Истинная жизнь Севастьяна Найта

Я был растерян, и было чувство, что мне некуда идти. Я так долго обдумывал всякие способы найти последнюю любовь Севастьяна, что понимал, что практически не было другого способа узнать ее имя. Имя! Я чувствовал, что узнал бы его тотчас, кабы добрался до этих засаленных черных фолиантов. Бросить все это и заняться сбором некоторых других подробностей, касавшихся Севастьяна, которые были мне нужны и которые я знал, где раздобыть?

В таком-то отупелом состоянии я сел в медленный местный поезд, чтобы вернуться в Страсбург. Оттуда, может быть, в Швейцарию… Но нет, я не мог преодолеть жгучей боли от своей неудачи, хотя и старался забыться чтением английской газеты, которую прихватил: это был мой урок, так сказать, — читать только по-английски в видах предстоявшего мне труда… Но как приступить к тому, что далеко не закончено в голове?

Я был в отделении один (как обычно бывает во втором классе таких поездов), но на следующей станции вошел небольшого роста человек с густыми бровями, поздоровался на европейский манер, на французском с сильным гортанным выговором, и уселся напротив. Поезд бежал прямо в закат. Вдруг я заметил, что пассажир этот мне улыбается.

— Прегграсная погода, — сказал он и снял котелок, обнажив сплошную розовую плешь. — Вы англичанин? — спросил он, кивая и улыбаясь.

— M-да, в данный момент, — ответил я.

— Я виду, вижу, что вы читаете английский джугрналь, — сказал он, указывая пальцем; потом поспешно стянул лайковую перчатку и снова показал (может быть, ему кто-то сказал, что указывать пальцем в перчатке неучтиво). Я что-то пробормотал и поглядел в сторону: и вообще-то не люблю поездной болтовни, а теперь и подавно был к ней не расположен. Он посмотрел в направлении моего взгляда. Низкое солнце зажгло множество окон большого здания, медленно поворачивавшегося, показывавшего то одну исполинскую трубу, то другую, покуда поезд, погромыхивая, проходил мимо.

— Это есть, — сказал человечек, — «Фламбаум и Рот», большая фактория, фабрика. Бумага.

Засим последовала небольшая пауза. Потом он почесал свой большой блестящий нос и наклонился ко мне.

— Я бывал, — сказал он, — Лондон, Манчестер, Шеффильд, Ньюкастль.

Он посмотрел на свой оставшийся незагнутым большой палец.

— Да, — сказал он. — Иггрушечное дело. До войны. И я немного футбол игграл, — прибавил он, заметив, наверное, что я глядел на неровное поле с двумя унылыми воротами по краям — у одних недоставало перекладины.

Он подмигнул; его усики встопорщились.

— Один граз, вы знайте, — сказал он и задрожал от беззвучного смеха, — один граз, вы знайте, я бгросаю, бгросал мяч из «аут» и прямо в гол.

— Вот как, — сказал я устало, — и что же, попали?

— Ветегр попал. Это была гробинзонада!

— Как вы сказали?

— Гробинзонада — прегграсный фокус. Да… Вы вояжигруете далеко? — осведомился он вкрадчивым, наилюбезнейшим голосом.

— Этот поезд, — сказал я, — дальше Страсбурга как будто не идет.

— Нет; я имею, имел в виду в общих чегртах. Вы путешествуете?

Я сказал, что да, путешествую.

— По чему? — спросил он, слегка склонив голову набок.

— По прошлому, может быть, — отвечал я. Он кивнул так, словно понял. Потом опять наклонился ко мне, дотронулся до моего колена и сказал: «Я тепегр пгродаваю кожу — вы знайте — кожаные мячи, для дгругих, чтобы игграть. Стагрый! Не сильный! Еще намогрдашники собакам и подобное».

И он опять похлопал меня по колену. «Но граньше, — сказал он, — пгрошедший год, четыре пгрошедшие годы, я был в полиции — нет, нет, не весь, не совсем… Ггражданского платья. Понимайте меня?»

Я посмотрел на него с внезапно пробудившимся интересом.

— Позвольте, — сказал я, — это наводит меня на мысль…

— Да, — сказал он, — если вам нужна помощь, хоггрошая кожа, cigarette-étuis[63], ремни, совет, пеггрчатки для бокса…

— Пятое и, может быть, первое, — сказал я.

Он взял свой котелок, лежавший на лавке подле него, аккуратно надел его (причем его адамово яблоко заходило вверх-вниз), а потом с сияющей улыбкой, быстрым движением снял его, приветствуя меня.

— Мое имя Зильбегрманн, — сказал он, протянув руку. Я пожал ее и в свою очередь назвал себя.

