Круг Осени

Баимбетова Лилия Рифовна

Круг Осени

1. Осень.

Она сидит на краю обрыва, и внизу шумят осенние леса, переливаясь под порывами ветра, и ало-золотые клены колыхаются над ее головой. Она расчесывает волосы. Ветер треплет длинные золотистые кудри, черепахо-вый гребень мелькает в них, сжимаемый тонкими пальцами.

А в двадцати метрах от нее, прислонившись к тонкому кленовому стволу, стоит он и смотрит на нее усталым, обреченным взглядом. Он — ее верная тень. Он — ее муж. Он — Король эльфов.

Он следит за ней постоянно, и она знает об этом. Она знает, что он стоит там, в кленовых зарослях, и смотрит на нее, не знает только, какая тяжесть у него на душе. Отчего он следит за ней? Оттого, что она смерт-ная, оттого, что она тоскует по родным, оттого, что она любит другого.

Пять лет назад Король эльфов увез ее из родительского дома, украл, как крадут скотину лихие парни; пять лет она живет в Волшебной стране, пять лет она танцует на тропинках в бескрайних лесах, как одна из Них, но она не эльф, и ей холодно и одиноко в волшебных владениях мужа.

Это случилось летом, когда она плясала на поляне в ромашковом цвету, тонкая, в белоснежных одеждах, объятая золотом волос. Она услы-шала топот копыт и метнулась в заросли, но, запутавшись в плетях ежеви-ки, упала. Всадник выехал на поляну, их глаза встретились, и ее страх вдруг ушел — как не было. Всадник был совсем молодой, почти мальчик, стройный как деревце, темноволосый, с ясными зелеными глазами.

И вот уже пришла осень, и холода сковали землю лесных тропинок и позолотили листву, а они все продолжают встречаться, и только сейчас ее муж узнал об этом. И вот он стоит и смотрит на нее, и сердце его сжимает смертельная тоска. Он ждет того, кто украл любовь его жены, и когда они сойдутся здесь, все трое, кому-то из них придется умереть — ей или ее лю-бимому.

Но время идет, сгущаются сумерки, ветер крепчает, а он все не едет. Король эльфов стоит, прислонившись лбом к шершавой коре, и вечерняя роса равно ложится и на тонкий ствол, и на темные волосы эльфа.

Он не пришел. Ночью, поднявшись с цветочного ложа, она уходит украдкой и идет в деревню. И там, заглянув в освещенное окно, она видит своего любимого с другой женщиной. Она видит, как они обнимаются и смеются, как он целует ее в губы, и сердце жены Короля Эльфов бьется глухо и с перебоями.

Она снова идет к обрыву, туда, где она ждала его, своего возлюблен-ного. Она не плачет и не сетует на судьбу; так же сидя на краю обрыва, она ждет рассвета. Воздух постепенно светлеет, солнце всходит из-за дальних гор, и в тот момент, когда первые солнечные лучи вспыхивают в ее воло-сах, она бросается вниз — навстречу осенним лесам.

С глухим криком ее муж кидается к обрыву, но поздно — ее уже нет. И если бы он мог, он бы умер, потому что сердце его исходит болью, но, бессмертному, ему недоступно это утешение.

А в золотой листве путается ветер, и солнце освещает осенний мир, и все идет по-прежнему.

24 сентября 2000 г.

2. У фонтана.

По каменным плитам внутреннего дворика прохаживался командир авесты, дежурившей во дворце в этом месяце. Была осень, кусты, окру-жавшие дворик, пожелтели, и в пересохшей чаше фонтана лежали сухие листья.

Легионер был высок и сухощав, с одного плеча спускался алый плащ, перехваченный перевязью на груди. Ноги в запыленных сапогах не-устанно мерили расстояние от фонтана до ступеней лестницы, ведущей в галерею. Наконец, послышались легкие торопливые шаги, и смуглое ху-дое лицо командира авесты озарила улыбка. Он обернулся. По галерее к нему шла высокая молодая женщина в кружевных одеяниях.

Командир авесты кинулся к ней. Сладкие мягкие губы встретились с сухими потресканными губами воина. Они были одного роста, и ему почти не пришлось наклоняться.

Они не разговаривали. Он целовал ее мягкие губы, завитки чудесных темных волос, нежную шею. Пальцы, унизанные перстнями, гладили его короткие волосы. Они не впервые встречались здесь — в те часы, когда ее муж был занят государственными делами. За эти встречи ему полагалась смерть, ведь она была женой его сюзерена, божественного Идрая, но ко-мандир авесты не думал об этом, полоненный прелестью губ, глаз, всего ее бесконечно прекрасного тела.

