Повседневная жизнь королевских мушкетеров

Умирая, Людовик XIV завещал своему преемнику – пятилетнему Людовику XV, который приходился ему правнуком, – разумнее управлять страной, не тратя сумасшедших денег на «дворцы и войну»: «Вы должны по возможности избегать войны, это погибель народов». Новый король не последовал его совету, и мушкетеры продолжали доблестно гибнуть на полях сражений, а в мирное время залезали в долги, чтобы не ударить лицом в грязь.

При Людовике Возлюбленном военная свита короля включала 1200 всадников лейб-гвардии, каждый из которых имел чин лейтенанта кавалерии, 150 конных жандармов, столько же гвардейцев легкой кавалерии, две роты королевских мушкетеров по 200 человек в каждой и 130-150 конных гренадер – всего 2030 всадников плюс 134 высших офицера, то есть тринадцать эскадронов. В целом это были элитные и хорошо оснащенные войска, однако дорогостоящие и громоздкие в походе из-за огромного обоза, который они тащили с собой, храбрые, но плохо обученные, разленившиеся воины. Они были не пригодны ни к какой службе, зато могли устроить блестящую атаку в день решающей баталии, как при Фонтенуа в 1745 году.

В 1776 году умевший считать Людовик XVI упразднил роты королевских мушкетеров из экономии. Однако к тому времени одно имя мушкетеров внушало страх врагам на поле битвы; эти роты стали своего рода символом – чести, благородства, верности, отваги, поэтому их попытались возродить в революционном 1789 году, но они были распущены Республикой в ноябре 1792 года.

Судьбы некоторых бывших мушкетеров вплелись яркими нитями в причудливый узор, созданный драматическими событиями Великой французской революции, якобинского террора и наполеоновской Империи. Так, всего за год до роспуска этого подразделения королем в первую роту королевских мушкетеров вступил пятнадцатилетний виконт Александр де Богарне, прибывший с Мартиники. Перейдя в чине поручика в пехотный полк и за четыре года дослужившись в нем до капитана, он женился на Мари Роз Жозефе Таше де Ла Пажри, более известной под именем Жозефины де Богарне, – будущей императрице. В 1788 году его избрали депутатом от дворянства в Генеральные штаты, а затем в Учредительное собрание; во время бегства короля в Варенн он занимал кресло председателя этого собрания. По окончании его работы Богарне отправился в Северную армию и сражался довольно успешно: в 1792 году он бригадный генерал, в марте 1793-го – дивизионный генерал, уже через два месяца – главнокомандующий Рейнской армией, а еще через две недели – военный министр (правда, от этой должности он отказался). После потери Майнца он подал в отставку и вернулся к семье. Но тем временем власть переменилась: наступил период якобинской диктатуры. В январе 1794 года Богарне был арестован, предстал перед революционным трибуналом по обвинению в измене и соучастии в заговоре, был приговорен к смертной казни и гильотинирован.

Еще один бывший королевский мушкетер, Тома

Франсуа де Трейль де Пардайян, чья семья принадлежала к «новому» дворянству, с самого начала событий 1789 года с головой окунулся в политическую жизнь; ему было уже 35 лет. Избранный делегатом от Сен-Понса представителями всех трех сословий, он представил проект конституции, а затем выдвигал законопроекты по организации армии, выступив с инициативой предавать смерти офицеров из числа эмигрантов. Именно он предложил Законодательному собранию учредить военную награду – предшественницу ордена Почетного легиона. Дипломатический комитет, членом которого он являлся, развязал войну с европейскими державами, на фронтах которой сражался Александр де Богарне. В 1794 году, во время Террора, Пардайяна тоже арестовали и бросили в парижскую тюрьму Сен-Лазар; он чудом избежал гильотины: его признали «умеренным». Когда к власти пришла Директория, он основал общество по снабжению армий Республики. В 1800 году, совершенно разорившись, он примкнул к режиму Бонапарта, но был вынужден бежать от должников в Милан; там он узнал, что поместье Пардайян было экспроприировано… его родным братом Александром. Но бывший мушкетер не пал духом: после реставрации Бурбонов он вернулся на родину и стал мэром коммуны Пардайян. Умер он в своем родовом замке, выкупленном его женой.

Житие Франсуа Анри де Франкето, герцога де Куаньи, более типично для воина из «красной свиты». Он надел мушкетерский плащ в пятнадцать лет и получил боевое крещение во время Семилетней войны (1756-1763), был храбрым воином и верно служил королю. После революции он решил эмигрировать ив 1791 году примкнул к армии, воевавшей с «восставшей чернью». Он командовал военной свитой короля, пока та не была распущена в 1792 году Находясь в эмиграции, провозгласивший себя королем Людовик XVIII неоднократно давал Куаньи дипломатические поручения, а затем он перешел на службу Португалии, где получил чин капитан-генерала. В 1814 году, в 77 лет, он вернулся во Францию вместе с королем, восстановленным на престоле, стал пэром Франции и был назначен управляющим Домом инвалидов. В июле 1816 года он получил маршальский жезл, а пять лет спустя скончался и был погребен в соборе Дома инвалидов.

После реставрации Бурбонов правительство, сильно сократившее армию (более 20 тысяч офицеров уволили в отставку), с большими затратами организовало королевскую гвардию из солдат Конде (роялистов, сражавшихся вместе с интервентами против республики), повстанцев из Вандеи и эмигрантов; 6 июля 1814 года мушкетерские роты были восстановлены. Королевская гвардия с первых же дней вызвала к себе жгучую ненависть со стороны ветеранов Наполеоновских войн, и армия вскоре стала главным оплотом недовольных новым режимом. Опасаясь беспорядков, король упразднил «красную свиту» 1 января 1816 года.

Это решение монарха отозвалось болью в сердце одного из самых последних мушкетеров – Нарцисса Ахилла де Сальванди, который считал себя преемником мушкетеров Людовика XIV и написал пылкую речь во славу королевской свиты, клянясь от имени всего народа в любви и верности французским королям. Сальванди родился в 1795 году, через два года после казни Людовика XVI, и происходил из бедной семьи ирландского происхождения. Однако его детство прошло в департаменте Жерс, образованном в 1790 году из нескольких гасконских областей, и это наложило определенный отпечаток на его восприятие французской истории. В 1813 году, восемнадцати лет, он вступил в почетную гвардию Наполеона, а после возвращения Бурбонов был зачислен в роту «черных мушкетеров» военной свиты Людовика XVIII. Новый красный мундир ему пришлось носить недолго: с 22 июля 1814 года по 31 декабря 1815 года; после роспуска своей роты он получил компенсацию в виде креста ордена Почетного легиона.

Всего через месяц после своего вступления в Париж Людовик XVIII распорядился создать комиссию для присвоения наград верным роялистам, боровшимся с революцией в рядах королевских войск. На заседании 30 июля 1816 года королевская комиссия утвердила макеты наградного оружия – шпаг, ружей, сабель. Унтер-офицеры и солдаты, служившие в кавалерии, должны были получить саблю по образцу той, что состояла на вооружении у королевских мушкетеров, только вместо креста с лилиями на рукояти будет помещен герб Франции. Из Венсенского замка извлекли хранившиеся там сабли, изготовленные версальской оружейной мастерской для второй мушкетерской роты, заменили крест медальоном с гербом Франции (три желтые лилии на синем фоне) и выгравировали на клинке: «Да здравствует король». Наградное оружие вручали 25 августа 1824 года, в день святого Людовика.

Так завершилась славная двухвековая история королевских мушкетеров.

