Искатель. 1963. Выпуск №1

— Майор любит допрашивать командиров.

Солдат ткнул партизана ботинком, и Хосе, преодолевая тошноту, поднялся на ноги. Его обыскали, отняли пропуск для контрольных постов Освобожденного района.

Хосе осмотрелся. Португалец деловито обходил раненых партизан, осматривал и неторопливо стрелял в голову. Один бамбунду был мертв, и португалец брезгливо отвернулся от него. Когда очередь дошла до Зоао, мальчик закричал и попытался подняться. Португалец придавил его башмаком на толстой подошве, выстрелил в висок.

Хосе рванулся из рук врагов и едва не упал от слабости. Солдат, от которого пахло вином, связал ему назад руки и ткнул для острастки кулаком под ребра.

Все двинулись к озеру. На берегу остановились, рассматривая черную гладь. Хосе замер: белые чашечки кувшинок были забрызганы грязью, и это могло вызвать подозрение португальцев. Но они спокойно переговаривались — перейти ли им озерко или обойти его. Хосе прислушивался, ждал. Наконец пошли в обход. Все! Не знают, ничего не знают! Ноги его налились силой, зашагали увереннее. Не знают. Он вернется сюда, он убежит!

Вооруженные автоматами португальцы выходили на тропу, узким тоннелем пробивавшую заросли, несли трофейные винтовки и ружья. Хосе пересчитал добычу врагов: семнадцать винтовок и ружей. Восемнадцатый — его автомат. Значит, весь особый отряд уничтожен. Он, командир, остался один. Носильщики, даже если кто-нибудь из них и спасся, не знают этого леса и никогда не найдут озерка. Теперь он, Хосе, не мог умереть. Он должен вернуться за оружием…

Хосе шел среди врагов по зеленому коридору. Пламенели цветы лиан-ротангов. Все, что росло, тянулось к солнцу и свету. Фикусы-душители карабкались по стволам деревьев, оплетая их, сжимая в цепких смертельных объятьях. Хрипло кричали в ветвях серые попугаи. Но Хосе ничего не замечал, раздавленный поражением и свалившейся на него страшной ответственностью. Он видел перед собой лица убитых товарищей. Это он, плохой командир, виноват в их смерти.

Тут командир вспомнил Секулу — видно, из-за него погибло несколько отрядов в саванне. Но как сумел он предать особый отряд? Хосе вдруг вспомнил о длинноголовом Динанге, к которому Секулу бегал перед выходом отряда из фуэсе. Хосе часто видел их вместе. Ясно — Динанга навел на партизан парашютистов. Хорошо еще, что длинноголовый не знал об оружии. Секулу сам услышал о нем только на контрольном пункте.

Вечерело, когда они вышли к затянутой дымкой тумана деревушке баконго. Три десятка хижин с травяными крышами стояли, сбившись в несколько кругов. На краю селения горбатилась большая полуразрушенная хижина — дом собраний, в котором, как видно, уже никто не бывал. За деревней темнели поля маниоки и ямса. Свиньи, худые и проворные, уставились на солдат маленькими глазками.

Несколько коз паслись на привязи. Ни одной коровы во всей деревне — страшная нагана, которую разносит муха цеце, свалила весь крупный скот.

Загорелый колонист с белой — от шляпы — полоской на лбу ввел Хосе в хижину старейшины деревни. Коптилка тускло освещала темные стены. Старейшина — баконго лет шестидесяти, с худыми голенастыми ногами и добрым испуганным лицом — молча, покорно смотрел на вторгшегося португальца.

Колонист приказал Хосе сесть к стене, смахнул с тумбочки деревянные фигурки и уселся на нее, пристально вглядываясь в пленного. В глазах его горела ненависть.

— А я тебя, кажется, знаю, — сказал он тихо, едва сдерживаясь. — Ты был на моей плантации, когда террористы сожгли ее! — Взгляд португальца гвоздем вонзился в Хосе: он хотел видеть, как задрожит от ужаса пойманный «террорист». Но Хосе только пожал плечами.

— Где это было? — спросил он безразличным тоном.

— Еще спрашиваешь, бандит? Не помнишь плантацию Фазенда-Примавера? — Португалец неотступно следил за лицом Хосе.