…Они не слышали шагов, впрочем, Страж Идрая умела ходить со-вершенно бесшумно. Но, услышав сухой звук аплодисментов, влюбленные отпрянули друг от друга. Женщина коротко вскрикнула и закрыла лицо руками, легионер побледнел, но взгляда не отвел.

На ступенях стояла невысокая тоненькая девушка в синей тунике. Она была совсем еще ребенком, с худеньким, не сформировавшимся те-лом, темноволосая, коротко подстриженная, в легких сандалиях. На поясе ее висел короткий меч в потертых ножнах, и командир авесты знал, что никто, включая его, не может противостоять этой девушке в бою. Это была Годри, Страж Идрая, личный телохранитель божественного повелителя. Ее тренировали с самого рождения, и в свои пятнадцать лет она была лучшим воином в северных пределах и носила на безымянном пальце перстень Юпитера. И уж она-то имела право покарать неверную жену своего пове-лителя…

Командир авесты сделал два шага и, опустившись на колени, скло-нил перед Стражем голову, подставляя шею под удар.

— Это моя вина, — сказал он спокойно.

Годри положила руку на рукоять меча, но медлила. Женщина, не из-дав ни звука, вдруг бросилась прочь. Годри проводила ее взглядом и скри-вила губы. Убрав руку с меча, она взяла легионера за подбородок и вздер-нула кверху, разглядывая его лицо.

Это было лицо далеко не соблазнителя. Худое, загорелое до черноты, с впалыми щеками, со шрамом на лбу. Серые глаза смотрели с легкой ус-талостью. Чем-то он напоминал Годри ее первого наставника. Сердце ее чуть сжалось.

Годри отвела взгляд.

— Она не стоит тебя, — сказала Годри наконец, — Если бы она любила тебя, она вступилась бы за тебя, ведь ее вина больше, чем твоя. Найди себе другую… Завтра тебя переведут на границу. И береги себя там, она вовсе не стоит того, чтобы из-за нее умирать.

— Что… — голос его сорвался, — Что с ней будет?

— Ничего.

— Спасибо, Страж.

Годри слегка усмехнулась и ушла. А командир авесты долго стоял так на коленях, с опущенной головой, полностью опустошенный.

24 сентября 2000 г.

3. Заказное убийство.

Шорох дождя в лесу нельзя спутать ни с чем. Тихий звук ударов ты-сяч капель о тысячи листьев… Ястреб любил дождь. Он любил нежные холодные прикосновения дождевых капель, запахи влажной земли и ли-стьев. И этот тихий шорох… Дожди приносили холод, промокшая одежда уже не согревала, дороги раскисали, превращаясь в грязное месиво, но че-ловеческая душа не может руководствоваться только практическими инте-ресами, и Ястреб любил дожди — просто любил.

Ночью ударили заморозки, но к утру погода переменилась, и пошел дождь. Ястреб проснулся под неумолчный шорох капель, и несколько ми-нут он еще лежал, подставляя лицо дождю. Пахло прелью и мокрой зем-лей, грибами и — более тонко, почти неощутимо — напитавшимися влагой листьями и корой деревьев; запах этот, слегка пряный, напоминал запах испитого чая. На многие лиги вокруг не слышно было ничего, кроме шума дождя, — ни птичьего свиста, ни звериного топота. В воздухе висела сы-рость. В миг своего пробуждения Ястреб не думал и не помнил о том, что ждало его впереди; он был словно вне времени, — почти не чувствуя своего закоченевшего, промокшего тела, он вместе с тем ощущал все вокруг так ясно и четко, как недоступно обычному восприятию. Каждую крупинку земли, каждый опавший листок чувствовал он, слышал падение каждой капли, различал каждый запах. Такое с ним бывало, правда, не часто, но все же бывало: восприятие его вдруг обострялось тысячекратно, и он слов-но растворялся в окружающем мире.

Но потом он вернулся к реальности. Сел, провел рукой по спутан-ным мокрым волосам, поскреб многодневную щетину. Пришла пора идти дальше.

После блужданий по распаханным полям Ястреб выбрался на доро-гу: две наезженные колеи не оставляли сомнений в ее существовании. Яст-реб страшно измучился: запинаясь о борозды, он непрерывно падал. Сей-час, выбравшись на дорогу, он озирался, машинально отирая покрытое грязью лицо и уже не соображая, куда ему идти и что делать. Послышался шум едущей телеги, он приближался, и Ястреб, сгорбившись, охрипшим голосом затянул:

— Люди-и… Помогите-е…Люди-и…

— Эй, что с тобой? — откликнулся грубый голос.