МУШКЕТЕРЫ В УЧЕНЬЕ

Уроки фехтования. – Академия Плювинеля. – «Школа кавалерии» Ла Гериньера. – Военные училища. – Рота королевских мушкетеров – школа офицеров

Вам следует усовершенствоваться в искусстве владеть оружием – это необходимо дворянину Я сегодня же напишу письмо начальнику Королевской академии, и с завтрашнего дня он примет вас, не требуя никакой платы. Наши молодые дворяне, даже самые знатные и богатые, часто тщетно добиваются приема туда. Вы научитесь верховой езде, фехтованию, танцам.

Вы завяжете полезные знакомства…

А. Дюма. Три мушкетера

Как мы помним, изначально в мушкетеры принимали только тех, кто уже отличился в деле и прослужил несколько лет в гвардии, то есть опытных воинов, закаленных в сражениях. Со временем мушкетерские роты стали пополняться знатными юнцами, которые постигали азы воинской науки, уже находясь на службе. Но каким бы высоким ни было их происхождение и какими бы они ни обладали связями при дворе, совершенного неуча в роту бы не зачислили: не сегодня завтра – на фронт, а там – шпаги наголо и вперед…

Шпага была неразлучной и необходимой спутницей каждого дворянина, самим указанием на его принадлежность к благородному сословию. Даже в XVIII веке какой-нибудь разорившийся захудалый дворянчик, отправляясь пешком на рынок, чтобы продать там кошелку яиц, гордо бренчал длинной шпагой, волочившейся по земле.

Разумеется, шпагой надо было научиться владеть. Возможностей для этого открывалось много: от частных уроков до посещения школ фехтования и обучения в академиях. В небогатых семьях навыки фехтования передавались в буквальном смысле от отца к сыну те же, кто познатнее и побогаче, могли себе позволить брать уроки у профессионалов.

Учитель фехтования был одним из «парижских типов», о чем свидетельствует гравюра из соответствующей серии Никола и Жана Батиста Боннаров (1676). На ней изображен мужчина с рапирой в руке, в первой оборонительной позиции. На нем штаны до колен, башмаки, перчатки с раструбами, кожаный нагрудник, элегантная шляпа, из-под которой торчит косица парика, на щеке – кокетливая мушка. Учителя фехтования были дворянами, но при этом занимались ремеслом – примечательное нарушение сословного кодекса. Оно возникло в XVII веке благодаря эдикту Людовика XIV от 1656 года, возводившему в дворянство шестерых самых заслуженных мастеров цеха фехтовальщиков.

Официально обучать фехтованию могли лишь немногие титулованные мастера. В Париже их количество за два века не изменилось, несмотря на прирост населения; таким образом, в XVII веке в столице был один мастер-фехтовальщик на двадцать тысяч жителей, а к концу XVIII – уже один на тридцать тысяч. Примерно такое же соотношение существовало в Бордо и Дижоне, но в пограничных городах, где владение оружием являлось жизненной необходимостью, практиковало больше мастеров, официально допущенных к преподаванию. Разумеется, тех, кто занимался этой деятельностью без разрешения, было несоизмеримо больше. Это естественно: ведь каждый из двадцати парижских мастеров на протяжении своей карьеры (примерно тридцать лет) мог подготовить пять учеников (период обучения продолжался шесть лет). К этому числу следует добавить сыновей мастера, обладавших привилегиями. Если ученику не удавалось пробиться в мастера, ему оставалось только открыть свою школу без разрешения или попытать счастья в провинции. Впрочем, и учителей-самозванцев, пользующихся людской доверчивостью и всеобщим стремлением обучиться навыкам фехтования, было множество, а потому в XVIII веке против них велась решительная борьба.

Вывеска школ фехтования представляла собой изображение руки, держащей шпагу. Такие школы помещались на первом этаже жилого дома и являли собой более-менее просторное помещение с земляным полом и с парой окошек, сквозь которые проникал свет. Мебели в нем не было, только стул для учителя и деревянный «козел» для обучения фехтованию верхом, да еще подставка для рапир. Бывало, что в том же зале обучали танцам.

В очень редких случаях школы фехтования устраивали в специально отведенных для этого местах. Например, Бернар Тейягори выстроил специальный павильон в Тюильри, обошедшийся ему в 2400 ливров. Преподаватели фехтования старались открывать свои школы в аристократических кварталах: в Париже это были Сен-Жермен, Марэ, окрестности Лувра и Пале-Кардиналь (впоследствии Пале-Рояль), остров Сен-Луи, в Бордо – приходы Святой Евлалии и Святого Элоя.

На уроки допускались зрители, для которых это было развлечением. Плата за обучение в XVII веке составляла три ливра в месяц помимо вступительного взноса (жалованье рядового мушкетера составляло 300 ливров в год). Серьезные люди, обладающие достатком, предпочитали брать уроки на дому. Считалось, что дворянин должен скрывать, каких усилий и затрат ему стоило обучиться фехтованию. И те и другие были велики. Тот же Бернар Тейягори давал частные уроки маркизу де Крюссолю и его друзьям – по два урока в день – и брал с них по три луидора (то есть 72 ливра) за первый месяц занятий и по два луидора (48 ливров) за второй. Таким образом, один урок обходился в два ливра и восемь су – почти столько же, сколько месяц обучения в обычной школе фехтования; цена на отдельные занятия была еще выше – четыре ливра. Но учитель добросовестно отрабатывал эти деньги, обучая знатных клиентов не только обычным приемам нападения и защиты, но и особой технике, «секретам», гарантирующим победу в стычке.

Впрочем, учителя, обучавшие кадетов в военных академиях (за казенный счет), втолковывали своим ученикам, что для хорошего фехтовальщика не существует неотразимых ударов: в крайнем случае от удара можно увернуться. Никаких «тайных приемов» не существует: это сказки шарлатанов, предназначенные для ленивых и невежественных школяров, не желающих постоянно работать над собой и мнящих, будто за несколько занятий можно усвоить пару приемчиков и стать неуязвимыми. Эту мысль отражает Т. Готье в «Капитане Фракассе»: главный герой, молодой барон де Сигоньяк, учился фехтованию у своего слуги, бывшего солдата Пьера, однако оказался достойным соперником богатому и заносчивому герцогу де Валломбрезу:

«Валломбрез в глубине души все еще не мог вполне отрешиться от презрения к Сигоньяку, ожидая встретить слабого фехтовальщика, и был крайне удивлен, когда, небрежно прощупав его умение, вдруг встретил ловкую, твердую руку, с необычайной легкостью парирующую удары противника. Он стал внимательнее, затем несколько раз попытал ложный выпад, тотчас же разгаданный. Стоило ему открыть малейший просвет, как туда проникала шпага Сигоньяка, и нужно было немедля отбить атаку. Он попробовал наступать; его шпага была умело отстранена, оставив его самого без прикрытия, и, не отшатнись он назад, клинок противника попал бы ему прямо в грудь. Для герцога картина боя явно менялась. Он думал направлять его по своему усмотрению и, после нескольких выпадов, ранить Сигоньяка, куда ему заблагорассудится, с помощью приема, до сих пор безотказного. А сейчас он совсем не был господином положения и нуждался во всей своей сноровке, чтобы защищаться. Как ни старался он быть хладнокровным, злоба обуревала его, он терял над собою власть, давал волю нервам, меж тем как Сигоньяк оставался невозмутим и, казалось, дразнил его своей безупречной позитурой».

Единственное «тайное оружие» – это неожиданность, нестандартность, действие вразрез с академическими правилами. Например, в школах фехтования не обучали рубящему удару шпагой, и при определенных условиях такой удар мог стать «секретным приемом».

В обучении шли от простого к сложному Начинали с упражнений у стены, разрабатывали кисть, тренировали руки, ноги; отрабатывали повороты шеи и всего тела; учились делать выпады. Затем следовали кварты, терции, полукруги, выпады, парады, приемы нападения и защиты: простые и двойные финты, полувольты, удары по шпаге, уход в сторону, перехват шпаги, обезоруживание противника. В конце занятия был «спарринг»: учитель нападал, а ученик должен был обороняться.

