Утраченный портрет

Кайзерлинг /вскакивает/. Иммануил! Вы заходите чересчур далеко! Умоляю вас, остановитесь! Вы – у «самого края»!

Кант /почти весело/. А почему бы… не заглянуть через край?

Свет меркнет, а когда зажигается снова, на сцене – сводчатый кабинет ректора Коллегии Фридриха придворного проповедника Щульца. Прямо – входная дверь. Слева за конторкой с бумагами – сам придворный проповедник – невысокий подвижный прелат с непроницаемым выражением на лице. Из правой кулисы со стульями в руках появляются Янус и Дионис.

Янус /ворчит/. Куда ты меня притащил?

Дионис. Хочу кое-что показать.

Янус. Все чего-то мудришь! Вы, с Кантом, случайно, не сговорились морочить мне голову? Ты такой же заумный как он… /Пауза./ Но за что я тебя уважаю: послушаешь твои речи, и чувствуешь себя человеком… рядом с любым инородцем! /Подозрительно/. Где мы? /Принюхивается./ Тянет тухлятиной!

Дионис. Это несет проповедниками.

Янус. Что мы здесь потеряли?

Дионис. Помнишь, я говорил про «магию обстоятельств»…

Янус. Ну?

Дионис. Ты должен это увидеть своими глазами! /Слышится стук в дверь./ Спектакль начинается! /Снова – стук в дверь./

Щульц. Войдите!

Дионис. Рассаживаемся. /В правой части сцены Янус и Дионис устраиваются на стульях, которые принесли с собой./ Внимание!

Открывается дверь. Входит Кант.

Кант. Господин придворный проповедник, вы велели зайти?

Щульц /смиренно/. Просил… Я смею вас только просить… /Задумчиво ходит по кабинету./ Иммануил! Как давно я не звал вас по имени! Позволите мне вас по-прежнему так называть?

Кант. Не вижу в этом нужды.

Щульц. Да… Вы совсем не похожи на смиренного отрока, которого я однажды привел в стены вверенной мне Коллегии Фридриха… Все годы учебы вас отличало отменное прилежание. Вы были выше всяких похвал. И я хорошо это помню…

Кант. Надеюсь, я приглашен не ради приятных воспоминаний.

Щульц /задумчиво/. Отчасти и ради них… Иммануил… Простите, – «господин Кант». Ходят слухи, вы готовитесь к браку, и невеста, хвала Небесам, – из благочестивой семьи…

Янус. Фу ты – ну ты!

Дионис /укоризненно/. Янус! /Прижимает палец к губам./ Тс-с!

Кант. Что касается брака, то вас, господин проповедник, ввели в заблуждение.

Щульц. Вы, однако, – давно уж не мальчик, и естество, полагаю, взыскует свое. Сей шаг, на мой взгляд, был бы вполне разумным…

Кант. Не будь он столь опрометчив. И вы это знаете.

Щульц. Знаю, вы шли с предложением… Так ведь? И, вдруг, передумали…

Кант. Вы тут при чем?

Щульц. Пусть вас не смущает моя озабоченность… Я здесь вижу свой долг.

Янус /капризно/. Дионис, они скоро начнут целоваться!

Дионис. Янус, будь добр, не мешай «развиваться событиям»!

Щульц. Помню ваших смиренных родителей, несших безропотно крест бренной жизни. Будь они живы, – наверняка разделили бы мое беспокойство. Ну куда же это годится: лучший питомец Коллегии Фридриха, гордость Университета, вынужден довольствоваться местом помощника библиотекаря тогда, как его менее прилежные сокурсники уже давно ходят в профессорах, считаются важными господами и почтенными отцами семейств! Как огорчилась бы ваша матушка, знай, что вы до сих пор одиноки!

Кант. Оставьте маму в покое! Слезливость – не в ее духе.

Щульц. Действительно, тут вы – весь в мать. По какой же, однако, причине отринуто вами семейное счастье? Впрочем, если вам неприятно, можете не отвечать.

Янус /одобрительно/. Настырный старик!

Кант. Я отвечу. В наше время слишком многое нужно поставить на карту ради «семейного счастья».

Щульц. Темны ваши помыслы, господин Кант. Чего же вы вдруг убоялись: греха, плотской скверны, людского злоречья?

Кант. Единственное, чего я боюсь – изменить себе.

Щульц /похихикивая/. Не смешите! Коль муж в миру изменяет, так не себе, прости, Господи!

Янус /одобрительно/. У-у! Греховодник!

Дионис. Не дергайся, Янус. «Обстоятельству», как всякому плоду, нужно созреть.

Щульц. Иное дело: по силам ли обеспечить семью? Это можно понять… Известно ли вам, что на кафедре метафизики появилась вакансия? А министерство на этой неделе прислало бумагу… Им хотелось бы знать мое мнение о кандидатах на должность профессора… Ну так я, грешным делом, имел в виду… вас.

