Искатель. 1963. Выпуск №1

— Держи свою душу, Педро. Хосе с большой скалы прыгал в море. Мы с тобой оба…

— Слушай, Хосе, — перебил Педро, хмурясь, — тебе надо спастись. Ты должен доставить оружие во что бы то ни стало. Я помогу тебе… Сделаю все… Мне уже не спастись.

— Мы оба… килека… Поворачивайся…

Хосе возился с узлами на руках товарища. Солдаты были возбуждены, не обращали на них внимания.

Африканец со штыковой раной в груди смотрел в потолок обезумевшими глазами, шептал молитвы. Его подвели к двери. Он не сопротивлялся — не понимал, что происходит. Португалец сбросил его ногой в пропасть.

Парашютисты схватили последнего арестованного, сидевшего перед Хосе.

Настала его очередь. Эх, не успел он развязать руки Педро!

— Выскакивай вместе со мной, — зашипел Хосе. — Падай головой вниз.

— Прощай, Хосе, ты должен спастись…

— Держи свою душу, Педро…

Все силы собрал Хосе. Вот идут двое. На их лицах безразличие и жестокость. Они хотят, чтобы он умер, растворился, как соль, в океане. Враги подходят, наклоняются над ним. Сердце толкает кровь к самому горлу. Надо выпрыгнуть прежде, чем выстрелят в голову… Солдаты рывком поднимают Хосе.

Пора! Страшный удар железного кулака отбрасывает парашютиста к стенке. Хосе сминает, бросает на пол второго противника, прыгает через него, проскакивает мимо португальца, стоящего с пистолетом напротив двери. Позади топот. На мгновение краем глаза Хосе видит наведенный на него пистолет парашютиста, гневное лицо Педро, ринувшегося между ним, Хосе и солдатом. Затем крик Педро: «Прыгай!», выстрел. Хосе падает в свистящую бездну, летит вниз, сжавшись в комок. Мощный поток ударяет в лицо, ревет в ушах.

Хосе кувыркается. Синее небо и черный океан стремительно гонятся друг за другом по огромному кругу. В голове мутится. Стремясь остановить кружение, Хосе инстинктивно вытягивает руки и ноги. Кувыркание прекращается. Хосе стремительно летит в бездну. Могучий холодный шквал с воем несется навстречу, тянет за волосы, резиновой струей врывается в рот, раздувает щеки, останавливает дыхание.

Хосе, напрягаясь, пытается лечь на упругую чудовищную струю вихря, распластаться на ней. Внизу необъятная черная равнина. Вокруг только ветер. Сквозь слезы, застилающие глаза, Хосе вглядывается в синеющий мрак. Хосе судорожно пытается выпрямиться, падать вниз головой. Он сгибается пополам, выпрямляется. Гряда темных валов приближается с неимоверной быстротой. В реве и свисте падает Хосе навстречу темной пучине, страшным усилием удерживает вертикальное положение тела.

Держись, Хосе! Напряги все силы! Не дай океану оглушить тебя.

Рядом тусклый блеск воды. Удар. Всплеск. Ожгло лоб. Тонны упругой шипящей воды мчатся вдоль тела. Хосе метеором проносится вглубь. Трещит в ушах. Хосе боится глубины, прогибается, тело прочерчивает в воде крутую дугу. Все силы напрягает Хосе, чтобы океан не сломал его, не переломил в спине. Вот он пошел вверх. Движение замедляется. Над головой многометровая толща воды. Ноги и руки отчаянно работают. Грудь и живот конвульсивно вздрагивают. Воздуха! Тело сотрясается в удушье. Еще далеко! Хосе стиснул зубы — не открывать рта!

Вот она, поверхность, рядом! Хосе судорожно вздыхает. Поток воды устремляется в жадно открытые легкие. Хосе выныривает, с кашлем извергает воду и дышит, дышит, дышит.