Механистической теории фехтования посвящали свои работы лучшие умы той эпохи. Основатель научного кружка отец Мерсенн (между прочим, лицо духовное) консультировался с Рене Декартом (бывшим офицером и известным дуэлянтом) о том, на какую часть шпаги движение оказывает наибольшее воздействие, и обсуждал с ним трактат Гоббса под названием «Как сравнить силу двух шпаг, пришедших в соприкосновение». Сам Декарт написал небольшой трактат «Искусство фехтования», пополнивший собой многочисленные теоретические труды, которые с XVI века пользовались большой популярностью у читателей. Господин де Лианкур, «звезда» королевских балетов и признанный мастер-фехтовальщик, в 1686 году опубликовал трактат, включавший пособие для учителей фехтования «на пользу всему благородному сословию и в особенности дворянам, именуемым кадетами». По Лианкуру, настоящее искусство учителей состоит в том, чтобы исправить просчеты природы и «придать новую форму неуклюжему телу».

Помимо фехтования дворянин был обязан уметь ездить верхом. В Париже первая академия верховой езды была основана в 1594 году Антуаном де Плювинелем. О том, какое значение придавалось этому учебному заведению, свидетельствует тот факт, что королевская казна выделяла на каждого ее студента от 800 до тысячи экю в год. Прежде французское дворянство было вынуждено ездить для обучения в Италию, подвергая свои семьи серьезным расходам. Сам Плювинель отправился туда в десятилетнем возрасте и обучался у знаменитого наездника Пиньятелли. Тот дал своему ученику блестящие рекомендации, благодаря которым молодой человек стал оруженосцем Генриха III, верно ему служил, а по восшествии на престол Генриха IV сохранил и приумножил свои должности: камергер, помощник гувернера дофина Людовика, наставник герцога де Вандома и т. д.

Академия была его мечтой. Плювинель творчески переработал методы итальянской школы, отказавшись от грубого обращения с лошадьми и стараясь сформировать у своих учеников навыки дрессуры, которые, как в случае его выдающегося ученика Людовика XIII, пригодились бы и для «укрощения людей». Выпускники академии на всю жизнь приобрели настоящую кавалерийскую посадку: грудь вперед, ноги вытянуты, пятки вывернуты наружу При этом в академии обучали также танцам и другим искусствам и, разумеется, фехтованию. Плювинель занимался и «воспитательной работой», формируя личность своих учеников, среди которых были герцог Девонширский Уильям Кавендиш и маркиз де Шиллу (будущий кардинал де Ришелье), согласно канону «благородного человека». В обществе вырисовывался новый аристократический идеал, в котором прирожденные качества дворянина соединялись с добродетелями образованности и культуры. Воспитанников академии учили также выдержке и самообладанию – главному оружию фехтовальщика. В провинции первое учебное заведение такого типа открылось в Тулузе в 1598 году.

Академии должны были приобщить дворянство шпаги к культуре и подготовить их к службе королю. Наставник Людовика XIII Давид Римо де Флеранс набросал портрет дворянина, обучающегося в академии: «Недостаточно обладать мужеством, надлежит владеть искусством его применять и использовать таким образом, чтобы даже враги его оценили: обмениваясь ударами, нужно уметь разговаривать как мужчина с мужчиной, причем как мужчина образованный, ловкий, учтивый и утонченный». Ришелье старался повсюду учреждать такие учебные заведения. В грамоте об основании академии в предместье Тампль кардинал-министр напоминает о том, что военная наука и образованность неразделимы и в равной степени необходимы, чтобы управлять делами внутри государства и защищать его за его пределами. Следовательно, после двухлетнего обучения «оные дворяне будут обязаны прослужить королю еще два года в гвардейском полку, на кораблях или иначе, по его соизволению». Выпускником Военной академии на улице Тампль был знаменитый принц Конде, победитель в битве при Рокруа, принятый на обучение пятнадцати лет.

Апогей учреждения академий пришелся на 70-80-е годы XVII века: в Париже только в одном аристократическом квартале Сен-Жермен действовало семь академий, восьмая находилась на правом берегу Сены, на престижной улице Сент-Антуан; в провинции (Лилле, Анже, Блуа, Безансоне, Риоме, Страсбурге, Бордо, Эксе) их было полтора десятка. Во время войны Аугсбургской лиги (1688-1697) число учеников академий резко сократилось: молодые дворяне отправлялись сразу на фронт, чтобы уже на месте приобрести необходимые навыки. В столице к 1691 году остались только две академии, зато слава их в XVIII веке стала поистине мировой. Одна располагалась на левом берегу Сены, на нынешней улице Медичи, неподалеку от Люксембургского сада. Ее руководитель Франсуа де Ла Гериньер, прибывший в Париж из Нормандии, где он заведовал Канской академией верховой езды, снискал репутацию несравненного наездника и преподавателя, благодаря чему в 1730 году получил назначение в Королевский манеж при Тюильри. Ученики приезжали туда со всей Европы, а произведение Ла Гериньера «Школа кавалерии» считалось «Библией верховой езды».

Между учителями и их благородными учениками возникали дружеские и доверительные отношения. Ученикам академий даже советовали заручиться дружбой наставника, чтобы через него завязать связи с его клиентами. Преподаватели академий влились в аристократическое общество и были способны составить протекцию молодому дворянину.

Общей программы преподавания не было. В Кане (Нормандия) в академии обучали только верховой езде, в Экс-ан-Провансе – фехтованию, вольтижировке и обращению с пикой, полупикой, ружьем и знаменем (в атаку шли с развернутыми знаменами и штандартами, в каждой мушкетерской роте были свои знаменосцы). Но в большинстве учебных заведений следовали программе Плювинеля: верховая езда, танцы, фехтование, математика (основы фортификации, которые пригодятся при осаде и штурме крепостей), гимнастика, рисование. Таков, например, был курс Военной академии на улице Бонзанфан в Париже, которую окончил будущий маршал Тюренн. В некоторых случаях к этим дисциплинам добавлялись еще музыка, история или иностранные языки. Гуманитарные науки не приветствовались: Ришелье был уверен, что «увлечение науками… в короткий срок опустошило бы армию, которой благотворно скорее суровое невежество, нежели мягкость книжного чтения». В 1691 году в обеих парижских академиях утро посвящали верховой езде, а вторую половину дня – остальным предметам. В XVIII веке в академии Дюгара утром преподавали фехтование, а также теорию и практику верховой езды (большую пользу приносило упражнение с кольцами, которые надо было снять пикой на всем скаку). Курс обучения был рассчитан на два года. Пансионеры вносили вступительный взнос в размере десяти ливров помимо платы за обучение. Экстерны ежегодно выплачивали преподавателям от двух до пяти ливров каждому.

Когда в 1666 году в Париж приехал из Гаскони Жозеф де Монтескью, он был пятнадцатилетним недорослем, не получившим практически никакого образован™. Его кузен д'Артаньян, командовавший ротой «серых мушкетеров», определил его в академию господина де Форестье – и не ошибся. Уже через несколько месяцев Жозеф стал отличным наездником и фехтовальщиком, умел обращаться с пикой и стрелять из мушкета. Помимо этого, он усвоил начала математики и картографии (умел снимать план местности), научился танцевать и рисовать. Через два года его приняли в роту мушкетеров, а к концу XVII века он стал капитан-лейтенантом «серых мушкетеров», губернатором Нима, генерал-лейтенантом и кавалером королевских орденов.