Иззябшими руками Ястреб нащупал мокрый борт телеги.

— Я слепой, потерялся, третий день блуждаю, доведите до жилья, не бросайте, Бога ради, — забормотал Ястреб, привычно горбясь, втягивая го-лову в плечи и стараясь принять вид по возможности более жалкий, не сознавая того, что и так он был и жалок, и страшен сверх всякой меры и что, любой, увидевший его, скорее побрезговал бы ему помогать.

От телеги пахло мокрым сеном.

— На телегу не посажу, а так — держись, — сказал, наконец, хозяин те-леги, — До города недалеко.

— Благослови вас Бог, — хрипло пробормотал Ястреб.

Он плелся за телегой, опустив голову, еле переставляя ноги, и в го-лове его было совсем пусто — как обычно бывает после долгого голода. День еще только приближался к полудню, а он уже так устал. Ноги, сту-павшие по ледяной грязи, совсем потеряли чувствительность. Ястреб слов-но дремал на ходу, ни о чем не думая, ничего не вспоминая, а дождь все шел, барабанил по плечам и спине, выстужая и без того замерзшее тело, но он все же приносил душе успокоение. Даже душе профессионального шпиона и диверсанта, о котором ходили легенды по всем северным преде-лам.

На воротах телегу остановили, но Ястреба никто не задерживал, и он медленно, стараясь никого не задевать, пошел по каменной мостовой. Го-рода ему не нравились, хотя работать приходилось, в основном, в городах. Слишком людно, слишком шумно — посторонние звуки мешали воспри-ятию. Да и не любил он бывать среди людей и людей не любил, не зря же с такой легкостью совершал он убийства, прославившие его имя. Люди ка-зались ему чем-то чуждым, так привык он к одиночеству, и общаться он привык в основном со своей душой, ибо кому придет в голову обращать внимание на какого-то грязного нищего…

Ястреб с ума сходил от голода: все вокруг что-то жевали, торговали съестным, из окон доносились запахи приготовляемой пищи, — и среди этой какофонии разнообразнейших запахов ему становилось просто плохо. Он и сам не помнил, когда ел в последний раз. В голове у него стучало, рот был переполнен кислой слюной, и одна-единственная мысль билась в его сознании: "только не сейчас, только не сейчас". Не хватало ему еще сва-литься в обморок от голода — сейчас, когда до назначенного часа остава-лось совсем немного. Его мутило. Ноги подгибались. Казалось, только бы немного посидеть и все пройдет, но Ястреб был уверен, что если сядет, то уже больше не встанет.

В столице запрещено было попрошайничать, и Ястреб об этом пре-красно знал: не раз попадался в прошлом. И он не мог сейчас украсть или попросить милостыню, не мог позволить себе оказаться в руках городской стражи. Сорвать выполнение заказа? — так самого уберут заказчики, это уж как пить дать.

Вскоре после того, как пробили восьмую стражу, стало многолюдно. Ждали принца Джуру, который по этим улицам должен был пройти во дворец. Шумная разноголосица раздражала Ястреба, он морщился от визг-ливых женских возгласов, голова скоро разболелась — то ли от шума, то ли от голода. Он протолкался сквозь толпу, наткнулся на низкое ограждение и остановился там. Его несколько раз прогоняли, но он снова возвращался на свое место, расспрашивал соседей, какой он из себя, этот принц.

Наконец, послышался шум идущей процессии.

— Вон он, видишь, впереди, в черном, — сказал сосед Ястребу.

Тот не видел, но все рано кивнул.

Чуткий слух уловил знакомую поступь, и в этот же миг гибкое тело перемахнуло через ограждение, рука нашла кинжал, спрятанный в лох-мотьях. Тонкое лезвие вошло в человеческое тело по самую рукоять, удар был быстр и точен, и принц умер сразу же, не успев ничего понять.

…Когда избитого, полумертвого Ястреба привели на допрос, на-чальник стражи, заметив какую-то странность, поднес факел к его лицу. Зрачки остановились неподвижными. Ястреб был слеп от рождения.

26-27 сентября 2000 г

4. Верховный Маг.

Верховный Маг Годар был стар, очень стар. С годами он все сильнее чувствовал, что зажился на этой земле, но замены ему не было, и он все жил — высокий седовласый старик в белых одеждах, почти не менявшийся со временем.

