Круг Осени

Ее тренировали с рождения, но только в десять лет — возраст совер-шеннолетия у харданов — она взяла в руки боевое оружие. Тогда же в ее жизни появился Орд, некогда первый меч Империи и первый в ее жизни наставник. Он был однорукий, меч держал в левой руке, но учителем он был хорошим. Поговаривали, что когда-то ему не было равных, но почти десять лет назад он участвовал в восстании против власти Идрая, и руки ему отрубил в схватке сам божественный повелитель. Семь лет Орд провел в тюрьме, но когда Годри исполнилось десять, его выпустили: Идрай счи-тал, что ему до сих пор нет равных.

Так он появился в ее жизни: высокий худой мужчина, на двадцать семь лет старше ее, молчаливый, медлительный. Первое время Годри ди-чилась его: она выросла при изысканном императорском дворе и привык-ла к совсем другим наставникам, а Орд после семилетнего заключения был уж очень жалок и страшен. Но через месяц она с неожиданной страстно-стью привязалась к нему. Целым днями они были только вдвоем: Годри и ее наставник, — в саду, в тренировочных залах, и комнаты их были рядом. И Годри каждую минуту с детской непосредственностью изливала на него свою нежность, и постепенно сердце его оттаяло. У него никогда не было не семьи, ни детей, легионеры редко торопятся с этим делом, а семь лет назад, во время восстания, ему едва исполнилось тридцать, и он был еще молод и не думал заводить семью. Он и сейчас был не стар годами, но, лишившись правой руки и семь лет проведя в мрачных и сырых подземных тюрьмах, он уже не решался строить планов на свою жизнь. Он еще долго не мог свыкнуться с мыслью, что жизнь его не только не кончена, но мо-жет начаться снова.

Прошло три года. Внешне Годри ничуть не изменилась за это время, она всю жизнь была невысокой и тоненькой, совсем ребенком на вид, но она и тогда была очень хороша: нежное широкоскулое лицо с острым под-бородком, чуть вздернутый нос, большие карие глаза под каштановой чел-кой. Ей было тринадцать, и она редко появлялась на людях, но те, кто жил во дворце, уже и тогда считали ее первой красавицей столицы; через два года первой красавицей Империи назвали ее. Но это была та красота, в ко-торой никому нет корысти, ибо она была никому недоступна. И к обычно-му ее титулу "Клинок Острое Пламя" добавилось скоро "Свет вечерней звезды, Краса полей". И пришло время, когда Орд, привыкший уже к тому, что он не преступник и не в оковах, вдруг понял, что рядом с ним находит-ся не ребенок, а прелестная женщина, которая по харданским законам дав-но могла бы быть чьей-нибудь женой… Но он не выдал своих чувств, ибо, кому, как не ему, было знать, кто она такая — Годри Воительница, Клинок Острое Пламя, Годри Непорочная дева. Он не мог искушать ее… Но вме-шался случай. Или Судьба?

Дело было летом, день был жаркий и душный, и под вечер Годри решила поплавать в бассейне. Увидев проходящего мимо Орда, стала звать его. Годри никогда не стеснялась мужчин: польститься на нее мог разве что смертник, — и уж тем более она не стеснялась Орда, так привыкла к не-му. К тому же Годри никогда не смотрела на него, как на мужчину. Между ними всегда стояло нечто большее, чем двадцать семь лет разницы: он был — ее Учителем. Учитель, он не мог быть мужчиной, которого следовала стесняться или чей страсти следовала остерегаться, Учитель — он мог быть только Учителем.

Годри звала его в бассейн, потому что день был очень жарким и по-тому что им уже приходилось купаться вместе. Но он отказался, и Годри не слишком удивилась этому. Орд был родом с крайнего юга, из пустын-ных областей Ротана и не слишком любил купаться в открытых водоемах. Орд отказался и присел возле бассейна, и что-то в его взгляде заставило ее подплыть поближе. Одной рукой она схватилась за бортик, другую поло-жила ему на колено, вгляделась в его лицо:

— Ты что? Что с тобой?