Пологие волны медленно поднимают его и опускают. Хосе осматривается. Далеко-далеко закрытый серым туманом берег. Туда! Там его друзья…

В синей выси гудит вертолет врага. Хосе провожает машину взглядом. Где-то рядом утонул сейчас Педро Феликс, его новый благородный товарищ. Педро сказал ему: «Ты должен спастись. Я помогу тебе». Умирая, он хотел, чтобы Хосе жил, чтобы отряды получили оружие. И за это он, Хосе, пойдет в Лунду, найдет там детей Педро и возьмет их к себе. Они будут жить с ним в лесу до победы. И еще Хосе думал о том, что и он поступил бы так же, будь он на месте Педро…

Могучее Бенгельское течение несет его на север. Еще далеко до берега, но теперь Хосе не может умереть. Много сил у Хосе. Он доплывет. Отряды ждут оружие.

Михаил ЗУЕВ-ОРДЫНЕЦ

БУНТ НА БОРТУ

Есть в истории русского флота славные революционные страницы, известные пока немногим. Пользуясь материалами революционного отдела Центрального военно-морского музея, писатель Зуев-Ордынец попытался восстановить некоторые забытые революционные события, участниками которых были русские матросы.

Сейчас, когда наша страна отмечает сорок пятую годовщину Советской Армии и Военно-Морского Флота, эти страницы читаются с особым волнением.

Летопись гордой славы русского морского флота! И грозная боевая слава морских сражений, и слава тяжелых, дальних походов, открытий и исследований.

Модели кораблей, картины, рисунки, фотографии, карты, ордера морских баталий, написанные руками прославленных флотоводцев, старинные лоции, медные корабельные пушки, флаги, гюйсы, вымпелы.

Вот герои Чесмы, Наварина, Синопа — корабли «Азов», «Евстафий», «Гром», вот «Надежда» Крузенштерна и «Нева» Лисянского, первые корабли русского флота, обошедшие вокруг света. В кильватер им пристроились бриг «Рюрик», под командованием славного русского мореплавателя Коцебу открывший в Тихом океане многие острова и целые архипелаги, и военные шлюпы «Восток» Беллинсгаузена и «Мирный» Лазарева, открывшие новый материк Антарктиду. Здесь же и воспетый Гончаровым фрегат «Паллада».

А в следующих — залах эпоха пара. Железные клиперы и корветы, пароходы и стальные броненосцы. Корабли песенной славы: крейсер «Варяг», канонерская лодка «Кореец», миноносец «Стерегущий». Чтобы не сдаться врагу в бою под Порт-Артуром, моряки «Стерегущего» открыли кингстоны и потонули с гордо развевающимся на стеньге боевым русским флагом. И снова корабли, корабли-путешественники, исследователи, открыватели: корвет «Витязь», доставивший Миклухо-Маклая на Новую Гвинею, и корвет «Витязь» флотоводца и океанографа С. О. Макарова. За обширные и ценные исследования в Тихом океане название корвета записано золотыми буквами на фронтоне океанографического музея в Монако, в числе только десяти других судов. Здесь же, конечно, и «ледовый дедушка», тоже макаровский, «Ермак».

Но есть в музее залы, где хранится память о других кораблях, овеянных подчас трагической славой кораблей бунтарей и мятежников. Это на их палубах, мостиках и шканцах звучали мрачные слова, бросавшие в озноб даже суровых капитанов:

— На борту бунт!..

КОРАБЛИ-БУНТАРИ

Паруса на мачтах рвутся,

у матросов слезы льются.

Ой, братцы, льются!..

Старинная матросская песня

ТАСМАНИЙСКИЙ БУНТ

Тихим майским вечером 1823 года в порт города Хобарт, столицы острова Тасмания, медленно вошел трехмачтовый военный фрегат. Губернатор Тасмании коммодор Сарель с веранды своего дома разглядывал в зрительную трубу вошедший корабль. Фрегат глубоко зарывается носом в воду, значит в форпике вода, ванты провисли, а бакштаги слабо держат мачты, и они «ходят» в своих гнездах. Опытный моряк, коммодор без труда определил, что фрегат перенес жестокую трепку в океане. На гафеле корабля развевался русский флаг — голубой андреевский крест на белом поле. «Редкие гости!» — подумал Сарель. Паруса на мачтах исчезли с удивительной быстротой, заворчала в клюзе якорная цепь, и загремели пушки русского корабля — салют наций.