Заметим справедливости ради, что в теории все было задумано великолепно, но на практике идеала удавалось достичь не всегда. Молодые дворяне зачастую посещали занятия в академиях по принуждению и без всякого желания, далеко не все их наставники обладали педагогическими талантами Плювинеля и могли подсказать своим воспитанникам, на что можно с пользой употребить свое время. В результате дворянские недоросли шатались без толку по городу, затевая драки и пропивая отцовские денежки. Доходило до трагикомических ситуаций: кадету из знатного рода Ла Колони грозил суд за дуэль. За него заступились учителя математики, ибо Ла Колони защищал честь этой науки перед другими кадетами, пренебрегавшими ею и презиравшими ее.

Будущей военной элите, обучавшейся в академиях, конечно же преподавали правила чести, которые следует соблюдать во время поединков; главным из них было – никогда не нападать первым. Но, разумеется, на поле боя об этих правилах можно было забыть. Как и еще об одном правиле: не использовать шпагу как кинжал. В реальном сражении клинок недрогнувшей рукой вонзали в грудь обезоруженного противника.

В условиях реального боя могут возникнуть самые разные ситуации, и будущих гвардейцев учили не теряться, если, например, один из соперников окажется вооружен шпагой, а другой – мушкетом. Поскольку обычный мушкет тогда был очень тяжелым и его ставили на сошку, фехтовальщику рекомендовали бежать прямо на мушкетера, петляя зайцем, чтобы тот не успевал взять его на мушку. Довольно эффективным приемом было перебросить шпагу в левую руку, чтобы сбить с толку своего врага, или схватить ее обеими руками, чтобы с удвоенной силой отбить клинок противника (это называлось «мужицким ударом»). Кстати, мушкетерам, которых посылали подавлять крестьянские восстания, приходилось иметь дело и с мужиками. На этот случай был предусмотрен вариант поединка фехтовальщика с крестьянином, вооруженным кнутом. В 173б году в Париже был издан «Новый трактат о совершенстве во владении оружием, посвященный Королю, написанный господином П. Ж. Ф. Жираром, бывшим морским офицером, и обучающий тому, как сражаться на шпагах, всем зарубежным позициям защиты, бою на эспадронах, пиках, алебардах, примкнутых штыках, кнутах и палках; с приложением описания достоинств полупики, ружья и гранат, каковые используются ныне во французском военном искусстве».

Королевские мушкетеры должны были одинаково хорошо владеть и холодным, и огнестрельным оружием (мушкетом, пистолетами, ружьем), однако представление о том, что «пуля – дура, штык – молодец», сохранялось на протяжении почти всей истории мушкетерских рот: ружья нередко давали осечку, да и скорострельность их оставляла желать лучшего. Из кавалерийских ружей в мишень за 80 шагов попадало три четверти пуль, за 160 шагов – половина. Стрельба из гладкоствольных ружей с расстояния в 400 шагов признавалась бесполезной. При стрельбе из пистолета с лошади в цель удавалось попасть лишь с тридцати шагов, да и то случайно. Кроме того, со шпагой в руке можно было нагляднее доказать свою доблесть.

При обучении верховой езде в XVII веке учитывали распространенную тогда тактику конного боя – караколирование: эскадрон, выстроившись в несколько рядов, скачет рысью; каждый ряд в упор разряжает свое оружие во врага, после чего разъезжается в стороны и вновь выстраивается сзади, на ходу перезаряжая мушкет или пистолет. Такой маневр можно осуществить только на хорошо вышколенных лошадях: если животные испугаются, ряды смешаются и враг не замедлит этим воспользоваться. Пугливая лошадь вообще могла погубить своего хозяина: Сен-Симон рассказывает, как во время сражения при Неервиндене в 1693 году лошадь его бывшего гувернера закусила удила и дважды уносила всадника в ряды врагов; тот погиб бы, если бы его коня не остановили свои. В следующем столетии, после неудач в Семилетней войне, в частности – поражения при Россбахе в 1757 году, в школе верховой езды произошли коренные реформы: в обучении с рыси перешли на галоп. При таком аллюре групповые маневры надо было выполнять быстро и слаженно, а всаднику требовались недюжинная храбрость и ловкость.

Из программы военных академий была исключена выездка, считавшаяся развлечением аристократов.

Вместо этого ученик должен был освоить три аллюра: шаг, рысь, галоп, научиться маневрировать, в том числе в группе, и владеть всеми видами оружия (мушкетом, саблей, пистолетом), сидя верхом, чтобы его лошадь тоже привыкла к такому поведению всадника, не пугалась шума выстрелов и взрывов, а также непривычных запахов.

С академиями конкурировали пажеские корпуса, школы кадетов (1682-1694) и эфемерные военные училища (например, «Школа Марса» шевалье де Люссана), дававшие такое же образование. Военный министр Людовика XIV Лувуа создал девять кадетских школ, в которых существовал строгий распорядок и надзор за учащимися. В 1729 году во всех четырех существовавших тогда в столице академиях обучалось только 44 пансионера и 38 экстернов.

В 1748 году закончилась война за Австрийское наследство. Франция вышла из нее победительницей, однако сражения показали, что королевские войска не отличаются хорошей подготовкой. Маршал Саксонский посоветовал Людовику XV основать Королевское военное училище, и тот издал соответствующий эдикт 22 января 1751 года. В училище предполагалось принять пятьсот молодых дворян, родившихся неимущими, отцы которых погибли на войне. Дело было задумано с размахом, однако на осуществление грандиозных планов не хватало денег: если котлован под фундамент Военного училища, напоминающего по размерам собор Святого Петра в Риме, вырыли уже в 1751 году, то к сооружению служебных построек приступили только в 1754-м. Чтобы не затягивать с открытием, было решено в первое время принять лишь двести кадетов, переделав служебные помещения под дортуары и классы, что и произошло в 1756 году. В 17б0-м король решил перевести часть кадетов в Королевскую коллегию Ла-Флеш в Анжу, основанную в 1603 году Генрихом IV для обучения 124 молодых дворян или детей офицеров из королевской свиты. В 1764 году Людовик XV преобразовал знаменитую коллегию (руководившие ею иезуиты были изгнаны из Франции двумя годами раньше) в Школу кадетов, или «Подготовительное военное училище при Военном училище Марсова поля». Здание Военного училища было завершено только в 1780 году, к тому времени само учреждение действовало уже более двадцати лет и подготовило множество кадетов, в числе которых был Наполеон Бонапарт.

Кроме того, при королевском дворе было три пажеских корпуса, в которых представителей знатных родов, имеющих не менее чем двухсотлетнюю историю, обучали специально отобранные учителя. Пажи входили также в свиту королевы и принцев крови. Крупные вельможи тоже набирали пажей, давая им образование по программе академии (верховая езда, фехтование, танцы, математика, рисование). Существовала традиция воспитывать в качестве пажей детей своих вассалов или клиентов. Будущий маршал Франции Клод Луи де Виллар, окончив ораторианскую коллегию в Жюйи, поступил в пажеский корпус Большой конюшни, в которой получали военное образование отпрыски аристократов. В восемнадцать лет он уже отправился служить в армию, а к двадцати одному году стал полковником кавалерии. Несколько раньше пансионером того же учебного заведения был Пьер де Монтескью, который затем поступил в пажи Малой конюшни, а оттуда – в кадеты и, наконец, после нескольких месяцев «практики», – в мушкетеры, под начало своего кузена д'Артаньяна. Впоследствии он стал маршалом Франции.

