Сидим, курим…

– На улице тоже проблемы. Как только Антон раздевался и начинал петь, нас забирали в полицию и твердили о каком-то штрафе в пятьсот фунтов, который мы должны уплатить за нарушение нравственного спокойствия треклятых лондонцев.

– Раздевался, прости? – переспросила я.

– Ну он же концептуалистом был, – невозмутимо объяснила Лена, – мог петь только голым. Ему было что показать – такое тело! И татуировка на пенисе. Кстати, во время выступления у него всегда была эрекция.

Ужас какой!

– Ну и когда мы поняли, что деньги кончаются, а мы так ничего и не добились, у Антона началась депрессия. Ведь денег он в долг набрал. Он был уверен, что все отобьет, и тратил, не задумываясь. А потом понял, сколько надо вернуть, и ужаснулся. Тогда мы переехали из отеля в студенческий хостел и потратили все оставшееся на наркоту.

– Логично, – хмыкнула я.

– Антон решил привезти немного в Москву, толкнуть на Арбате и вернуть таким образом хотя бы часть долга. Но британская таможня – это звери, скажу я тебе.

– Видимо, не такие уж и звери, раз ты сидишь сейчас передо мной, а не гниешь за решеткой.

– Да ну тебя! Такие, как я, всегда выплывают. Бедный Антон… – некстати вздыхает она. – Я ведь замуж за него собиралась. Ему было всего двадцать восемь лет…

– Такие долго не живут.

– Ты права. Но я его никогда не забуду. Не чета Пупсику, – неожиданно произносит она, хотя отрицательные стороны Пупсика – это табу.

– Зачем же ты?…

– Потому что, – сказала как отрезала.

– Лен, ну куда все это делось? Вроде бы совсем недавно…

– Не заводи опять свою волынку, Глань! Меня все устраивает.

Но…

Времена меняются. И если у тебя не получается подстраиваться, можешь автоматически записывать себя в лузеры.

Единственным в нашей троице флегматиком была Маринка – ее нордический нрав нельзя было даже сравнивать с Ленкиной патологической истеричностью и моими спонтанными психозами. Пожалуй, я лишь однажды видела ее гипертрофированно оживленной: на кассете с порнофильмом, в котором она играла главную роль. То был не просто снятый на видео примитивный трах, но целая пантомима с претензией на некоторую художественность. Маринка, играющая этакую бравую, направо и налево дающую веселушку, смотрелась крайне неестественно, я даже за нее расстроилась. Актрисой она была никудышной. Если и смогла бы кого-то сыграть, то только порно-Офелию, задумчивую, вальяжную, с печальными умными глазами.

Поэтому невозможно описать степень моего удивления, когда тем субботним утром она ворвалась в мою квартиру, точно ураган в безмятежный приморский городок.

Спросонья я ничего не поняла. Не снимая уличной обуви, Маринка носилась по моему паркету, возбужденно размахивала пакетом со свежими бубликами и что-то орала о том, что скоро она всех сделает, а заодно купит себе соболью шубу и красную «audi TT».

Я кое-как усадила ее за стол, заставила выпить успокоительного травяного чаю и только потом спросила:

– Что случилось? Тебе тоже предложил руку и сердце какой-нибудь Пупсик?

– Ты даже не представляешь, – ее глаза сияли, как будто она экстази объелась. – Все круто! Я буду сниматься в фильме Шиффера!

– А кто это?

– Ах да, ты же не из наших! – спохватилась она. – Это крутейший немецкий режиссер. Вчера была на кастинге и меня взяли! Глашка!!! Взяли!!!! – она издала маловразумительный победный клич.

После того как мне пришлось скормить ей все наличествующие в холодильнике продукты, хоть как-то соизмеримые с понятием «вредные вкусности», и споить бутылку испанского вина, Маринка наконец начала говорить более-менее внятно.