Ничего не было особенного во взгляде его серых, совсем светлых, почти бесцветных глаз, в выражении его лица, он был совершенно такой же, как всегда, но… она все равно почувствовала что-то неладное. Их глаза встретились, и в этот миг — с непостижимой ясностью — Годри все поняла.

— Ты… Нет! Нет!

Она сорвалась с бортика и поплыла прочь. Она чувствовала себя ос-корбленной: так всегда бывает, когда вдруг обнаружишь в лучшем друге — влюбленного. Она вылезла с другого края бассейна и завернулась в поло-тенце.

— Какая же я дура! — говорила она со злостью и обидой в голосе, — Но как же ты… Орд?!

— Ничего, — сказал он устало, — Забудь обо всем.

И казалось, что это так и забудется. Две недели все шло по-прежнему. Орд не отстранялся от нее, ничего не говорил, был все так же насмешлив и требователен, но что-то все равно изменилось. Изменилось в ней.

Она долго не могла свыкнуться с мыслью о его любви. Но, однажды поняв и увидев в нем мужчину, Годри не могла вернуться к прежним чув-ствам к нему. Не могла снова успокоиться. Теперь за каждым его словом, за каждым его действием она видела — его любовь к ней. А, может быть, кровь Хардна наконец заговорила в ней, и Годри не только в нем увидела мужчину, но и в себе увидела — женщину?

Две недели Годри старалась не думать о произошедшем, но не могла. Через две недели она не выдержала. Ночью Годри вошла в его комнату и, опустившись на колени рядом с низеньким ложем, тихо позвала:

— Орд.

Он поднял голову и взглянул в ее бледное напряженное лицо. Ее гла-за блестели в полутьме.

— Смотри, — сказала Годри, поднимая руку на уровень лица и стаски-вая золотое кольцо с безымянного пальца, — смотри, я снимаю его. Ты лю-бишь меня? Ты будешь любить меня такой, какой я стану без него?

— Годри, не делай этого.

Но она положила палец ему на губы: молчи.

— Я не хочу, чтобы ты мучился, — шептала она.

Орд отстранил ее.

— Не рискуй так, Годри. Я уеду.

— И что я буду делать — без тебя?

— Ты слишком много потеряешь… — сказал он, не понимая глаз.

Но она была так близко, и тихо-тихо она говорила: "не отталкивай меня", — и Орд не стал больше противиться. Но в ту ночь ничего не случи-лось между ними, и не случилось больше никогда. Через минуту по дворцу разнесся сигнал тревоги, и они вскочили с узкого солдатского ложа, хвата-ясь за мечи.

Скоро они были в покоях Идрая, где кипел бой. Годри была как вихрь, но, научив многому, ее не научили еще одному — убивать. Первая же жертва ее меча, бородатый мужчина, рухнувший с разрубленным пле-чом, заставил ее согнуться пополам от внезапной тошноты. Годри получи-ла секирой в бок, и работу телохранителя за нее выполнял Орд, которому и впрямь не было равных.

Бой кончился. Идрай поднял девочку на руки, отнес на свою кровать. Он мог исцелять прикосновением и в ту ночь показал свое искусство. Рана скоро затянулась. Но взгляд Идрая скользнул по ее руке — кольца не было. Идрай встал и обернулся.

Орд стоял прямо перед ним, в старенькой своей тунике, босой, блед-ный, как смерть. Когда-то они так же стояли в этой комнате, божественный Идрай и Орд, выходец из крестьянской семьи, бывший легионер, а ныне бунтовщик. Неприязненные взгляды столкнулись.

— Где ее кольцо? — резко спросил Идрай.

— В моей комнате.

— Ты… — от бешенства Идрай не находил слов, — Ты сделал ее — жен-щиной?!

— Нет.

— Встань на колени, — сказал Идрай тихо.

Орд опустился на колени, спокойный и какой-то безразличный: он прекрасно сознавал свою вину.

— Вытяни руку.

Идрай коротко замахнулся мечом. Годри закричала, но было уже поздно.

Обезумевшая от ужаса, Годри слетела с кровати и упала перед Ор-дом на колени. Она рыдала, а Орд не шевелился и словно не чувствовал боли. Кровь хлестала на дорогой ковер.

Годри схватила меч, лезвие которого было в крови ее учителя, и обернулась к Идраю.