В том, что касается начального образования и общей культуры, позиции, конечно, были неравны. Богатые и знатные люди нанимали своим детям хороших учителей. Виконт де Тюренн, состоявший в родстве с домом принцев Оранских-Нассау, в четырнадцать лет читал в оригинале Квинта Курция, Юлия Цезаря и Сенеку, прекрасно говорил по-фламандски. Кроме того, выходцы из привилегированных слоев общества могли получить среднее образование в коллегиях (коллежах), которые основывали монашеские ордены иезуитов и ораторианцев, а также церковные деятели в своих епархиях. Самые знаменитые коллегии находились в Жюйи и Ла-Флеш. В коллегиях преподавали латынь, грамматику, риторику, философию, математику (механику, оптику, навигацию) и геометрию с фортификацией – ее прикладным вариантом (в XVI веке итальянцы произвели переворот в искусстве фортификации, поставив его на геометрическую основу).

Все образование Жана Армана дю Пейре (будущего графа де Тревиля) сводилось к тому, что он овладел французским языком: без этого уроженцу Беарна не имело смысла соваться в Париж. Д'Артаньяна же учил грамоте дядя Даниель, настоятель Люпиакской церкви, единственный ученый человек в этом поселке, а навыки фехтования и верховой езды ему привил отец. Восемнадцати (а может быть, двадцати трех лет) он явился в Париж и поступил в гвардейскую роту кадетов, исполнявшую роль военного училища. Затем де Тревиль определил его в гвардейскую роту Дезэссара, стоявшую в Фонтенбло. Молодой гасконец в общем-то был малограмотен, да и потом он за всю жизнь не мог написать и одной фразы, не сделав в ней пяти ошибок; его речь изобиловала диалектизмами, а на письме он руководствовался собственными представлениями об орфографии[6]. Но не это главное: он был храбр, умен, превосходно владел шпагой и был предан королю. Став капитаном королевских мушкетеров, он превратил свою роту в офицерскую школу, где молодых дворян обучали военному делу. «Заботьтесь всегда о том, чтобы рота была в хорошем состоянии, и не упускайте случая заставить ее как можно чаще упражняться, дабы новые мушкетеры стали столь же искусны, как и старые», – писал д'Артаньяну Людовик XIV в октябре 1665 года. Через три-четыре года службы, включавшей в себя занятия, учения, смотры, можно было при наличии необходимых средств получить должность лейтенанта, а то и армейского капитана. Те же, кто предпочитал остаться в мушкетерах, входили в состав «стариков» – пятидесяти двух ветеранов роты, лучших из лучших.

Похоже, что после героической смерти д'Артаньяна во время осады Маастрихта в 1673 году мушкетеров уже не так муштровали и школили: Луи де Сен-Симон, принявший свое боевое крещение во время сражения при Намюре (1692), заявляет, что во время занятий в роте «учат только разбиваться по эскадронам». Но даже благодаря таким занятиям мушкетеры оказывались в привилегированном положении по сравнению с армейскими офицерами. В обычных кавалерийских полках капитан, являвшийся собственником лошадей, берег их и не позволял им перетрудиться: в редком полку лошадей седлали дважды в неделю в летнее время, а такие, где их выводили из конюшен зимой хотя бы раз в неделю, вообще были исключением из правил. Откормив лошадей и поставив их в конюшню, капитаны затем урезывали их паек, чтобы прикарманить деньги, отпущенные на фураж, и лошади выглядели упитанными лишь потому, что стояли в конюшнях без движения. Их не седлали, чтобы прежде времени не сносилась сбруя. Кавалеристы превращались в конюхов, даже офицеры утрачивали навыки верховой езды (за исключением тех, кто мог себе позволить иметь собственного коня); к 1733 году таких горе-наездников во французской армии было три четверти.

Впрочем, и элита не слишком от них отличалась: граф де Шабо в своей «Записке о кавалерии» говорит о лейб-гвардии как о «корпусе дурных кавалеристов, храбрых и обычно на хороших лошадях»: «Их кони ростом от 4 футов 9 дюймов до 5 футов и были бы очень хороши, если поддерживать их в хорошей форме, однако они простаивают три четверти года, когда гвардейцев нет на службе, а конюхи почти никогда их не седлают и не выгуливают, что губит хороших лошадей более, нежели частые упражнения». Королевские мушкетеры, которые при Людовике XIV должны были обязательно уметь ездить верхом, при Людовике XV не слишком отличались от лейб-гвардии, а конных гренадер вообще набирали из разночинцев, которых еще предстояло обучить верховой езде. Только гвардейская легкая кавалерия (эскадрон в 150 сабель) выгодно от них отличалась, превратившись в школу для молодых дворян. «Это элитный эскадрон, отменной храбрости, на хороших лошадях и прекрасно обученный», – писал Шабо.

Один король сменял другого, а войны все не кончались. На обучение оставалось мало времени, новобранцев отправляли прямо на фронт, а воевали в основном числом, а не умением. Опыт Людовика XIII, проводившего межвойсковые учения во время осады Ла-Рошели в 1627 году, оказался благополучно забыт. Преподаватели академий не могли одобрять такой подход. В одном из учебников по фехтованию, изданном в Лангедоке, сказано: «Если французские войска всегда одерживали победу со шпагой в руке, то своей славой они частично обязаны ловкости нескольких офицеров, и осмелюсь сказать, что если бы все были так умелы, как должно, то и в пешем, и в конном бою, на поле сражения и на крепостной стене они творили бы чудеса, уже не порожденные одной лишь доблестью».

МУШКЕТЕРЫ НА ПАРАДЕ

Мушкетерский стиль в моде XVII века. – Представительская роль. – «Война кружев». – Мушкетерские плащи. – Первые мундиры. – Знамена и музыка. – Военная форма XVIII века. – Кони на параде. – Последний наряд

Если бы Господь спустился на землю, ему не нужно было бы гвардии лучше этой!

Слова, сказанные испанским министром доном Луисом де Харо при виде мушкетерской роты

Рота королевских мушкетеров была создана в силу военной необходимости. Ее «крестный отец» Людовик XIII был королем-воином, причем в большей степени интендантом, чем стратегом. Он следил за тем, чтобы войска были хорошо обучены, одеты и накормлены, а всяких «излишеств» не поощрял. Придворные праздники и развлечения он считал бесполезной тратой времени и денег и в повседневной жизни, по свидетельству современников, одевался «как простой мушкетер».

Мундиров тогда не было, и единственным отличительным знаком королевских мушкетеров служил короткий (выше колен) голубой плащ с серебряными крестами спереди и сзади. При необходимости его можно было превратить в одежду с длинными рукавами при помощи многочисленных застежек (до 150 пуговиц и петель). В остальном военные носили то же, что и штатские.

В первой трети XVII века мужской костюм состоял из сорочки, чулок, колета или камзола, штанов, куртки, накидки или плаща, сапог и шляпы. В повседневной одежде преобладало сочетание желтого и коричневого цветов, более нарядным было сочетание синего и красного. Белый цвет являлся прерогативой короля.

Сорочка из белого холста была просторной и длинной, выполняя роль и нательной рубахи, и кальсон. Она проглядывала в разрезы рукавов и ниспадала на пояс. Состоятельные люди украшали манжеты сорочки кружевами.

Колет не стеснял движений, вверху застегивался на несколько пуговиц, спускался до пояса, где его полы расходились, и был снабжен прорезями на рукавах. Суконный камзол к 1643 году едва достигал пояса; его рукава были разрезаны вдоль с внутренней стороны и плотно охватывали запястье; по низу шла короткая баска. Спереди камзол застегивали на множество пуговиц или завязывали шнурком; рукава тоже могли застегиваться на пуговицы; в баске иногда проделывали отверстия, чтобы можно было привязать к камзолу штаны. В середине XVII века в большой моде были ленты, которые повязывали бантами везде – на камзол и штаны, на воротник и шляпу и даже на сапоги. Концы лент и шнурков украшали металлическими подвесками или помпонами; богатые люди могли себе позволить вставить в подвески бриллианты. Элегантным аксессуаром являлась широкая расшитая перевязь через плечо.