Янус. Это как понимать, Дионис?

Щульц. Может быть, я напрасно пекусь? Отвечает ли, это вашим чаяниям, господин магистр?

Кант /севшим голосом/. Отвечает…

Янус. Еще бы!

Дионис /cрывается с места и, возбужденно потирая руки, мечется по авансцене/. Терпение, Янус! «Поворот обстоятельств» требует нечеловеческой воли! Ты будешь свидетелем: стоит мне хлопнуть в ладоши, – и все повернется… Внимание! /Поднимает над головой готовые для хлопка руки./

Щульц. Так не будем же зря терять времени и составим рекомендацию… /Подходит к конторке./

Дионис /делает хлопок над головой/. Ап!

Щульц. Да… и вот еще что… Я обязан задать вам вопрос… Пустая формальность. Ответьте мне, господин Кант, положа руку на сердце: «Боитесь ли вы Бога»?

Кант. Боюсь. Как же иначе?

Щульц. Действительно, – «как же иначе»… Однако, пробуя вникнуть в суть той книжонки… которую вы собирались издать, я смог убедиться, набравшийся хитрых премудростей сын кенигсбергского шорника, – далеко уже не тот мальчик, которого я когда-то учил.

Кант. Однако немалая доля этих «премудростей», господин проповедник, исходила от вас.

Щульц. Моя область – «Мудрость Всевышнего»! «Божественную гармонию и целесообразность сотворенного мира человечеству предстоит постигать до второго пришествия.» – вот чему я учил!

Кант. Видно… плохо учили.

Щульц. Что такое!?

Кант. Ваши доводы не выдерживают элементарных исследований.

Щульц. Диавольская самоуверенность!

Кант. «Целесообразность» вытекает из закономерности…

Щульц. К силам благим взываю! Господин Кант, я вижу, вам не дают покоя лавры Вольфа и Лейбница.

Кант. С какой стати мы должны следовать авторитетам имен?

Щульц. Чтобы не впасть в святотатство!

Кант. Когда работали эти мужи! И сколько с тех пор нам открылось!

Щульц. «Открылось»?! О, козни ада! С сомнений в достоинствах тех, кто, во славу Творца, были нашими учителями и начинается ересь! Порядок систем во Вселенной замыслен самим Проведением. Даже бессмертный Ньютон в конце жизни пришел к этой мысли!

Кант. А мы начинаем с того, на чем он остановился: докажем, что Божий перст не годится для объяснения мира… Я глубоко уважаю ВЕРУ, но Религии незачем ставить границы науке… Простите меня, это вздор объяснять загадки природы, игрою воображения Господа! Он дал нам мозги не затем, чтобы дать им отсохнуть.

Дионис /ударяет в ладоши над головой/. И еще поворот! Ап!

Щульц. Ну хорошо, господин магистр. Допустим, вы правы. Допустим… Неужто вы собираетесь открывать глаза миру из нашей глуши?! Коль провинция набирается смелости что-то сказать… всякий раз, в этом слышится голос невежества, не сумевшего разобраться в тонкостях знаний, добытых в научных столицах. Периферии предписывается лишь внимать общепризнанным гениям, дабы не заслужить порицания сверху.

Янус /торжествующе злорадно/. Вот так вот!

Кант. А я не считаю наш город провинциальным. На мой взгляд, тут есть все, что нужно для знаний…

Щульц. Это на взгляд человека, который ни разу не покидал Кенигсберг и привык судить обо всем лишь по книгам.

Кант. Но гениальный Коперник творил не в Парижской Сорбонне, не в Галле и даже не в Кембридже!

Щульц. Вы осмеливаетесь себя ставить рядом с бессмертным аббатом, открывшим божественное строение неба!? Какая диавольская гордыня! Книги вас отвратили от Мудрости Божьей! Излишние знания отравляют наш дух, как излишняя пища – кишечник!

Янус. Все ясно, у старика – несварение…

Дионис. Янус, помалкивай! Мы тут – лишь зрители.

Щульц. Я спросил вас: «Боитесь ли Бога?». И услышал: «Боюсь»… Еще крошкой вы посещали мои воскресные проповеди… Так неужто они не оставили в детской душе никакого следа?!

Кант. Оставили… Я только не сразу постиг их истинный смысл.

Щульц /с сомнением/. А теперь, наконец-то, постигли?

Кант. Нелепо, когда ребенку, едва вступившему в мир, начинают внушать представление о мире ином? «Боитесь ли Бога»… О, я не забыл ваших проповедей! И осмелюсь сказать, «ваша область» – не мудрость Творца, как вам хочется это представить… Нет! Ваш «предмет», господин проповедник… – «Страх Божий»! Вам нужен мой страх, как и то, чтобы я был униженным провинциалом: внушая униженному, можно не утруждать себя логикой. Страх перед Богом – хуже, чем страх перед смертью! Если же у меня есть семья, то это еще и ужас при мысли, что ей предстоит нищета и позор от того, лишь, что в слове моем, вдруг, кому-то послышится ересь!