– Шиффер – режиссер, – блестя глазами, объяснила она, – он снимает эстетские фильмы. В мире немного тех, кто вкладывает в порнографию деньги. Обычно все заинтересованы в примитиве. И создатели, и, что уж там говорить, покупатели. Но есть отдельные ценители, готовые платить за по-настоящему качественное порно. И актрисе, которая в таком засветится, уготована иная, чем другим, потрясающая судьба.

– Какая же? – насторожилась я. Я считала себя давно вышедшей из возраста безоговорочной доверчивости. А вот Маринка в тот момент была похожа на восторженного ребенка.

– Открываются двери, о которых ты раньше и мечтать не могла. Тебя приглашают на party, к которым девушек вроде тебя сегодняшней на расстояние пушечного выстрела не подпускают. Звездой ты, конечно, с одного такого фильма не становишься, хотя кто знает… Но это гигантский шаг вперед.

– И он выбрал тебя, – задумчиво повторила я, – а кастинг большой был?

Маринка обиделась.

– Хочешь сказать, что в меня не верила? Не верила, что меня можно выбрать из большого количества претенденток?! О чем с тобой тогда говорить, разве может считаться подругой…

– Подругой вполне может считаться та, которая отдала тебе последнее, сохраненное на случай одинокого вечера вино, – осадила я ее, – нет, ну правда… Откуда этот Шиффер о тебе узнал?

– Ох, да ради бога! Мне рассказал один знакомый, ты его не знаешь. Он приятель Дракона…

– Постой-постой, – нахмурилась я, смакуя на языке смутно знакомую фамилию, – а не тот ли это делец, о котором вы тогда разговаривали?

Который перед камерой выбивает девушкам зубы, а потом оплачивает протезиста?

Марина нахмурилась:

– Мир не видывал таких зануд, как ты! Ну тот, тот! Только ты так представляешь, будто он маньяк! Все же по взаимному согласию, девушек предупреждают, они даже бумаги подписывают.

– Все равно как-то стремно. Я бы не стала с таким связываться.

– Кто не рискует, тот пьет шампанское «Советское». А я предпочитаю «Crystal»! – воскликнула она. – Съемки будут уже через пару недель! Глашка, ты представляешь, что это значит?

– Что? – озадаченно переспросила я.

Маринка закружилась по комнате, вальсируя:

– Я смогу бросить все к чертовой матери! Это мой шанс! Мой Великий Шанс! Хочешь почитать сценарий? Ну скажи, что хочешь, ну я тебя прошу!.. Впрочем, даже если не хочешь, все равно придется. Если ты настоящий друг.

А ведь однажды она, Марина, чуть не стала звездой. Был в ее жизни тот самый Великий Шанс, который перепадает одному из миллиона, – был, и она его благополучно прошляпила.

Случилось это четыре года назад, она еще не замылила глаз любителям порнушки и считалась подающей надежды моделью с экстраординарными для столь низменного жанра данными.

О том кастинге ей рассказала товарка по съемкам, смешливая петербурженка Лиза, которая переехала из самого романтичного российского города в самый циничный, чтобы поступить во ВГИК и получить работу в кино (первая часть плана не сбылась, вторая – отчасти).

– В Москве сейчас Дэйв Бродер, – многозначительно обмолвилась она.

Они находились в тесной ванной обычной окраинной малогабаритки – гримировались перед съемками. Для съемок бюджетного порно редко арендуют студию – антураж и освещение не так важны, как фактура и фотогеничность главных действующих лиц.

Марине и Лизе предстояло изображать лесбийскую любовь. Лиза исподтишка злилась на Маринку – та была немного моложе и намного красивее ее самой и платили ей по более высокой ставке, хотя роль Лизы была на несколько минут длиннее.

– Кто это? – равнодушно поинтересовалась Марина, сконцентрированная на священном действии приклеивания к уголку глаза пучка фальшивых ресниц.