Воротник был отложным; его надевали отдельно и завязывали спереди, украшали вышивкой или кружевами (или и тем и другим). К середине века его перестали крахмалить.

В зимнее время поверх камзола надевали онгрелин – подбитую мехом приталенную одежду из кожи или сукна, с четырьмя широкими басками, с просторными или короткими рукавами и без ворота; спереди онгрелин застегивали на пуговицы или зашнуровывали.

Штаны спускались ниже колен, уходя в сапоги, парадные были просторнее и короче, открывая красные чулки. Зимой надевали несколько пар шелковых или вязаных чулок – для тепла, подвязывая их под коленом шнурками или лентами. После 1635 года штаны шили более узкими и облегающими, их стали называть панталонами по имени персонажа итальянской комедии – Панталоне. По бокам их часто украшали пуговицами или лентами, спереди в петлях ширинки повязывали банты с подвесками. Сзади штаны тоже были на шнуровке, пояс спереди застегивался на три пуговицы.

Сапоги носили высокие, на каблуке, с отворотами и накладками в области подъема в виде кожаных язычков или перемычек. Находясь в помещении, шпоры не снимали, а только загибали кверху, чтобы ненароком не зацепить за подол и не испортить платье даме. Носки сапог были квадратными, а сама обувь, чаще всего, длиннее ступни. У парадных сапог шпоры были золочеными, а раструбы отделаны изнутри кружевами, они раскрывались, подобно вазам. Людовик XIII предпочитал сапоги с голенищами, облегающими ногу и доходящими до середины бедра, – наверняка они были удобнее для верховой езды.

Шляпы – мягкие и широкополые или с небольшими полями, но с высокой тульей – непременно украшали пышными страусовыми перьями, которые нужно было уметь правильно завивать. На крайний случай могло сойти и фазанье перо. Мужчины носили волосы до плеч, расчесанные на прямой пробор и иногда завитые на концах, тонкие усики и бородку. Пушок на подбородке, образовывавший «запятую», прозвали «мушкетеркой».

В современном французском языке до сих пор существуют термины «мушкетерский воротник» (широкий отложной воротник с заостренными концами), «мушкетерская манжета» (отворачивающаяся и застегивающаяся запонкой), «мушкетерские перчатки» (краги) и «мушкетерские сапоги» (с отворотами) – напоминание о моде первой половины XVII века.

Король одевался много скромнее некоторых своих подданных, но его пример не вызывал подражания. Королевские министры пытались обуздать непомерные расходы двора, принимая «законы против роскоши». Эти законы запрещали носить одежду из золотой и серебряной парчи, украшать ее вышивками, шнуром, золотой нитью, одеваться в бархат, атлас или тафту с золотым шитьем[7]. Но, как это обычно бывает, запреты вызвали прямо противоположную реакцию, способствуя контрабанде и играя на руку иностранным производителям. Людовик XIII повел дело иначе: своими эдиктами он запретил использование кружев и безделушек заграничного производства, чтобы поощрять развитие отечественной индустрии роскоши. В результате кавалеры вслед за дамами стали рядиться в парчу и бархат, украшать себя кружевами, лентами и позументами. Производство тканей начало приобретать промышленный характер; шелк производили в Лионе, тонкие шерстяные ткани – в Руане. В моде были также атлас, тафта, муар с орнаментом в стиле барокко: крупные орнаментальные завитки, листья аканта, плоды граната и винограда, ромбовидная сетка с розетками, короны, вазы, корзины и т. д. По торжественным случаям король мог блеснуть пышным нарядом, но таких случаев было немного, да и скончался монарх рано: в сорок два года.

Сменивший его на троне Людовик XIV был красив, воспитан женщинами и придавал большое значение внешнему облику. В его правление мужской костюм сохранил «военные черты», мужчина должен был обладать хорошей выправкой, быть стройным и подтянутым, однако о спартанской простоте уже не было и речи. Сорочек теперь носили две: узкую нижнюю и широкую верхнюю из тонкого белого полотна, которая выглядывала в прорези рукавов и между полами колета. Ее богато украшали гофрированными оборками и кружевом. Короткую куртку-весту с рукавами по локоть тоже украшали кружевами и лентами; поверх парадных панталон надевали складчатую юбку – ренграву. На поясе, по боковым швам и по подолу ренгравы штаны украшали рюшами, оборками, бантами. Все эти одежды непременно должны были иметь в своем гардеробе члены военной свиты.

Своими мушкетерами король забавлялся, как любимой игрушкой, обучал их дисциплине, проводил учения, делил на эскадроны. После воссоздания мушкетерской роты в 1657 году парижане и «гости столицы» часто отправлялись, как на праздник, посмотреть на парад мушкетеров в Венсене или в Нейи, стараясь подгадать к тому дню, когда командовать ими будет сам король. Маркиз де Данжо не раз сообщает в своем дневнике, что после обеда его величество велел устроить смотр обеих мушкетерских рот в боевом порядке в самом Версале. Именно при нем мушкетерские роты стали играть «представительскую» роль.

В 1659 году Людовик отправился в Сен-Жан-де-Люс на бракосочетание с испанской инфантой и проследовал через всю Францию и обратно во главе пышного кортежа, в который входили мушкетеры. По такому случаю все они нарядились в роскошные одежды, шитые золотом, которые сверкали на солнце, и шляпы с роскошным плюмажем; офицеров было не отличить от принцев крови. Полюбоваться этим зрелищем в маленький городок, затерянный на юге Франции, съехалась вся провинция Бигорра, вдоль пути следования свадебного кортежа толпа стояла в несколько рядов. Торжественная церемония состоялась 9 июня 1660 года. Поохотившись в местных лесах, Людовик вернулся в столицу. Вот как описывали газеты того времени «Великолепный и роскошный въезд Короля и Королевы в город Париж»: «В четверг двадцать шестого августа Их Величества вступили в Париж… Кортеж продолжали мушкетеры, дефилировавшие по четверо двумя разными ротами. Первыми ехали малые мушкетеры под командованием г-на лейтенанта де Марсака в сопровождении двух офицеров… В роте было шесть конных барабанщиков: четверо впереди и два сзади. Плащи двухсот всадников, вооруженных мушкетами, были из голубого сукна с красным подбоем, с галуном по швам и белыми крестами с лилиями спереди и сзади.

Второй ротой конных мушкетеров из королевской гвардии командовал господин д'Артаньян; она выступала в четыре ряда со своими барабанщиками и старшими офицерами в бархатных плащах, впереди и сзади; примечательным было то, что костюмы старых мушкетеров из того же сукна и тех же цветов выглядели гораздо богаче из-за обилия позументов, крестов из лилий, вензелей и корон, вышитых золотом и серебром, а кони их были белыми. Помимо этого различия была еще одна особенность, по которой сама эта рота подразделялась на четыре бригады. У первых семидесяти шести лошади были украшены султанами из белых перьев; у следующих семидесяти двух – из белых, желтых и черных перьев; султаны третьей бригады из пятидесяти двух человек были бело-сине-черными, наконец, у последних шестидесяти – бело-зелеными; чепраки у большинства лошадей были под цвет перьев. Каждую бригаду возглавлял капрал, а в середине ехал прапорщик со значком».

Другой автор сообщает нам еще кое-какие подробности:

«За лейб-гвардией короля следовала рота мушкетеров, которую Его Высокопреосвященство подарил Его Величеству: на добрых конях, в голубых плащах, расшитых серебряным галуном, с вензелем Его Величества, вышитым на рукавах и в четырех углах. Ими командовали господин де Марсак и маркиз де Монгайяр; первый ехал впереди, одетый в дорогие златотканые и сребротканые одежды, на красивом сером коне в лентах, а второй позади, в золотой парче и серебряных кружевах, на испанском гнедом со златотканым чепраком, тоже сплошь покрытым серебряными кружевами». Впрочем, господин д'Артаньян «на дорогом скакуне» не уступал им в роскоши.