Щульц. Вздор! Хвала Провидению, мы живем в просвещенное время! Костры инквизиции канули в Лету!

Кант /постепенно возвышая голос/. Действительно, нас перестали поджаривать. Но остались другие возможности: высылки, штрафы, отставки, цензура! Можно травить, науськивая невежд и любителей позубоскалить, обливать грязью, унижать, доводить до безумия, до сердечного приступа! Человека можно упрятать по злому доносу, прикончить из-за угла, ибо страх надо чем-то питать… Поэтому я не в праве связать себя дополнительным страхом за судьбы близких людей. И когда вопрошают, боюсь ли я Бога, – отвечаю: «Боюсь»! «Боюсь», и ладно, что – лишь за себя. Сознание этого придает хоть какую-то смелость!

Щульц. Восхвалим Всевышнего, что у нас – просвещенный монарх. Вспомните, что сказал наш король: «Рассуждайте сколько угодно и как вам угодно, но… слушайтесь»! Только «слушайтесь»! – обращается он к возлюбленным подданным.

Кант. Но монаршее «слушайтесь» означает лишь – «повинуйтесь». Это сказать себе может позволить всякий правитель, обладающий «кулаком усмирения».

Щульц. Увы, я догадывался о ваших пагубных взглядах… Надеюсь, теперь вас не удивит, что «бумагу из министерства», по поводу должности, мне пришлось выдумать, дабы узнать, сохранилась ли в вашей душе хоть крупица привитой родителями богобоязни?

Кант. Родители, господин проповедник, никогда мне не «прививали» «боязни» – только любовь… к Богу и Человеку!

Янус. Дионис! А ну, заверни!

Дионис /вновь ударяет над головою в ладоши/. Ап!

Щульц /повторяет с иронией/. «К Богу и Человеку»!? Тогда откуда – эта гордыня, что звучит даже в ваших прошениях на высочайшее имя… Только не делайте большие глаза. Вы ведь не станете отрицать, господин магистр, что осмелились обращаться с прошениями через мою голову? Так ведь? Ну и чего вы достигли? Привыкнув быть первым во всем, что требует резвости слов, решили, что преуспеете и в злокозненной лести… но просчитались! Да и как же иначе? Послушайте, вот образец ваших суетных поползновений! /Взяв с конторки листок, читает./ «Надежда, которой я себя льщу быть назначенным на академическую должность, особенно же всемилостивейшее расположение Вашего Величества оказывать наукам высочайшее покровительство – каков слог! – побуждает всеподданнейше просить вас назначить меня ординарным пофессором кафедры логики и метафизики Кенигсбергского университета…» Вертопрах! Не понятно, чего тут больше: наивности или блудливости мысли? Почему бы вам, господин хороший, не просить сразу моего места – Ректора Коллегии Фридриха? /Перебирает листки./ Вот концовочка… Только послушайте! /Снова читает./ «Готов умереть в глубочайшей преданности, ваш наиверноподданнейший раб – Иммануил Кант»! Каково!? «Готов умереть!» Да после такого прошения, действительно, остается одно: привести в исполнение вашу «угрозу» и… умереть! «Раб Иммануил Кант»!

Янус /потирает руки/. Ату его! Поддай ему жару, старик!

Щульц. Ни один здравомыслящий, господин Кант, не поверит таким «верноподданническим» унижениям! Сразу видно, это писала рука скандалиста, затеявшего поупражняться в угодливости. Я будто слышу кощунственный хохот ваших друзей, коим, я убежден, вы читали наброски прошений…

Ваше счастье, что до самого короля такие писания никогда не доходят! С ними знакомятся искушенные в стилях чиновники, умеющие держаться в тени… Я мысленно слышу, как эти скромные люди тихо смеются в ладошку, передавая друг другу ваши послания. Что для них сочинитель подобных бумаг, коль за ним нет высокого покровителя? Разумеется, у меня среди этих людей есть друзья, которые и направляли письма сюда! Вижу, вы смущены… Вас мучает стыд?

Кант /тихо/. Действительно, вы смутили меня… И мне – стыдно…

Щульц. Слава Всевышнему!

Кант. Господин проповедник! Однако… мне стыдно за вас! Ибо вы углядели здесь лесть исключительно потому… что она – не по вашему адресу! А чтобы излить раздражение, нарисовали картину любезного вашему сердцу мироустройства… где сквозь барьеры из ловких, умеющих скромно держаться в тени… лизунов, справедливости никогда не пробиться!

Щульц. Я заклинаю вас, господин Кант!

Кант. И в этом вы усмотрели «Гармонию»!? И здесь вам открылась «Божественная целесообразность»!? Да боитесь ли вы Бога, придворный проповедник Шульц?

Янус. Дионис!