Сидим, курим…

Хорошо быть сумасшедшей. Все сходит тебе с рук, все прощается, и на выходки твои люди смотрят сквозь пальцы. Len'a (crazy) продуманно и цинично возвела свою безбашенность на пьедестал. Словно талантливый ювелир, она тратила годы и моральные усилия на огранку своей невменяемости. Ее безумие воспринималось как элитный аксессуар, выделяющий ее из будничной толпы.

Len'y (crazy) окружающие воспринимали с беспричинным уважением – может быть, именно поэтому ей удалось склеить такого туза, как Пупсик? Никто не знал, откуда она взялась.

Естественно, у Len'ы (crazy) было некое прошлое; возможно, даже до оскомины шаблонное – любящие родители, школа, первая любовь, институт… Так или иначе, она никогда об этом не рассказывала. Создавалось странное впечатление, что она так на Арбате и родилась и с самого начала была такой – с сумрачным макияжем, ежиком крашеных волос и пирсингом в языке.

Превращение панкушки, к которой большинство относится с брезгливым любопытством, в леди, которая может буднично, как в продуктовый гастроном, зайти в самый дорогой ювелирный и купить свежих брильянтов к завтраку, – такое могло произойти только в Москве.

Хотя, черт его знает, может быть, то был не лотерейный билет, а личная особенность самой Ленки – может быть, было в ней нечто, приподнимающее ее над толпой девушек, всеми силами стремящихся к оригинальности. Len'a (crazy) ни к чему не стремилась – она была такой, какой была, – странной и даже, как говорил о ней дядя Ванечка, стремной.

Мы дружили почти четыре года, но все равно она осталась для меня неразгаданной арбатской загадкой – я так и не поняла, по каким законам строилась ее жизнь.

Начнем с того, что жила Лена… в подъезде. Когда я узнала, что милая (ну, может быть, чуточку нечистоплотная) девушка, которой я однажды бесплатно подарила ее портрет, а она за это угостила меня «крошкой-картошкой» (с этого обмена бесхитростными дарами и стартовала наша многолетняя дружба), – настоящая бомжовка… Это был шок, удар ниже пояса.

Лена была неглупой, вполне интеллигентной, за ее грязными космами и ведьминским макияжем видился некий демонстративный протест. Я подозревала, что новая подруга, как и я сама, сбежала из-под жесткого прессинга родственников, чтобы вкусить свободы. Она прекрасно разбиралась в современном искусстве, была знакома с большинством художников, чьи мастерские сомкнули круг на Бульварном кольце, многим из них позировала… Ее знали галеристки, ее приглашали на какие-то презентации. У Лены всегда водились деньги – небольшие, но все-таки. У нее были модные кеды Adidas originals, ветровка Paul Smith, духи Etro. Из-за ее нарочитой приблатненности многие не понимали, что ее одежда стоит целое состояние.

Удивительный коктейль – духи за двести долларов, плюс траурные ободки под ногтями, плюс умение пить водку литрами, не теряя самоконтроля, плюс склонность к эпатажу.

Я все могла понять, но ЭТОТ ПОДЪЕЗД!

– А что такого-то? – Лена в свою очередь не могла понять (а скорее всего, делала вид) природу моего изумления. – Ничем не хуже твоей комнатенки. Вот скажи, у тебя в распоряжении есть потолки высотой четыре метра, мрамор на полу и арочные окна?

– Нет, – мотала головой я.

– А вот в моем подъезде все это имеется, – подмигивала Лена, – потому что это очень хороший подъезд, элитный.

Спала Лена на груде одолженных по знакомым одеял, вечером палаточные торговки бесплатно наливали в ее термос горячий растворимый кофе. Завтракала она на мраморном подоконнике – в жаркие дни свешивала ноги в окно. Непонятно, почему ее не гнали.

– Привыкли они ко мне, – о жильцах приютившего ее дома Лена отзывалась с нежностью, – я у них что-то вроде консьержки. Охраняю территорию. Попробуй кто-нибудь в мой подъезд войти – съем. Если вижу незнакомое лицо, всегда спрашиваю – а вы к кому? Если не отвечают, могу и не пропустить.