Лиза замерла с кубиком льда в руках (старинный испытанный способ приведения сосков в состояние боевой готовности).

– Ты, должно быть, издеваешься? – приподняла брови она. Лиза выщипывала брови максимально тонко – ей казалось, ретроштрх делает ее похожей на красавицу с антикварной открытки, на самом же деле ее по-совиному круглые голубые глаза приобретали наиглупейший вид.

«Точно два пустых аквариума, – подумала Маринка, – в которых все рыбки давно издохли».

– Вовсе нет, – пожала плечами она, удовлетворенно созерцая свое отражение.

– Это самый известный порнодеятель Америки, – важно объяснила Лиза, – фотограф, гений.

– Прямо-таки гений?

– Много ты понимаешь. Он начал заниматься этим еще в пятидесятые, когда был студентом-художником. Потом сотрудничал с «Плейбоем». Потом жестче – с «Хастлером». Потом открыл свою студию на Манхэттене. Он работает на грани порнушки и эротики. И все его на руках носят. Считают гением и чуть ли не «Оскара» прочат. Знаешь, этакий Тинто Брасс, только более высокой пробы.

Марина обернулась и задумчиво посмотрела на Лизу; впервые в ее ореховых глазах появился интерес. Она была стопроцентной реалисткой, довольно быстро разобравшейся, что на раздаче московских слонов ей едва ли светит более крупный куш. На что могла рассчитывать девушка с такой запятнанной репутацией? Ну поснимается она еще лет семь – десять, пока физиономия будет свежей да грудь не начнет обвисать. А потом… Первые заметные невооруженным глазом морщинки, и несвежий цвет лица по утрам, и материнский инстинкт, проснувшийся точно грудной младенец – внезапно и некстати, – и громогласно требующий своего. Что дальше – замуж? И с замиранием сердца ждать, когда коллеги супруга случайно наткнутся на откровенную фотосессию добродетельной супруги?

Будучи натурой прагматичной, иногда она, тем не менее, лелеяла несбыточную мечту – а вдруг в один прекрасный день на фильм с ее участием наткнется какой-нибудь Стивен Спилберг или Квентин Тарантино? Наткнется и ужаснется – что делает девушка с таким красивым и одухотворенным лицом в этой помойке? На этом месте Марина, как правило, себя жестко одергивала, но желанные образы отравленным газом насильно прорывались в ее сознание. Вот он сажает своего секретаря на телефон – обзванивать московских порнодельцов. В конце концов невероятными стараниями ему удается найти телефон самой Марины. Он звонит ей, представляется, говорит, что всю жизнь искал такую девушку, как она, которая непременно станет украшением его следующего шедевра… А Маринке сначала кажется, что это чей-то жестокий розыгрыш, она кричит в трубку: «Fuck off!» – и дрожащими руками жмет на «отбой». И тогда Стивен (ну или Квентин, что даже еще более заманчиво) заявляется к ней домой с охапкой белоснежных тюльпанов и… О дальнейшем мечтать было совсем уж неприлично, в конце концов, она была не наивной школьницей, по-церберски стерегущей невинность для принца, а взрослой женщиной, порноактрисой…

И вот когда Лиза независимым тоном рассказала об этом Дэйве Бродере, кем бы он ни был, что-то екнуло у нее внутри, что-то щемяще шелохнулось…

Увидев, с каким выражением смотрит на нее Маринка, Лиза вдруг сообразила, что наговорила лишнего. Но было уже поздно. Марина вцепилась в нее, как питбуль в грабителя. В итоге ей удалось узнать, что Бродер разыскивает восточноевропейских девушек для съемок в своем новом фильме, который будет полнометражным, что для порножанра большая редкость.

Внешность Марины никоим образом не относилась к восточноевропейскому типу, тем не менее ей удалось пробиться на кастинг, который проходил в одном из люксовских номеров отеля «Националь».