— Но это не английское! — воскликнул он, шлепнув себя по колену. — Это грусское! Гаврит пагрусски? Я знаю немногие дгругие слова… пождите… Да! Ку-коль-ка.

Он умолк на минуту. Я обдумывал идею, которую он мне подал. Не обратиться ли в частное сыскное агентство? Что, если человечек этот и сам мог бы мне помочь?

— Риба! — вскричал он. — Вот дгругое. Фиш, так? и… Да. Бграт, милий бграт[64].

— Мне пришло в голову, — сказал я, — что если бы я описал вам свое затруднительное положение, то может быть…

— Но это всё, — сказал он со вздохом. — Я говорю (он опять стал загибать пальцы) литовский, немецкий, английский, фгранцузский (и опять остался большой). Забыл пагрусски. Весь! Совсем!

— Не могли бы вы… — начал я.

— Все, что угодно, — сказал он, — кожаные поясы, кошельки, записьменные книжки, рекоммендации.

— Рекомендации, — сказал я. — Видите ли, я пытаюсь отыскать одного человека… русскую даму, которую я никогда не видел и имени которой не знаю. Знаю только, что она какое-то время жила в одной гостинице в Блауберге.

— А-а, хогрошее место, — сказал г. Зильберман, — очень хогрошее, — и опустил кончики губ с выражением важного одобрения. — Хогрошая вода, пгроменад, казино. Что вы хотите мне вам сделать?

— Ну, сначала, — сказал я, — я хотел бы знать, что в таких случаях можно сделать.

— Лучше вы оставьте ее, — быстро проговорил г. Зильберман.

Потом он подался головой вперед и его пушистые брови пришли в движение.

— Забудьте ее, — сказал он. — Бгросьте ее из вашей головы. Это без полезно, не без опасно.

Он смахнул что-то с моей штанины, кивнул и откинулся назад.

— Не в том дело, — сказал я. — Вопрос тут «как», а не «зачем».

— Каждый как имеет свой зачем, — сказал г. Зильберман. — Вы находите, находили ее фигугру, кагртину и теперь хотите находить ее саму сами? Это не есть любовь. Пфах! Повегрхность!

— Да нет же, — воскликнул я, — совсем не то. Я понятия не имею, как она выглядит. Но, видите ли, брат мой умер, и он ее любил, и я хочу, чтобы она мне о нем рассказала. Все это довольно просто.

— Печально! — сказал г. Зильберман и покачал головой.

— Я хочу написать о нем книгу, — продолжал я, — и мне интересна всякая подробность его жизни.

— Что в нем болело? — хрипло спросил г. Зильберман.

— Сердце, — ответил я.

— Сегрдце! Плохо. Очень много предупреждений, очень много… генегральных… генегральных…

— …репетиций смерти. Да, это так.

— Да. А сколько лет?

— Тридцать шесть. Он писал книги, под именем своей матери. Найт. Севастьян Найт.

— Запишите здесь, — сказал г. Зильберман, подав мне чрезвычайно изящную новую записную книжку, в которую вставлялся прелестный серебряный карандашик. С трык-трыкающим звуком он аккуратно вырвал страничку, положил ее в карман и отдал мне книжку.

— Вам нгравится, нет? — сказал он с искательной улыбкой. — Позвольте вам маленький презент.

— Это очень мило, но право… — сказал я.

— Ничего, ничего, — сказал он, махнув рукой. — Итак, что вы хотите?

— Я хочу, — ответил я, — иметь полный список всех, кто стоял в отеле «Бомонт» в июне 1929 года. Мне также желательно иметь некоторые сведения о том, кто они, по крайней мере женщины. Мне нужны их адреса. Мне нужно удостовериться, что под иностранным именем не скрывается русская. После этого я выберу наиболее вероятную или вероятные из них и ——

— …и попытайтесь их найти, — сказал г. Зильберман, кивая. — Хогрошо! Очень хогрошо! Я имел, имею всех отельегров вот здесь (он показал свою ладонь), и это будет легко. Ваш адрес, пожалуйста.

Он достал другую записную книжку, на этот раз очень потрепанную, из которой вываливались, как осенние листья, некоторые странички, исписанные вдоль и поперек. Я сказал еще, что буду безвыездно ждать его в Страсбурге.

— Пятница, — сказал он. — В шесть часов пунктуально.

После чего удивительный этот человечек откинулся назад, сложил руки на груди и закрыл глаза, словно конченое дело положило конец и нашему разговору. Его лысое чело исследовала муха, но он не пошевелился. Он дремал до самого Страсбурга. Там мы расстались.

— Но послушайте, — сказал я, когда мы пожали друг другу руки. — Вы должны назвать мне свой гонорар… То есть я готов заплатить, сколько вы найдете нужным… И может быть, требуется какой-то аванс…

— Вы мне пришлете свою книгу, — сказал он, поднимая свой толстенький палец. — И заплатите за возможные передегржки, — прибавил он вполголоса. — Ггразумеется!