– А милиция?

– Закрывают глаза. У меня был роман с двоюродным братом участкового.

– Лен, ну а как же… Где хранить вещи, где голову помыть? И зимой как?

– Зимой лучше, чем летом, – смеялась она, – батареи на полную мощь работают, сплю в футболке. А вещи мои по знакомым раскиданы. У них же и душ принимаю.

В ее рассказах подъездная жизнь была ничуть не хуже квартирной. И даже имела ряд неоспоримых преимуществ. Логика Лены была странной, но железной.

– А твои родственники? – однажды осмелилась спросить я. – Они-то как к этому относятся?

И тогда лицо Лены помрачнело, сквозь вуаль напускной беззаботности проступили все зарубки, которыми время втихоря пометило ее лицо.

– Предпочитаю об этом не говорить, – отрезала она.

Я ее не понимала, но в чем-то даже завидовала. В ее интерпретации жизнь была легко подчиняемой и простой. Да, у Лены не было ничего, кроме туристского рюкзака, набитого личными вещами, да спального места, отвоеванного у Москвы. Но вот парадокс: почему-то она производила впечатление человека, который может получить все, стоит только захотеть (в итоге так оно и вышло, но тогда, четыре года назад, разве могла я об этом знать?).

Лена была аскетом.

Ей была несвойственна типично женская манера обрастать вещами, точно дерево годовыми кольцами. Она не понимала культа туфелек. Не понимала, зачем одному человеку пять сумок. Искренне не понимала, почему у девушки в платье Valentino больше шансов сорвать куш, чем у нее, непромытой арбатской хиппушки.

– Все эти куколки, – говорила она, – бестолково мечутся по городу в надежде выгодно переспать. Не город, а броуновское движение голодных кукол. Они тратят целые состояния на то, чтобы выглядеть как Дженнифер Лопес. И не понимают, бедные, что та же Дженнифер Лопес – обычная толстожопая и коротконогая баба. Она на коне не из-за сексуальной фигуры и не из-за густых волос. В ней есть что-то еще, что-то большее, чем все эти цацки, понимаешь? Во мне тоже есть, – после задумчивой паузы констатировала она.

И первое время я думала: вот ненормальная. Возомнила о себе невесть что и всем сердцем в эту легенду верит. У Лены были редкие волосы, невыспавшийся вид, слишком близко посаженные глаза и худосочная спина, похожая на стиральную доску. Когда девушка с такими параметрами лениво рассуждает о соблазнении олигархов, хочется снисходительно усмехнуться. Но потом я поняла: с Леной все не так просто.

Что-то в ней было.

Что-то, невидимое злому женскому взгляду. Что-то из области животно-феромонного. Что-то, магнитом притягивающее тех мужчин, которых она хотела. Всех без исключения.

Да, Лена всегда получала в свое распоряжение лучших арбатских мужчин. У нее был роман с голубоглазым художником Севой, к которому я и сама одно время неровно дышала. Сева был птицей не нашего полета. Белая ворона, никчемное звено состоятельной семьи – его родственники, в отличие от моих, горячо поддержали желание «романтичного талантливого мальчика» стать свободным уличным художником. У него была удивительная внешность, балансирующая на грани мужественности и почти неприличной ангельской красоты. Белая кожа, которой любая девушка позавидовала бы, неяркий благородный румянец, четко очерченные брови, отливающие нездешней синевой глаза… Одевался он от бельгийских и лондонских дизайнеров. Собирался поступать в какой-то навороченный колледж в Брюсселе.

Об этом Севе я пылко мечтала, а он в мою сторону даже и не смотрел. А вот Лена, проживающая в подъезде и порой неделями не моющая волосы, с ним спала.

Когда она об этом обмолвилась, я даже не знала, как реагировать. Мир привычных условностей перевернулся с ног на голову, как мозаика из цветных стекляшек в трубе-калейдоскопе.