— Я тебя убью, — закричала она.

Идрай только усмехнулся.

— Убьешь? Того, кому ты предназначена в защитники? Ну, убивай.

Годри смотрела на него, потом вдруг задрожала и опустила меч.

— Перевяжи его, он сейчас сознание потеряет, — сказал Идрай, — И ра-дуйся, что я отрубил ему руку, а не голову.

Дрожащими руками Годри стала накладывать жгут.

Через два дня Орд уехал в деревню. Там все еще жила семья его бра-та. И только спустя год, в день своего четырнадцатилетия, Годри посмела навестить его. Как она корила себя, что не сделала этого раньше!

Безрукий калека, не способный работать, никому не нужен в дерев-не, и нахлебников здесь не терпят. Скоро дошло до того, что его отправили просить подаяние. Брат ранним утром увозил его на дорогу и оставлял там до ночи…

Бледная от бешенства, Годри выслушал сбивчивые объяснения мно-гочисленной семьи, и потребовала, чтобы ее отвели туда. Она готова была убить главу семейства, и только присутствие детей остановило ее.

И сбежавшиеся со своей деревни крестьяне стали свидетелями того, как Стаж божественного Идрая опустилась на колени перед жалким ни-щим — прямо в ледяную осеннюю грязь. Склонив перед ним голову, вся дрожа, Годри повторяла тихо:

— Прости меня, Учитель… Прости меня… — извиняясь не перед сво-им несостоявшимся любовником, но перед своим наставником.

Она увезла его в Хардн, свой родовой замок. Там он прожил почти двадцать лет и умер уже после ее смерти. Она не дожила до тридцати че-тырех, ему только должно было исполниться шестьдесят. Те, кто знал его, говорили, что он был совсем еще не стар: такие, как он, старятся гораздо позже.

Годри погибла в Битве за Кольца. Ее хоронили в родовом поместье, и Орд шел за гробом своей воспитанницы, поседевший за одну ночь. А че-рез три дня уже хоронили его.

27-28 сентября 2000 г.

6. Любовь-2.

1

Божественный Идрай

Мне эта история была очень неприятна. Годри никогда не забывала ее, и я всегда это чувствовал. Фактически я сломал Орду жизнь, и она ни-когда не могла мне этого простить. Я знал, что он живет в ее замке и что они часто видятся. Годри так никого и не любила в жизни, кроме Орда.

Я жалею о том, что именно его дал Годри в учителя. Тогда это каза-лось мне верным решением: Орд был лучшим бойцом в Империи, лучше его не было. А потом… Как могла полюбить его эта легкомысленная, вет-реная девчонка? Вот какой вопрос не дает мне покоя. Конечно, рано или поздно это должно было случиться, Годри была нормальной девушкой с нормальным сердцем. И если бы она полюбила обыкновенного юнца, я бы справился с ситуацией… Но она полюбила Орда, а с ним мне было не справиться.

Я очень хорошо помню тот день, когда увидел его впервые. Ему не было еще и двадцати, он отличился в боях на границе, и его перевели в дворцовую стражу. Впервые я увидел его, когда вечером возвращался в свою спальню. У моих дверей обычно стоят двое часовых; одного я хоро-шо знал, это был пожилой полный легионер, состарившийся в дворцовой охране, — почти тридцать лет стоял он в карауле у моих дверей. Второй был высокий угловатый парнишка, опиравшийся на пику. Ничего в нем не бы-ло примечательного, обычный парнишка, коротко стриженный, очень ху-дой, туника на нем висела; но весь он был в синяках и кровоподтеках, ли-цо, руки, ноги — все. Синяки были не свежие и уже отливали желтизной. И тут я вспомнил, что командир авесты, охраняющей дворец, что-то мне рас-сказывал про этого новичка, чем-то он там отличился на границе, но я ни-как не мог вспомнить — чем. Я кивнул им и зашел в спальню, и думал ли я тогда, что так запросто прошел мимо самого страшного своего противни-ка?