Дэйв Бродер оказался субтильным мужчиной неопределенного возраста, издали его можно было принять и за подростка, только с расстояния двух шагов становились заметны шероховатости, которое время позабыло на его лице: обколотые ботоксом линии морщин, слегка опущенные уголки тонких губ, глубокая грустинка в чего только не повидавших глазах. Он был типичным американцем – белозубым, улыбающимся во всю ширину рта, не употребляющим кофе и черный чай, маниакально работающим над линией квадрицепсов и расчетливо карабкающимся к затерявшемуся среди облаков Олимпу общественного признания.

Сначала он и разговаривать с ней не захотел. Его интересовали славянки – полевые цветочки с широкими скулами, каштановыми бровями вразлет, веснушками на белоснежной коже и мягкими русыми волосами.

– You are very beautiful, – покачал головой он, – but…

И тогда у Марины – впервые в жизни – произошел настоящий истерический припадок. Внезапный, как летняя гроза, начавшийся с трогательного дрожания подбородка и за доли секунды воплотившийся в яростную бурю с метающими молнии глазами, сдавленными рыданиями и заламыванием тонких рук. Марине повезло – оператор Бродера был эстетом, рыдающая красотка произвела на него впечатление, и он быстро включил камеру, чтобы не упустить ни одной секунды волнительного зрелища.

Ну а Маринку тем временем охранники Дэйва Бродера под белы рученьки выпроводили из номера. И в тот вечер она впервые в жизни напилась – как следует, по-мужски. Не какой-нибудь кокетливый ликерчик, возлияниями которого сопровождаются розовые девичьи трагедии. Лаконичная ледяная водка с черным хлебушком и консервированными оливками. До потери памяти, до бешеной центрифуги в голове.

Проснулась она в полдень в прихожей собственной квартиры – оказывается, подушкой ей послужили грязнющие сапоги. Проснулась – и обнаружила на автоответчике мигающий красный огонек. Каково же было ее удивление, когда она услышала бодрый голос русскоязычной секретарши Бродера, который приглашал ее снова явиться в отель «Националь».

Наскоро почистив зубы и вымазав на лицо весь тюбик антистрессовой маски за пять тысяч рублей, который она держала в хозяйстве на всякий случай, Марина помчалась в центр.

Дэйв Бродер встретил ее приветливой улыбкой. На этот раз в номере не было ни оператора, ни конкуренток, ни секретарши – только он сам и снулая переводчица старого советского формата, которая смотрела на Маринку с недобрым прищуром и явно мечтала скорее получить свой гонорар и уйти из этой развратной компании, в которой говорят о вибраторах так непринужденно и светски, как о погоде за окном.

– Признаться, вы произвели на меня впечатление, – сказал он, – когда я вчера отсматривал кассеты и увидел вашу истерику… Я понял, что это именно то, что я так много лет искал. Вы непрофессиональная актриса, и это как раз хорошо. Ваша страсть такая искренняя, что это подкупает.

Сердце Марины колотилось так бешено, что казалось вот-вот – и грудная клетка взорвется многоцветным фейерверком.

– Есть у меня один проект, я мог бы попробовать вас на главную роль.

– Главную… – зачарованно повторила она.

– Это будет фильм о девушке, которая приехала в Голливуд в поисках счастья и устроилась в стриптиз-бар. Знаете, что-то вроде «Шоу-герлз» Поля Верховена, только менее водевильное. И на главную мужскую роль я планировал пригласить какого-нибудь известного мачо. Мэтта Дэймона, например. Или Орландо Блума.

– О-орландо Б-б-блума? – Марина вдруг начала заикаться, в горле у нее пересохло.

Американец с улыбкой протянул ей стакан ледяной минералки.

– Понимаю, для вас это неожиданность… Съемки будут проходить в Лос-Анджелесе, планируем начать где-то месяца через полтора. Надеюсь, у вас загранпаспорт есть?