– Ты с ним? Но как же… Это случайно? То есть… – мямлила я.

– В случайности я не верю, – ухмыльнулась Лена, после чего окончательно добила меня фразой: – А что, он же очень симпатичный. Почему ты так удивилась? Думаешь, он для меня недостаточно хорош?

Как засохшую зубную пасту из тюбика, я выдавила из нее не внушающий оптимизма рассказ. Из которого следовало, что, прогуливаясь по Арбату, Лена вдруг остановила праздный взгляд на одухотворенном Севином лице. «Надо же, греческий бог, – подумала она, – странно, что я раньше такое чудо не замечала». Наспех вымыв голову в туалете Макдоналдса (!!!), Лена пошла в атаку. Их мимолетный роман стартовал тем же вечером. Несколько ночей Лена провела в Севиной трехкомнатной квартире на Пречистенке.

– У него очень интересно, столько картин, – буднично рассказывала она, – в общем, было неплохо. Мы три дня из дому не выходили. Болтали и занимались любовью. Он врал, что интересуется импрессионистами, хотя на самом деле в его образовании такие пробелы… Но трахается хорошо, а это главное. А потом он начал ныть, чтобы я осталась. И даже подарил мне, – Лена порылась в кармане, – это. – Она раскрыла ладонь, и я увидела кольцо – толстый ободок из белого золота, по которому ассиметрично раскиданы мелкие изумруды.

– Какая красота! – выдохнула я. – Стоит, наверное, целое состояние!

– Да? Тогда надо продать, а то это совсем не в моем стиле. В общем, все закончилось, как обычно. Он начал ныть и принялся за спасение моей души. Почему все мужики, с которыми я сплю, пытаются спасти мою душу?… Не делай такое лицо – вопрос риторический. Тогда я поняла, что пора сваливать. И свалила.

– Ленка… – Я разрывалась между желанием расплакаться (ведь мужчина моей мечты посчитал бомжовку из подъезда более подходящим сексуальным объектом, нежели я) и расхохотаться (ведь никогда раньше я не слышала такой нелепой истории). – Он предложил тебе замуж, а ты отказалась?! Он предложил тебе замуж, а ты отказалась?!

– Ну а что такого?

– Ты совсем не думаешь о будущем! Сева – не просто сексапильный мужик, это еще и, как говорят ненавидимые тобою куклы, вариант.

– Вариант! – насмешливо хмыкнула Ленка. – Вариант, говоришь? А я, представь себе, так не считаю!

– Но он из такой семьи! – удивленно возразила я. – В будущем году он уезжает учиться в Брюссель, возможно, там и останется. У его родителей денег куры не клюют, и они души в своем Севе не чают. И еще… – я подавила рвущийся наружу жалобный вздох, – он такой милый…

– С последним соглашусь, – благосклонно улыбнулась Лена. – Милый, но и только. Сама же говоришь, деньги принадлежат его семье. Сам Сева ни на что не годен. Работать не хочет. Двигаться вперед – тоже не хочет. Только рефлексирует. Это тебе, молодой девушке, позволено бросить все и уйти шляться на Арбат. А он взрослый мужик. Ему тридцать два года! Нет, пройдет время, и я завяжу с тусовками, с жизнью этой… Мне будет грустно, но я завяжу. Выйду замуж. За, как ты выражаешься, «вариант». Но это будет настоящий вариант. Взрослый, самостоятельный мужик, не нюник и не маменькин сынок. Который мне подарит сто таких колец.

Я смотрела на нее недоверчиво.

На Ленином лице, узком и бледном (это была не очаровательная модельная худоба, а выпирающая скулами, острым носом и подбородком некрасивая костлявость), сигнальными огнями сияли глаза, из ведьминской глубины которых вдруг восстали подводные черти ее надежд, убеждений и страстей. Глаза эти – красивые, умные, горячие – будто принадлежали другому лицу. И в них я с замиранием сердца прочитала Ленкино будущее! Я впервые поверила, что все и правда будет именно так, как она запланировала.