Была осень. В белесоватом высоком небе, перекликаясь, летели пти-цы — быстрые темные силуэты, словно вырезанные из бумаги. Тихо и пус-то было в саду: в академии шли занятия, и обычно шумный, звенящий раз-ноголосицей сад опустел и притих, дожидаясь студентов. Слышны были только резкие птичьи вскрики, да одинокий опадающий лист производил иногда тихий сухой шорох, ударяясь о ветви, да журчала мягкая струя ма-ленького фонтана.

Верховный Маг стоял в тени желтеющих деревьев и смотрел на че-ловека, сидевшего на скамье возле фонтана, на этой резной деревянной скамье сидели обычно абитуриенты, здесь Годар разговаривал с ними, прежде чем решить вопрос об их зачислении; в академию принимали с де-сяти лет, и Годар привык видеть на этой скамье легкие, подвижные дет-ские фигурки, горящие надеждой и испугом глаза, раскрасневшиеся от волнения лица, и вот на этой скамье сидел худощавый парень лет тридца-ти, темноволосый, темноглазый, с узким загорелым лицом с резкими складками у рта; одет он был в белое, как и Годар.

Верховный Маг провел рукой по покрытому испариной лбу: этот сентябрьский день оказался неожиданно жарким, — вздохнул и медленно пошел к фонтану, крепко сжимая волшебный посох и тяжело опираясь на него. Опавшие листья шуршали под его ногами. Сидевший у фонтана не шевелился, все так же смотрел куда-то мимо Годара. Не пошевелился он и тогда, когда Верховный Маг остановился прямо перед ним.

— Мне сказала, что ты принес мне письмо, — сказал Годар своим глу-боким голосом, так поражавшим всех, кто его слышал, многогранностью оттенков.

Парень повернул, наконец, голову. Их глаза встретились, и что-то странное почудилось Годару в этих темных безразличных глазах; он взял протянутый конверт и, распечатав его, стал читать письмо. Парень молчал, и глаза его не выражали ничего — абсолютно. Годар все посматривал на не-го, но, дочитав письмо до конца, он все понял.

— Здесь написано, что тебя зовут Ястреб. Ястреб из Хоана?

— Да.

Вот как.

— Так ты слепой?

Ястреб слегка улыбнулся, но промолчал. В нем чувствовалось дос-тоинство, бесконечно поразившее Годара. Так вот он какой, знаменитый хоанский шпион. Лицо не очень примечательное, самое обычное лицо, ху-дое, загорелое, тонкогубое, с почти незаметным шрамом на виске; глаза, правда, красивые, но слишком уж неподвижные… Странный человек: он походит скорее на принца крови, чем на безродного бродягу шпиона. Н-да. Но он уже далеко не мальчик, и выполнить просьбу божественного Идрая будет затруднительно.

— Кто учил тебя магии?

— Идрай.

— А до него? — спросил Годар, отметив про себя, что парень назвал живого бога и последнего императора просто по имени, даже не прибавив обычного эпитета. Что это было, неуважение или признак близкого зна-комства, Годар не мог решить.

— Никто, — сказал Ястреб.

— Вот как, — медленно проговорил Годар.

Значит, парень занимается этим меньше года. Но сила в нем чувству-ется, и великая сила. И если то, что пишет Идрай, правда, то, конечно, та-кую силу опасно оставлять в руках человека необученного. Ах, Великий Космос, маги такой мощи не рождались со времен Крома Могучего!.. Но Годар внутренне противился этой мысли и искал предлога, чтобы отказать. Этот человек… Да, он нравился Годару, но Верховному Магу невозможна была сама мысль: отдать магическое искусство в руки человека, просла-вившегося убийствами, — вся сущность Годара противилась этому.

— Сколько тебе лет, Ястреб?

— Тридцать четыре.

А выглядел он самое большее на двадцать. Правда, эти резкие склад-ки у рта.

— Идрай просит меня о небольшом одолжении, — медленно сказал Го-дар, — действительно небольшом, но я не знаю, смогу ли я выполнить его просьбу. Видишь ли, Ястреб, здесь обучаются дети… А тебе за тридцать, и ты профессиональный убийца.

"Хотя я не понимаю, как это может быть. Как слепой, слепой чело-век, которому сама природа велит быть тихим и кротким, может нести смерть, может играть политикой государств. Маг. Как можно".

Ястреб криво усмехнулся — то ли своим мыслям, то ли мыслям Года-ра.

— Пойми, — продолжал Верховный маг, — мы начинаем учить с детско-го возраста, потому что только из ребенка можно сформировать опреде-ленную личность, вылепить все, что угодно… Любому нельзя давать в ру-ки магическую власть, это величайший соблазн, справиться с которым мо-жет только человек, чистый сердцем… Ты понимаешь меня?