— Фазенда-Примавера? Не слыхал, — сказал Хосе нарочито спокойно и отвернулся. Он был на плантации с партизанами, когда началось восстание в марте шестьдесят первого года, и не сомневался, что колонист тут же застрелит его, если узнает. Теперь он вспомнил этого поселенца. Его схватили тогда собственные «контрактадо» — «законтрактованные» с помощью полиции рабочие, — но он как-то ухитрился удрать. На миг Хосе вновь увидел горящее дымным пламенем бунгало и разъяренных контрактадо, валящих ударами острых мачете кофейные деревья. — Похожих людей много. Белые всегда путают нас. А ваш офицер велел доставить меня живым.

На лице португальца появилось сомнение: уж слишком спокойно говорил пленный. Ствол автомата медленно опустился вниз. Плантатору не хотелось понапрасну ссориться с офицером парашютистов.

— Все равно тебя пристукнут, — сказал он злобно. — Всех вас надо… Ну, скажи: зачем террористы сожгли мою плантацию?

— Что утром положишь в горшок, то вечером найдешь в своей ложке, — неторопливо ответил Хосе. — Деревья рубить не нужно, килека (правда)! Это наши деревья. Вы забрали их вместе с нашей землей. Разве португальцам тесно дома, что они гонят нас с земли наших предков?

— Килека! — передразнил португалец. — Обучай вот их всему, а они вместо благодарности тебя же прирежут.

— Кому нравится работать под плетью бесплатно или за анголар в день?

— Анголар? — раздраженно сказал поселенец. — А еда? Да ты знаешь, что за каждого контрактадо мне пришлось дать чиновнику департамента туземных дел взятку в десять раз больше, чем я плачу рабочему за полгода? Если вас не бить, вы и этот анголар не оправдаете.

Поселенец встал, позвал с улицы солдата и ушел. Солдат уселся на тумбочку и принялся чистить автомат, не глядя на пленного.

Старейшина поправил тонкий огонек коптилки. Руки его до самых локтей страшно распухли.

— Что у тебя с руками? — спросил Хосе. Он подумал, что старик мог бы освободить его ночью.

— Ой, брат, бараматола.[2] Двести ударов. Начальник округа приказал послать двадцать рабочих для компании «Котонаяс», а у нас одни старики да дети. Все молодые на плантациях и в отрядах. Собрал только одиннадцать человек, даже семилетних отправил. Да простят меня предки за это. И вот двести ударов.

Хосе покосился на солдата: судя по светлой, незагорелой коже, он недавно прибыл в страну и едва ли знал язык киконго.[3]

— У этих парашютистов есть приказ, — сказал Хосе, — сжечь все деревни, которые восстали. А вас перестрелять, килека-килека! Хосе знает. Уходи сегодня в лес и другим скажи!

— Куда же идти, брат? А поля, а маниока?

— Мертвым маниока не нужна.

Старик растерянно осмотрелся, горестно вздохнул.

— Разрежь ночью мои веревки, — сказал Хосе, не меняя голоса. — Вместе уйдем.

— Они перебьют мою семью.

— Семья тоже уйдет. В лесу места много. Разрежешь? Старик взглянул на парашютиста и промолчал.

Ночью Хосе долго ждал. В хижине горела коптилка. Солдат и колонист спали, накрывшись плащами. Хосе слышал их ровное дыхание. Он пытался развязаться, но поселенец накрепко прикрутил его к столбу.

Придет старик или нет?

Наконец послышались осторожные шаги. Полог двери приоткрылся. В черном проеме показалось искаженное страхом лицо старейшины. Африканец на четвереньках пополз к пленнику, припадая к земле при каждом шорохе. Хосе, замирая, следил за ним глазами. Вот она, свобода. Лес рядом! Старик добрался до пленного и, метнув взгляд на спящих, полоснул ножом по натянутой веревке. Веревка глухо лопнула.

Проснулся парашютист. Пробормотав что-то, он приподнялся на локте и, заслонив ладонью пламя коптилки, осмотрелся. С необычайным проворством старик шмыгнул к двери и исчез на улице. Парашютист вскочил, разбудил поселенца, и оба они бросились в темноту. Хосе отчаянно старался развязаться. Он раскачивался всем корпусом, изо всех сил натягивал веревки руками. Они постепенно слабели — еще немного усилий, и он сможет встать. Но португальцы вернулись, с проклятьями вновь прикрутили его к столбу.

За ночь руки и ноги Хосе отекли, и когда утром его развязали, он едва мог стоять.

На поле маниоки, грохоча мотором, опустился вертолет американского производства. Связанного Хосе отвели в кабину.