Через два года мальчишка стал заместителем командира авесты. Он мало изменился, был все такой же худой, угловатый, страшно юный, но теперь он тренировал новобранцев. Я указал командиру авесты на это яв-ное упущение с его стороны: чему этот кузнечик может научить? Коман-дир авесты усмехнулся и предложил мне испытать мальчишку в бою. Я испытал. И с этого дня стал присматриваться к нему.

Мальчишка был молчаливый, замкнутый, в общении был резок и на-смешлив, и никогда он не сомневался в своих силах. Я не мог его понять. А года шли, и мальчишка рос. Я не замечал этого, для меня он оставался прежним кузнечиком, но однажды часть авесты бросили на оборону города — была война. Война закончилась, и Орд вернулся во дворец, и со стран-ным ужасом я понял, что от прежнего кузнечика в нем не осталось ничего.

Это звучит смешно и глупо, но я боялся его. Нет, не то чтобы боялся, но опасался. Иногда он так взглядывал на меня, что у меня по коже прямо мурашки шли. И однажды я в полной мере понял причину этих взглядов. Орд оказался сторонником Андалиэ, семьи свергнутого мной императора. И пришел день, когда он ворвался в мою спальню во главе вооруженных людей, жаждущих моей крови… А ведь сколько раз он спасал меня от смерти! И вот он был в рядах моих врагов.

Я защищался, и вот судьба снова свела меня с Ордом в бою. Когда ему не было еще и двадцати, я не смог победить его, теперь ему было три-дцать, и его слава гремела от северного моря до южного. Я был уверен, что умру, и уже прощался с жизнью, и я даже не сразу понял, что случилось, когда увидел на ковре руку Орда с зажатым в ней мечом. Он схватил меч левой рукой. Я до сих пор помню его взгляд. Нагибаясь, он глянул на меня снизу светлыми своими глазами… Не знаю даже, что он выражал, этот взгляд: ненависть? или страх, предчувствие своей судьбы?

Верные мне легионеры оттеснили его от меня. Победить его не мог никто, но это и не потребовалось: скоро Орд потерял сознание.

Многих участников восстания казнили, но Орда я убить не решился. У меня было странное чувство, что он мне еще понадобиться. Когда Годри подросла, и пришла пора обучать ее искусству боя, я подумал — вот оно, вот, чего я ждал. Ах, если бы я знал, чего я дождался!

Его выпустили из тюрьмы. И снова я оказался рядом с ним и по-смотрел ему в глаза. Я был уверен, что он откажется от моего предложе-ния, и он отказался. Тогда я велел пригласить сюда Годри.

В детстве она была очаровательна. Правда, десять лет — это тот воз-раст, когда очарование детства уже утрачено, а девичье очарование еще дремлет; но Годри и в десять лет была просто прелесть.

Она вошла, и губы Орда дрогнули. Годри удивленно смотрела на не-го: после семи лет заключения выглядел он ужасно. Он и раньше был ху-дой, а теперь словно высох, пожелтел и стал похож на привидение. Язвы в углах рта тоже не добавляли ему привлекательности.

— Знакомьтесь, — сказал я, — Это Годри, это Орд. Он будет учить тебя, детка.

Годри подошла к нему. Большие, карие, совершенно невинные глаза смотрели на него снизу вверх — она всегда была крохой, а Орд был все-таки очень высок. Довольно неуверенно она улыбнулась — милой своей, ласковой улыбкой, и тонкие пальчики коснулись его единственной руки.

Я знал, что он оттает, и он оттаял. Это дитя, которое на деле было гораздо взрослее, чем выглядело, произвело на него неизгладимое впечат-ление. Ах, если б я знал тогда! Лучше бы я велел повесить его или сгноил бы в темнице! Но поначалу эта мысль — дать его Годри в наставники — ка-залась мне очень удачной.

Он не утратил своего мастерства, и никто не смог бы научить Годри тому, чему научил он. Но еще он ранил ее сердце — так глубоко, как не да-но никому из живущих.

Один вопрос не дает мне покоя — почему он? Почему она полюбила его? Она была совсем дитя, в этом возрасте влюбляются в молодых краси-вых легионеров, и их во дворце было немало. Но она выбрала Орда. Он го-дился ей в отцы, он был молчаливый, угрюмый, насмешливый, он был ка-лекой. Он никогда не был красив, лицо у него было самое заурядное, да и фигура не отличалась ни красотой, ни хотя бы пропорциональностью. Правда, с мечом он совершенно преображался.