— Да, — сказал Ястреб.

Он встал, и оказалось, что он совсем невысок. Годар смотрел на него с сожалением, а Ястреб улыбался, правда, невесело.

— С чистотой сердца у меня проблемы, вы правы, — сказал Ястреб, — Что ж, я пойду. Я приехал сюда, только уважая просьбу Идрая… Я никогда не хотел быть магом, — добавил он с легкой усмешкой, поклонился и пошел прочь.

Годар смотрел, как он идет среди осенних деревьев: невысокий, ху-дощавый, в белых одеждах. Движения его были слишком уверены для сле-пого и неуловимо легки. Годар смотрел, как он идет, и улыбался сам себе усталой старческой улыбкой.

Через пять лет, после смерти Годара Верховным Магом избрали Яс-треба. При нем магические искусства достигли небывалого расцвета, и сам Верховный маг прославился многими великими деяниями. Никто, конечно, не связывал имя хоанского шпиона с именем величайшего из Верховных Магов, только божественный Идрай иногда усмехался, думая, что этот че-ловек достигает вершин мастерства во всем, за что берется.

27 сентября 2000 г.

5. Любовь.

Любовь — это смешное слово, и оно всегда было чуждо ей. Она была создана не для любви и никогда не чувствовала ничего подобного. Разве что однажды…

Годри была дочерью барона Дэра, властителя Хардна, маленькой ав-тономии, расположенной недалеко от столицы. Годри была старшим ре-бенком в семье барона и по законам харданов должна была после смерти отца унаследовать замок и власть над Хардном; у харданов женщины все-гда имели права, равные с мужскими. Но на следующий день после ее ро-ждения, когда Рида, баронесса Дэр, еще не оправившаяся после тяжелых родов, лежала в постели, в замок приехал из столицы сам божественный повелитель с до неприличия малой свитой (только два всадника сопровож-дали божественного Идрая). Не зайдя ни к хозяину замка, ни к его хозяйке, Идрай сразу же прошел в детскую, где в маленькой разукрашенной кро-ватке спала новорожденная наследница Хардна. Там божественный пове-литель долго расспрашивал кормилицу, маленькую, как и все харданки, полную румяную женщину, до смерти перепуганную его появлением в темной, тихой детской. Еще не проснувшаяся, потирая слипающиеся глаза и едва сдерживая зевоту, перепуганная женщина отвечала на странные во-просы божественного императора: в котором часу начала рожать баронес-са? когда роды завершились? как проходили? как ведет себя новорожден-ная? много ли плачет? И так далее, до бесконечности, пока бедную корми-лицу не освободил приход барона Дэра, разбуженного слугами. Ему боже-ственный Идрай объявил, что его, барона Дэра, первый ребенок, девочка, названная уже именем Годри (это имя барон и баронесса давно уже при-думали для своей первой дочери, мальчика они хотели назвать Сортисом), должна стать божественной воительницей, одной из кольценосных, Стра-жем божественного Идрая, его личным телохранителем. Барон Дэр не мог возражать, хотя ему и жалко было лишиться своей вымечтанной дочери, первого своего ребенка. Девочку увезли на следующий день, вместе с кор-милицей. Но она так и осталась наследницей Хардна, который не достался ей только потому, что она умерла раньше своего отца.

Девочку увезли в столицу, в императорский дворец, где она и росла. Она часто бывала в родовом замке, благо, он близко был расположен к столице, но, даже наблюдая вольную (распущенную и безнравственную, как говорили в столице) жизнь харданок, Годри долго не понимала и не осознавала своей женской сути. И Идрай был доволен этим, ибо Годри но-сила кольцо Юпитера, кольцо непорочности, и вместе с девственностью утратила бы она свое невероятное воинское могущество. Идрай знал, что однажды она из ребенка превратиться в женщину и захочет любить и быть любимой, но он доволен был, что так мало мечтала она о любви в детстве. Божественный Идрай как-то сказал ей:

— Волшебные кольца — это очень серьезно. Они дают власть, с кото-рой ничто не может сравниться в этом мире, и за эту власть можно отдать очень многое. Даже свою человеческую сущность, даже душу или сердце. И ты, как любая богиня воинского искусства, ты должна оставаться девст-венницей. Я тоже ношу кольцо, и мне тоже пришлось чем-то пожертво-вать. Но кольца формируют нас, Годри, без них в наших душах была бы лишь пустота. Запомни это.

И Годри запомнила. И лишь однажды она была готова отдать свое кольцо, свое могущество и всю себя за земную любовь, но случай — или Судьба? — помешал ей.