Кружева были важным атрибутом парадного костюма. Поначалу их импортировали из Фландрии, где их производство прочно встало на ноги в конце XVI века; шитым кружевам с геометрическим узором пришли на смену плетеные на коклюшках. Особенно славились тонкие плетеные кружева «бенш», «валансьен», «малин» (названные так по городам, в которых они производились), с орнаментом, образованным плотным переплетением нитей, на фоне из узорных сеток. Из-за Тридцатилетней войны и последующих военных конфликтов импорт прекратился, пришлось наладить отечественное производство. К 1669 году во Франции трудилось больше тридцати тысяч кружевниц. Шитый гипюр с изящным узором (мелкий растительный орнамент, фигурки людей, амуров и др.) изготовлялся в Алансоне, Аржантане, Седане. Мастерицы из Кана, Шантийи, Байе, Ле-Пюи делали плетеные тюлевые кружева типов «блонды» (из золотистых и черных несученых шелковых нитей) и «шантийи» (из белых и черных крученых шелковых нитей). Обычно для плетеных кружев использовалась хлопковая или льняная нить, но в них иногда вплетали и золотую канитель. Стоили кружева очень дорого: так, в XVII веке за один кружевной платок, который держали в руке, просили 200 дукатов (700 граммов золота), а в XVIII веке Казанова заплатил за сорочку с манжетами, вышитыми мережкой, 50 луидоров (500 ливров, тогда как жалованье рядового мушкетера составляло 300 ливров в год). Но короля это беспокоило мало.

Когда у второй мушкетерской роты сменился командир, она быстро сделалась любимицей двора и всего Парижа. Композитор Люлли сочинил для нее марш. Граф де Молеврие, который был себялюбив, фатоват и довольно богат, вступил в соперничество с первой ротой под командованием д'Артаньяна, снабжая своих мушкетеров дорогими одеждами. Со своей стороны, «серые мушкетеры» залезали в долги, чтобы не уступать в роскоши «черным». Даже на войну отправлялись «при всем параде», что уж говорить про смотры в мирное время, которые сливались в один бесконечный конный балет.

В марте 1665 года король устроил общий смотр мушкетеров на Пре-о-Клер; в апреле того же года обе роты продефилировали в Сен-Дени перед всем двором и тридцатью тысячами зрителей. Итальянец Себастьяно Локателли так описывает это зрелище в своем сочинении «Путешествия по Франции»:

«За швейцарцами следовали старшие мушкетеры числом пять сотен, великолепно восседавшие на прекрасных лошадях, почти все из которых были белые или серые в яблоках. На мушкетерах были плащи из голубого сукна, украшенные серебряным галуном, образующим на спине и груди два креста с шитыми золотом лучами, и королевский вензель; эти кресты несколько напоминают кресты мальтийских рыцарей. Их украшенные и расшитые плащи… были надеты поверх прекрасных камзолов из голубого камлота с серебряным шитьем. Попоны их лошадей были красно-фиолетового цвета, и на них по четырем углам были вышиты четыре солнца, поскольку король взял своей эмблемой солнце с девизом "Ubique solus" («Всюду единственный». – Е. Г.). На шляпах у них были прекрасные султаны из перьев».

В феврале 1669 года Людовик XIV устроил смотр своим войскам в Булонском лесу, в марте – в долине Сены близ Коломба, чуть позже мушкетеры отправились в лагерь у окраины Сен-Жерменского леса, где после традиционного парада был устроен грандиозный праздник для придворных дам.

Смотры мушкетерских рот были ежегодными; по воле короля мушкетеры либо маршировали пешком, либо гарцевали на лошадях. Во время последних войн смотры всегда проводили в конном строю. «Последний большой парад свиты короля в апогее славы» состоялся в 1683 году под Безансоном, когда Людовик XIV вместе со своими мушкетерами отправился инспектировать военные укрепления в Эльзасе.

После осады Маастрихта в 1673 году король повелел, чтобы мушкетеры обеих рот одевались одинаково, только у первой галуны были золотые, а у второй – серебряные.

Парадная одежда отличалась от повседневной не только отделкой: например, знаменитые мушкетерские плащи для парада шили короткими, едва доходившими до седла. Именно в таких плащах мушкетеры щеголяли во время торжественного въезда Людовика XIV в Париж в 1660 году. Сразу после этого мушкетеры отправились на войну, и тогда уже их плащи были значительно длиннее – ниже колена. На плащах были четыре креста: сзади, по бокам и спереди.

Цвет мушкетерского плаща не был постоянным: он менялся в зависимости от праздников, в которых принимали участие королевские мушкетеры. Если король желал устроить какой-нибудь особенно яркий парад, он сам отдавал распоряжения относительно формы одежды. Например, однажды он велел, чтобы все мушкетеры облачились в костюмы из буйволовой кожи, а те, кто побогаче, украсили рукава бриллиантами. В другой раз было приказано нарядиться в черный бархат, в третий – в серые мундиры, отделанные золотым галуном. Разумеется, на мушкетерское жалованье такие наряды справить было невозможно, приходилось занимать денег, обращаться к родственникам и друзьям[8]. «Когда Вы узнаете, что нам приказали достать бархатные камзолы и попоны и что мне следует одеться в черное и пошить себе костюм из дрогета и еще один для моего слуги, Вы поймете, что никто никого даром не одевает», – писал восемнадцатилетний Жозеф де Монтескью своему наставнику господину д'Озону. Парадные костюмы затем можно было продать или передать по наследству. В посмертной описи имущества д'Артаньяна перечисляются его многочисленные наряды: бархатные колеты, парчовые куртки, штаны из замши и голландского сукна, камзол из золотой парчи с цветочным узором и подкладкой из алого шелка с золотой нитью, коричневые замшевые перчатки с кружевами, плащи и накидки из черного бархата или испанского сукна, пряжки, ленты, шелковые чулки…

В плащах было неудобно выполнять боевые приемы в пешем строю, а в конном бою мушкетеры обычно забрасывали плащи за спину, поэтому их отличительные знаки не сразу можно было разглядеть. В 1685 году король приказал мушкетерам носить супервесты – голубые кафтанчики без рукавов, украшенные, как и плащи, двумя крестами из белого бархата: спереди и сзади; кресты были обшиты серебряным галуном, а по концам их вышиты лилии. Передняя и задняя части супервестов скреплялись по бокам застежками.

Такую накидку полагалось носить всем мушкетерам, даже младшим капралам, капралам и сержантам, только старшие офицеры могли обходиться без нее. Плащи и накидки первой роты отличались тем, что кресты на них у концов были украшены тремя алыми лучами, а у второй – «листьями» с пятью желтыми лучами. Кроме того, первая рота носила шляпы с золотым галуном, а вторая – с серебряным. Шляпы были черные, с черной же кокардой. Плащи и накидки выдавались из казны, и по выходе в отставку мушкетер был обязан их сдать.

В 1689 году в мушкетеры вступил внук короля, семилетний герцог Бургундский. Тогда роты были расквартированы в Версале; юный герцог участвовал в упражнениях в присутствии короля, а маркиз де Кенси, младший капрал второй роты, держал его за руку. Принцу больше нравилась первая рота, но, чтобы не вызывать ревности со стороны второй, он обзавелся двумя мундирами, которые носил попеременно, и «нейтральной» накидкой.