Я не знала, что ей ответить, только и смогла протянуть:

– Crazy…

Это прозвище прилипло к ней намертво. С тех пор Лену так все и называли – Len'a (crazy). Ее жизнь была словно заранее написана, оставалось только терпеливо перелистывать страницы.

Прошло три с половиной года, и она встретила Пупсика. То было банальное уличное знакомство. Каждый день город пригоршнями швыряет в наши лица толпы других людей. В магазинных очередях, за соседними столиками кафе, даже в раздражающей сутолоке общественного транспорта – везде можно найти «своего» человека, как жемчужное зерно в навозной куче. Многие предпочитают с буддийской отрешенностью замкнуться в сосуде собственного существа – не вижу, не слышу, не говорю (читаю КПК, полусплю, слушаю плеер). Многие – но не Лена. Ее взгляд набрасывался на незнакомых людей, точно цепной пес на окровавленное мясо. Ее интерес был, как стопка текилы, недолгим, но крепким. Она, как гадалка по ладони, читала людей по их мимолетно брошенным фразам, вежливым ответам на наводящие вопросы, жестам, манерам, морщинкам.

Однажды, бредя вечером по Арбату, Лена стала свидетельницей колоритной сцены: цыганистая шарлатанка тетя Маша (на самом деле она ничего общего с гордым кочевым народом не имела, просто была смуглой, чернявой и здорово камуфлировалась цветастыми юбками и передними золотыми зубами) пыталась «развести» какого-то мужчину на пятьсот рублей. Лена остановилась, прислушиваясь. Мужчина был невысоким, полным, дорого одетым и очень растерянным.

– Убьют тебя, золотой, – сокрушенно качала кудрявой головой тетя Маша, – вижу, как на ладони вижу. Зайдешь в подъезд, а там тебя будут ждать. И сделать-то ничего не успеешь, и охрана твоя не поможет.

– Когда? – хрипло спросил мужчина.

Лена потом удивлялась, вспоминая эту сцену.

Пупсик был расчетливым, неглупым и довольно циничным человеком. Ну как он мог «повестись» на такой примитив?

– Не скажу, золотой. – В глазах тети Маши мерцал жадный блеск. – Помоги мне, тогда спасу. Скажу, что делать надо, чтобы уберечься от участи такой. Всего пятьсот рублей.

Лена вздохнула: как это банально. Хотела было мимо пройти, но вдруг встретилась глазами с доверчивым толстяком. Его взгляд – усталый, обреченный – почему-то царапнул сердце. И Лена остановилась, подошла к ним, взяла его под локоть. И твердым голосом произнесла:

– Тетя Маша, это свои. Уходите!

Лжецыганка недобро сверкнула глазами – она поняла, что Лена врет, но спорить с ней не осмелилась. У Len'ы (crazy) на Арбате был неподъемный авторитет. Она что-то пробормотала, скривила рот, растворилась в толпе – как сквозь землю провалилась.

Лена улыбнулась толстяку:

– Не слушайте вы ее. Это тетя Маша, шарлатанка. Она не цыганка и не ясновидящая, просто денег хотела.

– Да? А… – Толстяк нашарил в кармане платок и промокнул вспотевший лоб. – Откуда вы знаете?

– Trust me, baby, – усмехнулась она. – Что-то у вас лицо красное. Может, такси вам вызвать?

– Да я здесь рядом живу, в Плотниковом переулке. А может быть. – Он посмотрел на Лену внимательнее. – Может быть, проводите меня? Простите за наглость, просто мне и правда нехорошо.

Она посмотрела сначала ему в глаза, потом на его ботинки Pollini. И поняла, что электрическая цепь замкнулась, а часики, отсчитывающие минуты ее беззаботных скитаний, остановились. Ей стало грустно и весело одновременно. И она сказала:

– Ну что же с вами сделаешь. Пойдем.