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА

Так я получил список из сорока двух имен, среди которых Севастьяново (С. Найт, Дуб. — Парк. 36, Лондон, Ю. 3.) казалось до странности милым и неведомо как сюда попавшим. Я был поражен (приятно) тем, что к именам были присовокуплены и все адреса: Зильберман скороговоркой пояснил, что люди в Блауберге часто умирают. Из сорока одного незнакомца целых тридцать семь были «вне вопроса», как он выразился. Правда, у трех из них (незамужних женщин) были русские имена, но одна была немка, а другая эльзаска: они часто останавливались в этой гостинице. Могли быть некоторые сомнения по поводу барышни, которую звали Вера Разин; однако Зильберман узнал наверное, что она француженка и к тому же танцовщица на содержании одного страсбургского банкира. Была еще чета пожилых поляков, но их мы отсеяли без дальних слов. Все прочие в этой группе «вне вопроса», т. е. тридцать одно лицо, состояли из двадцати взрослых мужчин, из коих только восемь были женаты или, во всяком случае, приехали с женами (Эмма, Хильдегард, Полина и т. д.), и Зильберман заверял меня, что все они были особы пожилые, почтенные и уж никак не русские.

Таким образом, оставалось четыре имени.

Мадемуазель Лидия Богемская, с парижским адресом. Провела в отеле девять дней в начале пребывания там Севастьяна, и управляющий ничего о ней больше не мог вспомнить.

Мадам де Речной. Уехала в Париж за день до отъезда туда же Севастьяна. Управляющий вспоминает, что это была светски-элегантная молодая женщина, очень щедро раздававшая чаевые. Мне это «де» указывало на известный разряд русских, любящих подчеркнуть свое высокородство, хотя ставить французскую particule перед русским именем, в сущности, не только глупо, но и незаконно. Могла быть искательницей приключений; могла быть женой какого-нибудь спесивца.

Елена Гринштейн. Имя еврейское, но, несмотря на окончание, не немецко-еврейское. Это «и» в «грин» вместо природного «у-умлаут» свидетельствовало о русских корнях. Она приехала за неделю до отъезда Севастьяна и прожила там еще три дня. Управляющий сказал, что она была довольно мила. Она и раньше однажды останавливалась там, а жила в Берлине.

Елена фон Граун. Вот доподлинно немецкая фамилья. Но управляющий хорошо помнит, что она несколько раз пела по-русски. Она обладала прекрасным контральто, по его словам, и безподобной внешностью. Она прожила там целый месяц и уехала в Париж на пять дней раньше Севастьяна.

Я тщательно переписал все эти подробности и все четыре адреса. Любая из четырех могла оказаться той, которую я искал. Я искренне поблагодарил г. Зильбермана, который сидел передо мной, положив шляпу на сдвинутые колени. Он вздохнул и посмотрел на носки своих маленьких черных ботинок, покрытых старыми короткими гетрами мышиного цвета.

— Я делал это, — сказал он, — потому что отношусь к вам симпатически. Но… (он посмотрел на меня мягким просительным взглядом своих блестящих карих глаз) но, пожалуйста, я думаю, что это без полезно. Дгругую стогрону луны нельзя видеть. Пожалуйста, не искайте эту женщину. Что есть пгрошлое, то есть пгрошлое. Она не вспоминает, кто есть ваш бграт.

— Ну да я ей напомню, — сказал я мрачно.

— Как вам угодно, — пробормотал он, выпрямив плечи и застегивая сюртук. Он поднялся. «Добгрый путь», — сказал он без обычной своей улыбки.

— Да, но постойте, г. Зильберман, мы ведь не кончили дела. Что я вам должен?

— Да, это вегрно, — сказал он, снова усаживаясь. — Один момент.

Он отвинтил колпачек у самопишущего пера, набросал несколько цифр, посмотрел на них, постукивая концом ручки себя по зубам. «Да, шестьдесят восемь фгранков».

— Ну это что-то слишком мало, — сказал я. — Может быть, вы согласитесь…

— Пождите! — воскликнул он. — Это ложно. Я забыл… Вы имеете ту записьменную книжку, которую я даваю, давал вам?

— Да, но… — сказал я. — Собственно, я даже начал в ней писать. Я ведь полагал…

— В таком случае есть не шестьдесят восемь, — сказал он, быстро переправляя свои вычисления, — но есть… есть только восемнадцать, потому что книжка стоит пятьдесят. Итого восемнадцать фгранков. Догрожные передергжки.

— Но как же… — сказал я, сбитый с толку его арифметикой.

— Нет, тепегр пгравильно, — сказал г. Зильберман.

