехода к бесклассовому обществу, сама почти всегда выдвигала из своих рядов «номенклатуру», социально-политическую элиту.

Номенклатура на словах отрицала свои отличия от масс, но на практике стремилась эти отличия подчеркивать. К примеру, в маоистском Китае следование догме достигало крайнего предела и даже была введена единая для всех форма одежды, а начальники без труда нашли способ отмечать свой статус – количеством авторучек. Чем больше авторучек в кармане, тем выше ранг начальника. И в Китае, и в СССР подбор элиты и ее продвижение осуществлялись элитой же, с учетом прежде всего ее, как «правящего класса», интересов.

В СССР в конце 1980-х, когда ресурсная база страны сократилась, партийная элита затеяла перемену идеологии. Дело в том, что, придерживаясь старой идеологии – идеологии масс, она была бы вынуждена снизить благосостояние своих членов в пользу народа, а сменив ее – получить возможность улучшать свое благосостояние за счет масс. Это показывает нам: партноменклатура действовала как обычная элита, независимо от партийных установок, и в итоге реформы социализма в капитализм практически вся сохранилась, но уже не в статусном состоянии, а в классовом.

Царь, элита и народ

Всякое человеческое сообщество, начиная с первобытного, распределяет внутри себя, то есть между своими членами, разнообразные функции, выполнение которых необходимо для его, сообщества, выживания. Постепенно возникают четкие общественные структуры: властные, производственные, финансовые, оборонительные, научные, бытовые, транспортные и много еще какие, и в каждой из структур найдется своя элита. Любая структура желает существовать как можно дольше и лучше; каждая хотела бы перетягивать на себя общие ресурсы, но некоторым (военным, властным или финансовым) делать это легко, а некоторым трудно. Между тем для жизни сообщества нужны они все!

Кто синхронизирует интересы всех структур?

Государство.

Но ведь и оно само состоит из живых людей со своими интересами, и внутри него могут возникать свои «подструктуры»! Значит, «кто-то там, наверху» должен уметь выбрать путь страны, расставить приоритеты, контролировать исполнителей. И оценивать деятельность высшей власти можно и нужно не по заявлениям и призывам, а лишь по тому, насколько в результате ее действий страна двигалась в выбранном направлении. Скажем, при Екатерине II «гром победы, раздавайся» гремело во всех залах, а когда сменивший ее Павел провел ревизию, оказалось, что флот вооружен пушками, отлитыми еще при Петре Великом. Сколько было призывов, праздников и орденов при Брежневе! Результат? Стагнация…

Анализируя исторический процесс, следует прежде всего учитывать, как выстроена высшей властью иерархия целей государства.