В конце XVII века появился новый вид одежды – жюстокор: облегающий расширенный книзу камзол с поясом-шарфом и застежкой на множество мелких пуговиц. Рукава были узкими, с широкими отложными манжетами. Воротника не было, его заменял широкий галстук из белой ткани с кружевными концами.

Использование галстуков в армии восходит к 1635 году Во Францию его принесли хорватские наемники-кавалеристы, и французские офицеры быстро переняли эту моду: галстук был гораздо удобнее в полевых условиях, чем накрахмаленные брыжи. Людовик XIV галстуки очень любил и даже ввел особую придворную должность хранителя королевских галстуков; король изображен в галстуке на монете в пол-экю, чеканившуюся в его правление. Галстуки делали из батиста или муслина с кружевами на концах; богатые люди носили полностью кружевные галстуки. Его оборачивали вокруг шеи один-два раза и завязывали спереди, иногда украшая узел разноцветными лентами. Повязывание кружевного галстука отнимало довольно много времени. В 1692 году во время войны Аугсбургской лиги французские позиции при Стенкеркене были внезапно атакованы англичанами; офицеры выскочили из палаток, наспех завязав галстук простым узлом и засунув один конец в петлю весты (шестую сверху). Узел «стейнкерк» оставался в моде до конца правления Людовика XIV, а затем уступил место «стоку» – прямоугольнику из белого муслина, который складывали узкой полоской, оборачивали вокруг поднятого ворота сорочки и закалывали булавкой. «Сток» туго сдавливал шею, затрудняя дыхание, но позволял держать голову высоко и прямо, поэтому такие галстуки (черного цвета) были приняты в большинстве европейских армий.

В жюстокоре впервые появились прорезные, низко расположенные карманы. Под жюстокор надевали камзол без рукавов и воротника, который был короче на 10-15 сантиметров и контрастировал с ним по цвету, а также кюлоты (штаны до колен) из бархата, шелка или шерсти, тоже с прорезными карманами, штанины внизу застегивались на пуговицу или пряжку.

Пуговицы при Людовике XIV превратились в предмет роскоши: их использовали как драгоценные украшения. Разорившиеся вельможи продавали пуговицы со своей одежды, чтобы свести концы с концами. В XVIII веке пуговицы стали настоящим произведением искусства: они были стеклянными с изображенными в глубине фигурками, пейзажами, нимфами, амурами и насекомыми; были из вышитого шелка или в виде хрустальных ларчиков, внутрь которых помещали насекомых или засушенные цветы. Ювелир Страсс ввел в моду стразы, которые получили широкое распространение и продавались в специальных лавках. Не меньший восторг вызывали пуговицы из полированной стали, блестевшие, точно самоцветы. Севрская мануфактура изготовляла фарфоровые пуговицы, а уже при Наполеоне появились перламутровые. Ту же роль играли старинные монеты в золотой оправе… Но мы слишком увлеклись.

Офицеры мушкетеров облачались в алый жюстокор с золотыми галуном, пуговицами и петлями, такую же куртку и короткие штаны. На каждом рукаве было по три золотые пуговицы, а карманы камзола украшали семь пуговиц. Чепраки и пистолетные сумки отделывали вышивкой. Мягкие широкополые шляпы со страусовыми перьями приобрели треугольную форму.

Изначально мушкетеры носили грубые кавалерийские сапоги, но с 1683 года по желанию короля их заменили на черные ботфорты из выделанной коровьей кожи со шпорами. Король также приказал, чтобы, заступая в караул, королевские мушкетеры обували короткие сапоги: поступь в них была легче. Сапоги (как, впрочем, и коня) мушкетер должен был покупать на собственные средства.

Офицеры, как уже говорилось, не носили супервест, однако в бою надевали двойную кирасу (на грудь и на спину). Это понятно: ведь они всегда шли впереди, увлекая за собою солдат. Рядовые же мушкетеры не носили кирасы, под которой одежда быстро истиралась и приходила в негодность.

С 1693 года рота королевских мушкетеров состояла из капитан-лейтенанта, двух поручиков, двух прапорщиков, двух корнетов, шести знаменосцев со штандартом (при перемещении верхом), одного знаменосца со знаменем (для передвижения в пешем строю), восьми сержантов, четырех капралов, шестнадцати младших капралов и рядовых. О чине можно было судить по ширине галунов: чем они были шире, тем выше должность. Кроме того, офицеры носили нашейник – белый платок, свободно повязанный вокруг шеи, а старшие командиры – белый шарф через плечо.

Пресловутыми мушкетами обе роты вооружались только для парадов; в обычной жизни их оружием были ружье, шпага и пистолеты. Мушкетами (пока они состояли на вооружении) их снабжал король, ружье приходилось приобретать самим.

Мушкетерские знамена были меньше пехотных, белого цвета. Белый цвет – символ французских королей. Белые знамена с 1616 года выдавали самым верным воинским частям, чтобы другие брали с них пример. Знамя и четыре штандарта каждой роты хранились у короля, их охраняли двенадцать мушкетеров, сменявшиеся каждые пять дней. И знамя, и штандарты были сделаны из белого атласа, обшитого золотом и серебром, и несли на себе эмблему полка. На квадратном штандарте первой роты был изображен фугас, вылетевший из жерла пушки и падающий на город, и девиз: «Quo ruit et lethum» («Куда падет – там смерть»). На штандарте второй роты были изображены двенадцать оперенных дротиков острием книзу и девиз: «Alterius Jovis altera tela» («Такой же Юпитер, такие же стрелы»), то есть король присовокупил вторую роту к первой, и она поможет ему разить врага.

В составе роты были шесть барабанщиков и четыре гобоиста. Последние носили перевязи, как у трубачей из королевской свиты. Во время парадов мушкетеры ехали верхом, по два или по четыре в ряд; впереди выступали барабанщики в парадной королевской ливрее, трубачи и флейтисты (до 1663 года). Барабаны мушкетеров – выкрашенные в голубой цвет и украшенные гербом Франции – были меньше, чем у пехоты, но гремели гораздо веселее: королевские мушкетеры были единственным подразделением военной свиты короля, не имевшим трубачей и литавр. Зато только у них были барабаны: впервые во французской армии появились барабанщики-кавалеристы!

Военная форма, впервые введенная Людовиком XIV, не претерпела серьезных изменений вплоть до 1760 года.

Армейские полки, принадлежавшие принцам и дворянам, носили мундиры серого цвета, королевские полки – синего, мушкетеры – красного, поверх которой надевали форменный супервест с крестами.

Мундир был широким, но приталенным, с двумя рядами пуговиц; под него можно было надеть нагрудник из буйволовой кожи. Отвороты пристегивались пуговицами. На один мундир уходило два с половиной аршина (три метра) сукна плюс еще четверть аршина на отвороты и обшлага, три аршина саржи на подкладку, тридцать восемь больших пуговиц и четыре маленьких. Необходимую длину определяли следующим образом: полы мундира должны отстоять на один дюйм от земли, когда его хозяин стоит на коленях. Когда он садился верхом, полы мундира поднимали и пристегивали пряжками и крючками, пришитыми к подкладке в двух дюймах от углов, на кусочках сукна в форме сердечек.

К «французскому» мундиру полагался кисейный галстук с лентами, дважды охватывающий шею, стягивая воротник высотой в дюйм; края галстука были подбиты холстом.

Поверх мундира носили суконную шинель того же цвета, с подкладкой из саржи. Под мундир надевали куртку из буйволовой кожи. Ее рукава, отороченные красным сукном, застегивали на пуговицы по всей длине. Во время упражнений кавалеристы оставались в одних кожаных куртках, а также надевали кожаные штаны с двойным поясом, доходившие до икр, а поверх – штаны из красного панбархата на холщовой подкладке.