Не успели смолкнуть ответные залпы Хобартской крепости, как от фрегата отвалил капитанский вельбот. Коммодор радушно принял русского офицера — свой брат моряк! А когда офицер представился командиром фрегата «Крейсер» капитаном второго ранга Лазаревым, в радушии коммодора почувствовалось и глубокое уважение. До Сареля уже дошел слух о плавании шлюпов «Восток» и «Мирный» в самых южных широтах Тихого океана. Отчаянные парни эти русские! Три года назад всему свету было известно, что мир кончается пятым материком — Австралией. И вот перед ним, Сарелем, сидит один из открывших шестой материк, бывший командир шлюпа «Мирный».

Лазарев рассказал коммодору, что «Крейсер» и еще один корабль, «Ладога», находятся в кругосветном плавании. В Индийском океане фрегат пятеро суток трепал жестокий шторм, но все поломки будут исправлены силами экипажа.

«Лазарев опять в кругосветку пошел, и я не удивлюсь, если этот лихой моряк откроет и седьмой материк!» — подумал Сарель и охотно разрешил свезти на берег русских матросов. Он даже посоветовал подняться на шлюпках вверх по реке Дервент, в глубь острова, где растут мощные эвкалиптовые леса.

Не знал коммодор, что, давая это разрешение, обрекал себя на великие тревоги и волнения. Он не мог знать, что на борту «Крейсера» назревал матросский бунт. Команда искала удобный момент, чтобы свести, наконец, счеты со своим смертельным врагом, старшим офицером фрегата капитан-лейтенантом Кадьяном.

Кадьян славился на весь Балтийский флот зверской жестокостью в обращении с матросами. Он был виртуозом и в сквернословии, но здесь имел особенность — питал пристрастие к мифологическим именам. А матросы, услышав непонятные, выражения вроде «Аполлон лопоухий» или «Меркурий тупорылый», чувствовали в этом особенное презрение к ним старшего офицера. Кадьян, воплотивший в себе самые жестокие черты царского офицера-самодура, превратил и без того суровую корабельную дисциплину в бессмысленное и бесчеловечное издевательство над матросами. Он придирался к любой мелочи, и на баке почти ежедневно свистели линьки. На другой день после разговора Лазарева с Сарелем два больших баркаса с фрегата вошли в устье Дервента и вскоре скрылись из виду. На берег съехало более двух третей экипажа. А еще через пару дней к фрегату, нещадно полосуя палкой темные голые спины гребцов-тасманийцев, примчался взбешенный губернатор. Не дожидаясь, когда ему спустят парадный трап, он взлетел по штормтрапу и, едва перевалившись через фальшборт, начал орать, что от русских вечно жди беды! Дождался беды и он, губернатор Тасмании! По вине русских на Хобарт надвигается страшная опасность! Высаженные на берег русские матросы взбунтовались и двигаются к городу, чтобы захватить фрегат и повесить на ноке одного из офицеров, какого-то Кадьяна. К русским присоединились английские каторжники и дезертиры, сосланные на остров. Коммодор кричал, что у него только полурота и мятежники без труда могут захватить город, порт и всю колонию. Лазарев с немалыми усилиями успокоил губернатора и выпроводил его с фрегата. Но сам капитан 2-го ранга был взволнован. С третью команды он не сможет выйти в море, чтобы спасти корабль от бунтовщиков. Да и на оставшихся можно ли положиться? Теперь многое стало ясно! Теперь командир понял, в каком отчаянном, мучительном напряжении жили матросы во время плавания. Он ушел в свою каюту и приказал вестовому позвать к себе только одного офицера, которого любил и глубоко уважал, лейтенанта Завалишина, будущего декабриста.