– Да, – прошептала Маринка, – за границей я ни разу не была, но паспорт в прошлом году на всякий случай сделала.

– Ну вот и замечательно. – Бродер посмотрел на часы. – Вчерашнюю сцену ваших слез мы обязательно включим в сюжет. А сейчас мне пора. Мой секретарь с вами свяжется.

– Так это… Точно? – осмелев, спросила она. – Вы точно берете меня на главную роль?

– Девяносто девять процентов, – сверкнул унитазно-белыми винирами Бродер, – конечно, есть еще несколько претенденток, но вы, Марина, подходите просто идеально.

Окрыленная, она покинула «Националь». Все, что случалось с ней раньше, показалось мелким, как пересохшее болото. Неужели, неужели, неужели сказки о золушках иногда сбываются?! Да еще и с такими порнозолушками, как она…

Она не выдержала – рассказала обо всем Лизке, хотя в глубине души понимала, что ей обеспечена крепкая, как выдержанное вино, ядовитая, жгучая зависть. Но не смогла ничего с собой сделать – люди, много лет через себя переступавшие, особенно вожделеют психологического реванша.

– Так и сказал? – потухла Лиза, которой на бродеровском кастинге удача не улыбнулась.

– Он сказал, что мужскую главную роль исполнит известный актер. Может быть, даже Орландо Блум!

– Ну поздравляю… А я послезавтра снимаюсь у Рогова. Там, кстати, и вторая девушка нужна. Платят неплохо – двести долларов за сет. Пойдешь?

Марина едва удержалась от презрительной усмешки. Ха, двести долларов за сет! Что ей какие-то двести долларов, когда весь мир лежит у ее ног!

– Извини, – вздохнула она, – мне надо привести себя в порядок перед голливудскими съемками. Отдохнуть, в SPA сходить, волосы в порядок привести, прикупить кое-чего.

– Ну, дерзай, – окончательно потухла Лиза и вместо прощания, не удержавшись, процедила: – Звезда…

Весь месяц Марина словно на крыльях летала. Она никогда не позволяла себе неосторожных трат, а тут – будто беспечный бес шопинга в нее вселился. Истратила все то, что годами откладывала на черный день. Утром выходила из дому, завтракала в кофейне, потом отправлялась в торговый центр и мела с полок все подряд.

Потом пролетел месяц… А потом еще один. Никто ей не звонил. Марина нервничала, постоянно проверяла мобильный и автоответчик, ночами не спала – лишь бы не упустить заветный голливудский зов. Бесполезно. Тогда она нашла по Интернету телефон нью-йоркской фотостудии Бродера, наняла за десять баксов студентку иняза, и та после запутанных объяснений с секретаршей выяснила, что фильм о стриптизе давно запущен в производство. А главную роль в нем играет никому не известная блондинка из Чехии.

Невозможно передать словами, что испытала Маринка. Концентрированная обида, разочарование в кубе, тихая ярость, которая пропитала все ее существо изнутри. Да еще и Лизка масла в огонь подливала – чуть ли не каждый день названивала с глумливым вопросом:

– Ну, как? Не звонил тебе еще Джонни Дэпп?

– Почему Джонни Дэпп? – убито интересовалась Марина.

– Ну, мало ли. Вдруг ему перепоручил Орландо Блум. Говорят, они друзья. – В этом месте подлая Лиза начинала похохатывать, а Маринке хотелось от тоски завыть на луну, по-городскому обесцвеченную, как пергидрольная продавщица овощного ларька.

Она так и не узнала точно, почему Дэйв Бродер внезапно изменил мнение. Но почему-то винила во всем себя.

– Если бы я поехала за ним… Если бы я ему звонила, ведь он предлагал свой телефон… А я, дура, подумала, что все равно по-английски не шпарю…

– Успокойся, может быть, он просто блондинок предпочитает, – как могла, утешала ее я.