В круглое окно он видел, как солдаты вытаскивали из жилищ стариков и женщин с детьми, загоняли их в хижину собраний. Старейшина в разорванной на груди рубахе плакал и показывал офицеру нательный крест. Но тот нетерпеливо оттолкнул старика…

Потом поселенец с белой полосой на лбу, который ночью охранял Хосе, остановился у входа в хижину, спокойно проверил автомат и, хищно прищурившись, дал несколько очередей по африканцам.

Хосе скрипел зубами в бессильной ярости. Дикие люди! Их сердца не знают жалости!

Около пятнадцати парашютистов, громко переговариваясь, влезли в машину. Вертолет зарокотал, плавно поднялся над крытыми травой хижинами, замер над домом собраний. Небольшая бомба скользнула вниз, покачивая оперением. Хижина вспыхнула. Яркое маслянистое пламя разбрасывало горящий напалм на соседние постройки. Черный дым косо поднимался в небо. Огонь быстро охватывал деревню.

Вертолет, басовито напевая свою однообразную песню, пошел на запад, к океану.

Внизу на дороге, превращенной дождями в реку жидкой красной грязи, показалась толпа беженцев с узлами на головах: люди спасались от зверств португальцев.

Через час сели на небольшой аэродром в саванне с одинокими разбросанными по степи молочаями. В маленьком домике у Хосе сняли отпечатки пальцев, и солдат отвел его в опутанную колючей проволокой клетку, сооруженную для пленных прямо под открытым небом. Даже сверху клетка была затянута колючей проволокой.

Арестованные хмуро оглядели Хосе. Их было около десяти. Одни из них сидели неподвижно, мертвыми глазами смотрели перед собой. Другие нервно ходили. У парня с седыми волосами рот был закрыт продетым прямо сквозь губы замком. Африканец, раненный в грудь, уставясь в небо, читал молитвы.

Баконго с умными глазами пригласил Хосе сесть возле него. Хосе никогда не встречал таких ученых-ангольцев. Педро Феликс учился в университете за границей, был поэтом и автором манифеста «Свободу народу», хотя и служил простым клерком в конторе Марганцевой компании в Луанде. Он состоял в подпольной организации «Движение за независимость Анголы». Все это уже было известно полиции. Парашютисты схватили его в деревне Боо-Нуту, когда Педро Феликс пробирался с женой в партизанский отряд. Жену убили сразу.

— Бедные мои дети, — проговорил Педро грустно. — Совсем крохотные, остались в Луанде у знакомых.

— Бежать надо, — сказал Хосе.

— А как? — Педро кивнул на автоматчика у клетки.

— Ты думай — как, и Хосе будет думать. Только с аэродрома вырваться, а там — в траву.

В полдень Хосе вызвали на допрос к майору. Майор — немолодой узкоплечий португалец с острым, как мачете, лицом — читал какую-то бумагу, не глядя на пленного.

Двое парашютистов, приставив к спине Хосе широкую доску, стали привязывать его к ней. Хосе чувствовал, как холодная волна страха поднимается в груди. Он оглядел комнату, стараясь подавить волнение. Грязный пол — в темных пятнах крови. На столе клещи, колодки, иглы.

Майор поднял колючие глаза. На мгновение в них появилось что-то живое, когда он увидел богатырскую фигуру Хосе.

— Ну, белый человек знает все. Ты Хосе Дестино. — Он показал Хосе его документ и вдруг рявкнул: — Где находится твой отряд?

Привязанный к доске, Хосе стоял между двумя португальцами. Страх его прошел, возвратилось спокойствие. Они все еще ничего не знают об оружии. Только бы уйти живым из камеры! Он начал словесный бой.

— В лесах Сьерра-да-Гамба, — Хосе назвал Освобожденный район. — Хосе может провести вас туда.

— Хочешь удрать? Мы и без тебя знаем, что в том районе полно террористов. Скажи: кто из туземных рабочих на нефтеперегонном заводе в Луанде связан с тобой? Ты ведь там работал в последнее время? — Он развернул список, взял ручку. — У нас есть донесения о тебе от Секулу, которого ты убил.

— Секулу сказал неправду. Хосе ушел один. Каждая гиена знает дорогу в лес.

— Гиена? Ты не хочешь говорить со мной? — майор зло уставился на Хосе. — Я вижу, ты смелый парень. Но у меня разговаривают все. Кого знаешь на заводе?

По знаку майора парашютисты бросили доску с партизаном на пол, деловито укрепили провода на его голове и ногах. Португалец закрутил ручку магнето, боль пронзила все мышцы Хосе. «Конец, — решил он. — Крепко держи свою душу, Хосе. Не кричи перед врагами».