Лазарев в невеселом раздумье катал по столу ладонью карандаш. Поднял глаза на вошедшего Завалишина и приветливо улыбнулся.

— Без чинов, Дмитрий Иринархович. Прошу садиться, — пригласил Лазарев. — Вы знаете английский и поняли, что кричал коммодор. Как будем усмирять мятеж?

— Оружием? — настороженно спросил Завалишин. Лазарев вспыхнул и мучительно сморщился.

— Как у вас, голубчик, язык повернулся?

— Михаил Петрович, мы все знаем, что вы справедливый, добрый человек и безупречный командир! — взволнованно заговорил лейтенант. — Но откройте пошире глаза. У матроса двадцатипятилетний срок службы. Великий труженик и мученик! А у нас ежедневные порки, избиения, вечный страх и трепет. И кого терзают? Наши матросы ставят паруса в две минуты! На царской яхте только такое увидишь!

— Вам сколько лет, Дмитрий Иринархович? — ласково посмотрел на лейтенанта Лазарев. — Ручаюсь, и двадцати нет.

— Девятнадцать, — смутился Завалишин.

— Вот то-то. Свежестью от вас веет.

— Извольте взглянуть, Михаил Петрович. Так у нас чуть не каждый день! — распахнул Завалишин дверь капитанской каюты.

Капитан приподнялся вглядываясь. На баке стояла широкая скамья, а по обе стороны ее вытянулись два унтер-офицера с линьками в руках. Лица их были угрюмо-напряженными.

— Линьки с узлами! Против морского устава! — сказал возмущенно Завалишин.

Около скамьи стоял и капитан-лейтенант Кадьян, огромный, плечистый верзила с таким низким и узким лбом, что при взгляде на него становилось не по себе. Возле Кадьяна, понурив голову, ожидал порки матрос. Кадьян с размаху ткнул матроса кулаком в зубы, рявкнул свирепо:

— Ложись, Гермес мокрогубый! Влепить ему пятьдесят!

— Вестовой, — крикнул Лазарев, — передай старшему офицеру: линьки отставить! И пригласи его в мою каюту!

Вошел Кадьян, вытянулся, ожидая приказаний.

— Господин капитан-лейтенант, — с холодной и брезгливой любезностью обратился к нему командир фрегата, — покорнейше прошу вас удалиться в свою каюту и не выходить без моего разрешения!

— Есть! — вытянулся ошеломленный Кадьян.

А когда он вышел, Лазарев измученно опустился на диванчик.

— А что же с бунтующими матросами будем делать, Дмитрий Иринархович?

— Господин капитан второго ранга, — вытянулся по-строевому лейтенант, — прошу разрешить мне отправиться к взбунтовавшимся матросам. Я попробую уговорить их вернуться на фрегат. Но обещайте, что никакого наказания на них наложено не будет.

— Поезжайте, поезжайте скорее, дорогой Дмитрий Иринархович! Я знаю, что матросы любят вас за вашу доброту и постоянное заступничество. Ну конечно же, никаких наказаний не будет! Гребцов ваших вооружить? Береженого бог бережет!

— Я даже кортик с собой не возьму. Не запугивать еду, — ответил Завалишин.

Остаток этого дня и весь следующий день Лазарев не заглянул в свою каюту. Мрачный, понурившийся, мерял он шагами шканцы. Даже ночь он провел на шканцах, в кресле. Под вечер следующего дня сигнальщик вдруг крикнул:

— На левый крамбол два баркаса! Наши!..

Лазарев перекрестился мелко, часто, обрадованно.

Матросы поднялись на фрегат, угрюмо и опасливо оглядываясь. Но не видя вооруженного караула, а главное, не видя Кадьяна, они успокоились. И едва боцманские дудки просвистали аврал и раздалась команда: «По местам стоять! С якоря сниматься!» — матросы взлетели на реи как бешеные.