Len'a (crazy) всегда добивалась поставленных целей.

Ей понадобилось два с половиной месяца, чтобы толстяк окончательно потерял от нее голову и предложил переехать к нему.

Признаться, мы с Мариной сначала не верили в этот идеально сложившийся пасьянс. Но преображение было стремительным и не укладывающимся в голове. Сначала Ленка потратила десять тысяч долларов на гардероб, потом научилась ходить на маникюр, потом отбелила зубы, немного поправилась, избавилась от портящих ее образ темных полукружий под глазами и привычки вставлять через каждые три слова экспрессивное «бля». Ну а потом она стала тем, кем является сейчас, и тем, кого всегда, кажется, презирала, – ухоженной лупоглазой куколкой, помахивающей крокодиловой сумочкой. То есть сама она считала, что изменилась только внешняя оболочка. Уснул вулкан, гора обросла мирными виноградниками, но где-то под облаками прячется остывший кратер, а под ним – готовое взорваться огненными брызгами окровавленное сердце земли.

Здорово, наверное, было бы родиться в семье питерского мэра и стать роскошной светской блондой в костюме Cavalli, расточающей направо и налево кокетливые матерки. Или на заре тонконогой юности выиграть в русской рулетке мегаполиса внимание сентиментального олигарха, который шутя может обеспечить твое будущее. Здорово было бы нежданно-негаданно приглянуться именитому продюсеру, который одел бы тебя в виниловые шорты, вручил микрофон, снабдил качественной «фанерой» и отправил покорять миллионы. Было бы так здорово, но…

Я была тем, кем была, – малозарабатывающей, одинокой девушкой двадцати пяти лет, чья жизнь со стороны выглядит сценарием экспериментального кино о возрождении традиций хипповской свободы, а на деле является непрекращающимся выживанием в джунглях самого жестокого города Европы.

Когда я задолжала квартирной хозяйке за два месяца, та пригрозилась прийти с участковым и выгнать меня вон. Перспектива не из радостных: я и так снимала свой уголок неправдоподобно дешево. Найти что-нибудь за такие деньги не то чтобы на самом Арбате, но и вообще внутри Садового кольца не представлялось возможным. А такие избалованные центром особы, как я, на рабочих окраинах не выживают.

И тогда, в порыве отчаяния, я согласилась на предложение, которое в иных обстоятельствах не приняла бы ни за что.

Я сама не верила, что это делаю. И все-таки…

Я буду сниматься в порнофильме.

В порнофильме!

Я…

Сама мысль эта эйфорически бурлящей субстанцией будоражила мою кровь. Девочка-припевочка с Арбата, в косметичке которой даже гигиенической помады днем с огнем не сыскать, предпочитающая практичные шерстяные кальсоны в стиле сороковых годов гламурному кружеву (а вы попробуйте в стрингах поработать на пронизывающем ветру). Девочка, которая и в секс-шопе-то ни разу не была. Принцесса из насквозь гуманитарной семьи, лишившаяся девственности в двадцать лет.

В порнофильме!

– Да не нервничай ты так! – Маринку мое состояние забавляло. – В первый раз всегда страшно.

– Надеюсь, что первый раз станет последним. Просто деньги уж очень нужны, полный беспросвет.

– Передо мной можешь не оправдываться. А больше никто об этом не узнает. Мы тебя так загримируем, что ты сама себя не узнаешь.

Все равно поверить не могу, что я на это согласилась.

– Еще не поздно все переиграть, раз уж ты так напрягаешься, – нахмурилась она. – Не забывай, что это мой хлеб. Так что твои сомнения и стенания целки-невредимки оскорбительны.

– Ну извини, – смягчилась я, – но мне точно не придется…

– Ты же читала сценарий!! Ты сыграешь богатую телку, которой нравится наблюдать за сексом других людей. Вуайеризмом это назывется. Ты снимаешь двух проституток – то есть меня и Олежку. Мировой парень, тебе понравится, мы не первый раз с ним работаем. Все, что тебе придется делать, – это наблюдать за нами. Ну и помастурбировать слегка. Пару часов потратила – сто долларов получила.