Девочки часто влюбляются в учителей, как молоденькие солдаты в полководцев, но это не тот случай, я уверен. Она готова была ради него лишиться всего, принести в жертву саму свою сущность. Она любила его всю жизнь, до самой смерти; она думала о нем постоянно.

Да, я сломал ему жизнь, лишив его и левой руки, превратив его из воина в беспомощного калеку. Почему я это сделал, я и сам не помню. Ка-жется, я подумал тогда, что если убью его, Годри мне этого не простит, но теперь я думаю, что Годри скорее простила бы мне его смерть.

Почти каждую неделю она уезжала в замок Хардн — к нему. Если мы были далеко, она ему писала. Она страшно без него скучала.

Она умерла, защищая меня. Умирала она долго, и я уверен, что в эти часы Орд метался там, в замке Хардн, не находя себе места. Перед смер-тью Годри сказала, что страшно жалеет, что в свое время не сняла это кольцо и не швырнула мне в лицо.

2

Годри

Отчего я люблю его? Может быть, я и сама не знаю. В сентимен-тальном романе написали бы, что любовь невозможно объяснить. Но дело не в этом. Впрочем, я не знаю, в чем тут дело. Просто он…

Я помню, как я увозила его в замок Хардн. На крестьянской телеге. Была ночь. Мы сидели вдвоем под одним плащом, шел дождь, было очень холодно и тихо. Орд молчал. Он вообще постоянно молчал, так и не сказал мне ни слова за эти сутки. А я сидела, прижимаясь к его плечу, и думала о том, что же я натворила.

Шел дождь. И мне хотелось, чтобы он никогда не кончался, чтобы всегда был этот шум, и шорох, и плеск воды, и темнота, и молчание. Меня пугало молчание Орда, но еще страшнее было представить, что он может мне сказать, если вдруг заговорит. Ведь он, наверное, ненавидит меня. Ах, каким я тогда была ребенком!

Он молчал. Я слышала его тихое дыхание, видела блеск его глаз, но он молчал. И мне казалось, что это уже не Орд, что он просто умер за этот год, который мы не виделись. Его изувеченное тел еще здесь, но душа уже умерла. Вот о чем я думала той долгой осенней ночью по дороге в замок Хардн.

Небо стало светлеть. Дождь все не кончался. И тогда я вдруг разры-далась, бурно, страшно. Я никак не могла успокоиться, меня била дрожь, и я все плакала и плакала, как безумная. И тогда он пододвинулся ко мне, прижался лицом к моим волосам и сказал устало:

— Ничего, Годри, все пройдет.

Он всегда так говорил, когда утешал меня.

Я долго не могла привыкнуть к тому, что теперь он совершенно бес-помощен. Меня это очень мучило. Я всегда чувствовала свою — СВОЮ ви-ну. Но постепенно и это прошло тоже. Чувство вины умерло, и я посмела сказать ему то, чего не должна была говорить. Я снова заговорила с ним о любви.

Да, я совершила ошибку. Мне надо было говорить об этом сразу — или никогда. Но я ждала пять лет. Мне было почти двадцать, когда я завела этот разговор.

Орд сказал только:

— Посмотри на меня.

Я посмотрела. Он сидел на диване, в поношенной тунике, худой, уг-рюмый. Впрочем, особо улыбчивым он никогда не был.

— Разве я стою того, чтобы ты разрушала всю свою жизнь?

— Орд!

— Ты еще очень молода, Годри. Но на этот раз я не позволю тебе сде-лать такую глупость. Ты будешь очень страдать потом.

— Так я тебе не нужна?

— Глупее ничего не могла придумать? — сказал он резко, и я видела, что он уже злиться, — У меня ничего не осталось в жизни, кроме тебя. И я не позволю тебе… И хватит об этом, ясно?

И я подчинилась. Я всегда ему подчинялась. Орд всегда имел надо мной неограниченную власть, и противиться ему не было никакой воз-можности. Только однажды я пошла ему наперекор, и вот что из этого вышло.