А когда берега Тасмании скрылись за горизонтом, к лейтенанту Завалишину подошел молоденький офицер, которого на фрегате все любовно звали просто Павлушей, лейтенант Нахимов, будущий герой Севастопольской обороны.

— Вы знаете, Дмитрий Иринархович, — счастливо улыбаясь, сказал лейтенант Нахимов, — что Михаил Петрович не разрешил записывать в вахтенный журнал о случившемся?

«КРЕЙСЕР» БУНТУЕТ СНОВА

Это случилось на Аляске, на рейде Новоархангельска. В ноябре 1823. года «Крейсер» пришел сюда из Тасмании и в ноябре же должен был отправиться в дальнейшее трехгодичное кругосветное плавание. Команда безропотно выполняла трудные работы по очистке днища фрегата от морских ракушек и водорослей и перетяжке такелажа. Назначен был уже день и час снятия с якоря. На палубе заканчивали найтовку перед походом, плотники забивали последние клинья под люковые брезенты, когда в каюту Лазарева вбежал вахтенный офицер и нервно доложил:

— На борту бунт!.. Матросы за ножи взялись!..

Причиной бунта снова был Кадьян. Он за какую-то оплошность искровенил матроса, а под конец замахнулся на него железным гаком. Испуганный матрос кинулся к вантам, потом по выбленкам взлетел на марс, верхнюю площадку на мачте.

Обезумевший от ярости Кадьян бросился вслед за матросом. Матрос, увидев разъяренную физиономию старшего офицера рядом с площадкой марса, от ужаса взобрался еще выше, на топ, которым оканчивалась мачта. А Кадьян вдруг ослаб, струсил. На рейде развело зыбь, фрегат дергался на якоре и раскачивался, мачта делала широкие размахи. Кадьян лег на марсовую площадку, изо всех сил вцепился в нее обеими руками и заревел от страха белугой. Вахтенный офицер послал ему на выручку четырех унтер-офицеров, те с трудом оторвали руки Кадьяна от бревен, но спуститься с мачты сам он уже не мог. Его ноги дрожали от страха. Кадьяна спустили на талях, как корову при погрузке. Осрамился на весь фрегат, на весь рейд! Команда встретила старшего офицера непочтительным хохотом. Кадьян схватил гак и бросился на матросов, по его остановил яростный рев сотен глоток. Блеснули матросские ножи. Кадьян, обливаясь от страха горячим липким потом, попятился и помчался в свою каюту.

Лазарев снова попросил Завалишина успокоить матросов. Но матросы твердо заявили ему:

— Ваше благородие, мы вас любим, нам не легко вас ослушаться, но в это дело просим не вмешиваться. Сколько же нам слезы лить? Матросская слеза хоть жидка, да едка!..

Лазарев вынужден был списать Кадьяна якобы по его собственной просьбе на другое судно. Садясь в шлюпку, тот зловеще пригрозил матросам:

— Встретимся еще, стервецы!

— Встретимся! Земля-то круглая! — крикнули ему в ответ с палубы. — Только не советуем!

Вернувшись из кругосветного плавания в Кронштадт, Лазарев не сообщил в адмиралтейство о двух бунтах на «Крейсере» и этим спас матросов от царской расправы.

«СТРАМОВСКОЕ ДЕЛО»

Вот он, бриг «Усердие»! Художник поместил его на заднем плане картины. На море, видимо, добрый ветер, и бриг мчится, распустив все паруса, вплоть до кливеров. На фоне темного штормового горизонта он похож на летящую чайку.

…Никогда портсмутские лодочники не зарабатывали такие деньги, как в пасмурный день 13 октября (по старому стилю) 1827 года. Весь город бросился смотреть на русских бунтовщиков. В портовых кабачках моряки и докеры сочувственно обсуждали мятеж русских матросов, а портсмутские газеты, обрадовавшись сенсации, трубили:

«Бунт на русском военном флоте! Бриг «Усердие», из числа русской Средиземноморской эскадры, взбунтовался! Команда отказывается идти в море и, покинув судно, перешла на наш блокшив».