Два часа возились с ним парашютисты. Хосе то терял сознание, то снова приходил в себя.

— Пристрелить его, и все, — сказал один португалец и бросил на пол плеть из кожи носорога.

— Крепок, ничего не скажешь, — процедил майор. Ему хотелось узнать хоть что-нибудь от командира «террористов» для рапорта начальству. Он вскинул глаза на Хосе, словно собираясь что-то еще сделать, потом взглянул на часы и махнул рукой: «Довольно». Этот «террорист» с квадратной челюстью будет молчать, даже если его распилить на части. Черт с ним, с Хосе Дестино. Надо идти обедать.

Хосе отвязали. Он с трудом поднялся, стоял покачиваясь.

Майор вычеркнул имя пленника из списка. Размашисто написал вкось на протоколе допроса: «Передан истребительному отряду».

Хосе вернулся в проволочную клетку, молча сел рядом с Педро Феликсом, положив голову на колени. От перенесенного напряжения ломило тело, дрожали связанные руки. Педро ни о чем не спрашивал. Он сам побывал у майора.

Хосе думал, снова переживал поражение, гибель отряда. Одна мысль билась в мозгу — спасти оружие. Как дать знать о нем Перейре, если придется умереть? Педро тоже не уйдет отсюда. Нет, нельзя умирать, надо бежать.

Привели человек пятнадцать африканцев. Пленные стояли у входа, хмуро осматривались. Клетка была полна.

— Конец, — тихо сказал Педро. — Им нужно место. Сейчас нас поведут. Бедные мои дети!

К клетке, смеясь и переговариваясь, подошли несколько парашютистов. Хосе смотрел на них, не отрываясь. Молодые, полные сил, они привыкли убивать не задумываясь. Сейчас они убьют и его, Хосе, если он ничего не предпримет.

Парашютисты вывели пленных из клетки. Хосе бросил взгляд на саванну, вздымавшую свои травы за аэродромом. Далеко. Со связанными руками не добежать.

Узников окружили, повели к взлетной дорожке.

Педро, встревоженный, шел рядом с партизаном.

— Ну, Хосе, прощай. Сейчас, кажется, конец.

— Нельзя Хосе умирать, — тихо сказал партизан. И, поколебавшись, добавил: — Хосе спрятал много винтовок, а в отряде не знают где. Бежать надо, и Педро тоже убежит со мной.

Педро взволнованно посмотрел на партизана.

— Винтовки? Как же ты так?

— Ты уже придумал, как убежать? — перебил его Хосе. — Если еще можно будет, вместе придумаем.

У вертолета остановились. Подталкиваемые солдатами-африканцами, поднялись по трапу. С железным лязгом захлопнулась дверь. Загудел мотор, и вертолет пошел вверх.

Летели к океану на небольшой высоте. Хосе сидел рядом с Педро, напряженно вглядывался в расстилавшуюся под ним саванну.

Лучи заходящего солнца окрасили багрянцем настороженные лица.

— На Остров смерти летим, — подумал вслух Хосе.

— Нет, — возразил Педро. — Просто не хотят рыть для нас могилы, — вот он, океан!

— Сбросят?

Педро промолчал.

Хосе отчаянно пытался освободиться от пут. Крепкая шея его раздулась, напряглась.

— Развяжи мне руки, Педро, — прошептал он.

Они повернулись друг к другу спинами, и Педро незаметно принялся за дело.

Ровно гудел мотор вертолета. Внизу проплывал высокий угрюмый берег с белой пеной прибоя. Солнце опустилось за выпуклую синюю чашу. Вертолет с десятком смертников уходил на небольшой высоте в открытый океан.

— Скорее, Педро, — возбужденно шептал Хосе, — скорее!

Связанные руки Педро работали медленно. Офицер отдал какую-то команду.

— Быстрее, Педро!

Открылась прямоугольная дверь, два солдата схватили парня с замком на губах. Тот замычал, уперся ногами в пол. Солдаты подтащили его к двери. Один из португальцев приставил пистолет к затылку пленного, выстрелил.

Парашютисты вернулись за второй жертвой. Снова выстрел, и снова связанный африканец полетел в бездну. Один за другим исчезали пленные за бортом.

Наконец Хосе освободился от веревок.

— Повернись, сожми кисти плотнее, — Хосе тяжело дышал.

— Мне конец, Хосе. Я не умею плавать, — голос Педро звучал глухо, но спокойно.