Я нашел двадцатифранковую монету, хотя с радостью дал бы ему в сто раз больше, если б он мне позволил.

— Вот, — сказал он, — тепегр я должен вам… Да, это пгравильно, восемнадцать и два будет двадцать.

Он наморщил лоб. «Да, двадцать. Это ваши». Он положил мою монету на стол и был таков.

Не знаю, как я пошлю ему этот свой труд, когда он будет окончен: забавный этот человечек не оставил мне своего адреса, а моя голова была так забита другими вещами, что я забыл спросить его. Но если ему когда-нибудь попадется «Истинная жизнь Севастьяна Найта», я хочу, чтобы он знал, как я признателен ему за помощь. И за записную книжку. Она теперь почти заполнена, и я отдам вставить в нее новые листики, когда эти все будут исписаны.

После того как г. Зильберман ушел, я внимательно изучил четыре адреса, которые он таким чудесным образом раздобыл для меня, и решил начать с берлинского. Если он обернется разочарованием, то у меня на руках останутся три парижские возможности, которыми я смогу заняться, не предпринимая долгого путешествия, притом путешествия тем более утомительного, что к тому времени я уж буду знать, что у меня остается последняя карта. Если, напротив, первая же моя попытка будет удачной, тогда… Но не важно… Судьба щедро вознаградила меня за это решение.

Крупные мокрые хлопья косо летели поперек Пассауэрштрассе в западном Берлине, когда я подходил к неприглядному старому дому, фасад которого наполовину был замаскирован лесами. Я постучал в стекло дворницкой, кисейная занавеска резко отдернулась, форточка со стуком открылась, и толстая краснощекая старуха неприветливо подтвердила, что фрау Элен Гринштайн проживает в этом доме. Я почувствовал легкий трепет восторга и поднялся по лестнице. Медная дощечка на дверях гласила: «Grinstein».

Меня молча впустил мальчик в черном галстуке, с бледным припухшим лицом, и, не спросив даже, кто я такой, повернулся и пошел вглубь коридора. На вешалке в тесной прихожей сгрудилось множество пальто. Снопик мокрых от снега хризантем лежал на столике меж двух величественных цилиндров. Так как никто ко мне не вышел, я постучал в одну из дверей, толкнул ее, но тотчас опять закрыл. Я успел увидеть маленькую темноволосую девочку, крепко спавшую на диване под молескиновым пальто. Я постоял с минуту посреди прихожей. Обтер лицо, мокрое от снега. Высморкался. Потом отважился пройти дальше по коридору.

Одна дверь была приотворена, и оттуда доносились низкие голоса, говорившие по-русски. В двух больших комнатах, соединенных как бы аркою, было много людей. Когда я вошел, ко мне машинально повернулись одно или два лица, в прочем же мое появление не вызвало ни малейшего интереса. На столе стояли стаканы с недопитым чаем и блюдо, полное крошек. Один мужчина читал в углу газету. За столом сидела женщина в серой шали, подперев щеку рукой, и на ее запястье поблескивала слезинка. Двое или трое сидели очень смирно на диване. Девочка, несколько похожая на ту, что я видел спящей, гладила старого пса, свернувшегося клубком в кресле. В смежной комнате, где еще другие люди сидели и расхаживали, кто-то начал не то смеяться, не то взахлеб рыдать. Прошел со стаканом воды мальчик, встретивший меня в передней, и я спросил его по-русски, нельзя ли мне поговорить с г-жой Еленой Гринштейн.

«Тетя Елена», — сказал он в спину худощавой, темноволосой женщины, которая наклонилась над старым господином, скрючившимся в кресле. Она подошла ко мне и предложила перейти в маленькую гостиную через коридор. Она была очень молода и грациозна, с небольшим припудренным лицом и продолговатыми мягкими глазами, которые, казалось, были вытянуты к вискам. На ней был черный джампер, а руки были изящны подстать шее.

— Как это ужасно, — прошептала она.

Я довольно ненаходчиво отвечал, что, кажется, пришел не вовремя.

— О, — сказала она, — а я думала… — Она посмотрела на меня. — Садитесь, — сказала она. — Я думала, что только что видела ваше лицо на похоронах… нет? Видите ли, умер мой деверь и… Нет, нет, сидите. Жуткий день.

— Не хочу безпокоить вас, — сказал я. — Мне лучше уйти… Я только хотел поговорить с вами о своем родственнике… которого вы знали, мне кажется… в Блауберге… но это не важно…

— В Блауберге? Я там была два раза, — сказала она, и лицо ее встрепенулось оттого, что где-то зазвонил телефон.

— Его звали Севастьян Найт, — сказал я, глядя на ее ненакрашенные, нежные, дрожащие губы.