Английские обыватели опасливо останавливали лодки около Модербанки и отсюда, словно готового сорваться с цепи зверя, рассматривали бунтовщика. Красавец бриг, тихий, загадочный, покачивался на волне. Но напрасно портсмутские клерки и приказчики так пугливо разглядывали бриг. На нем остались только офицеры, часть унтер-офицеров, да по шканцам в бешенстве метался командир «Усердия». Это был все тот же Кадьян.

Ему не пошли впрок тасманийский и аляскинский уроки. Перед выходом эскадры из Кронштадта он до полусмерти запорол двух матросов. Их свезли на берег, в госпиталь, а оставшиеся на судне затаили лютую ненависть против командира. О бунте шептались впередсмотрящие, сидя в своих гнездах около бушприта, «лясничали» в ночные часы вахтенные, примостившись где-нибудь за мачтой от ветра, перекидывались недомолвками на жилых палубах подвахтенные, лежа в подвесных койках. Но по-настоящему мятеж зрел на баке. Здесь, около бочки с водой и железного ящика с тлеющим фитилем, собирались на перекур свободные от вахты и работ матросы. На баке существовал свой неписаный устав, строгими охранителями которого была «баковщина», старые матросы, отломавшие по десятку и более кампаний, дальних морских походов и носившие на спине синие рубцы от линьков. Того, кто наябедничает офицерам о баковых разговорах по тайности, ждет матросский самосуд, жестокая расправа на берегу. А что постановила «баковщина», то святой закон для всей команды.

«Баковщина» и постановила бунтовать, на портсмутском рейде. Проведен был бунт, на удивление, четко и единодушно. Едва «Усердие» бросил якорь, матросы по тайному знаку захватили шлюпки, спустили на воду и уплыли на рейдовый блокшив, расснащенный ветхий корабль, поставленный на мертвый якорь. Вместе с матросами съехали на блокшив и трое унтер-офицеров.

А на флагманском бриге «Ревель» шло уже совещание всех командиров судов эскадры. Флагман капитан-лейтенант Селиванов бегал по каюте, вцепившись в волосы руками. Какой позор! Его эскадра бригов должна спешить в Средиземное море на соединение с русским флотом. В воздухе пахло порохом, русский флот, возможно, уже сражается с турецким, а его эскадре из-за бунтовщиков приходится стоять в Портсмуте, пропуская попутные ветры. А горше всего, что эта скандальная история происходит на глазах союзников — англичан! Что скажет «гордый Альбион», что скажет Европа?

В каюте флагмана, казалось, воздух раскалился от страстных споров и яростных, беспощадных слов. А на блокшиве было тихо. Сгущались сумерки. Матросы «Усердия» смотрели на огни эскадры. Что им ждать оттуда, какой новой напасти, какой новой лютой муки? И вернутся ли они на родную сторонушку? Ждут их впереди турецкие ядра, а может быть, и петля на ноке. Не шуточное дело затеяли!

Старый матрос, у которого два пальца были оторваны марса-фалом, тяжело вздохнул:

— Нет земли лучше нашей. Есть в чужих краях, к примеру, настоящий гриб? А у нас-то, господи! Белые, подосиновики, подберезовики, рыжики, волнушки. Эх, мать честная!

— А у нас лисичек, скрипиц, ну прямо диво! — взволнованно и радостно засмеялся вдруг молоденький матрос-первогодок. — Ведрами бабы несут! Ей-пра!

— Тихо, ребята! — крикнул кто-то из темноты. — Никак, к нам гребут?

Действительно, в темноте послышались ритмичные всплески весел. Так гребут только военные моряки.

— К нам. Ну, теперь держись, братва! — оттолкнулся от планшира старый матрос.