Фильм снимал известный в узких кругах режиссер, настоящего имени которого никто не знал. Все называли его Драконом. У него была татуировка во всю спину – дракон с шипастой спиной и разверстой пастью, из которой вырывалось оранжевое пламя. Когда он шевелил лопатками, дракон расправлял крялья, словно готовясь взлететь. Смотрелось это в высшей степени эффектно – говорят, за такую татуировку Дракон заплатил почти десять тысяч долларов.

Он просмотрел мои фотографии, которые притащила ему Маринка, и вроде бы моя кандидатура его устроила.

– Дракон хотел, чтобы эту роль сыграла непрофессиональная порноактриса, – призналась Маринка, – он искал среди старшекурсниц. Нужно свежее лицо. Лицо человека, в жизни которого не было никаких особенных проблем.

Снимали в квартире самого Дракона – просторной «трешке» близ метро «Университет», оборудованной под студию. Всюду валялся реквизит – разноцветные фаллоимитаторы, латексные костюмы, кружевное белье с кокетливыми прорезями в районе сосков, тюбики со смазкой, шипастые ошейники, наручники с розовым мехом. Любая прихоть – на любой вкус. В середине антикварного обеденного стола стояла хрустальная вазочка для конфет, наполненная презервативами. По стенам были развешаны фотоработы Дракона. На что ни посмотри – хочется отвести глаза.

Третий актер, Олег, опаздывал, так что Дракон угостил нас чаем с бутербродами. Хоть позавтракать я и не успела, аппетита почему-то не было. Мне все казалось, что девицы с огромных фотографий – голые, фривольно позирующие – рассматривают меня с любопытством и, быть может, даже слегка посмеиваясь.

– Здесь так шикарно, – шепнула я Маринке, – такая мебель, такая техника. Да один этот стол минимум десять косарей стоит. Я знаю, на Арбате в антикварном присматривалась. Неужели его труд так сногшибательно оплачивается?

– Еще чего, – ухмыльнулась Марина. – Дракон был женат на профессорской дочке и при разводе квартиру отсудил. Такому палец в рот не клади. Но говорят, жена ему еще и не то была готова отписать. Очень уж его любила.

Я покосилась на Дракона, нарезающего колбасу по-мужски неаккуратными кружочками. На мой взгляд, он на рокового мужчину не тянул. В целом ничего – высокий, широкоплечий, с проработанным рельефом железных мускулов, отредактированным в солярии загаром и густыми темными волосами. Да еще и эта татуировка – большинству девушек должно такое нравиться. Этакий гангстерский шик. Но лицом он напоминал недружелюбного грызуна. Слишком мелкие для такого брутального типажа черты, слишком острый носик, слишком короткая верхняя губа, а зубы – просто слезы: желтые, выступающие вперед, наезжающие один на другой…

– Зато в постели зверь, – перехватив мой взгляд, объяснила Маринка, – знаю, пробовала. Он иногда сам снимается. Знаешь какой у него…

– И слушать не хочу, – перебила я.

В студию прибыла визажистка Лелечка – румяная круглолицая хохотушка, которая выглядела лет на восемнадцать, но, судя по содержимому ее многоэтажного профессионального чемоданчика, была девушкой многое повидавшей. Предметы, которые она с веселым щебетанием выложила на стол, заставили меня содрогнуться. Какие-то стеклянные колбы, большие и маленькие, из которых торчали пластмассовые рукоятки и резиновые провода.

– Это вакуумные помпы, – дружелюбно объяснила она, – ну знаете, некоторым актерам хочется, чтобы их пенисы выглядели… хм… Посолиднее. Или этого требует сценарий. No problem. Пять минут – и дело сделано. Правда, эффект недолгий, но все-таки. Некоторые эти помпы покупают и для домашнего использования. А что, здорово. Потихоньку пошел в ванную с обычным стручком, а вернулся – маааачо!