Если можешь - беги

— Ну, предположим, я вам доверяю. И что с этого? — Гарц приподнял рюмку, чуть качнул ее в воздухе, приглашая гостя последовать своему примеру, выпил, без стука поставил рюмку на стол. Гость тоже не оставил рюмку полной. — Ну и что с того? — повторил Гарц. — Чем вы сможете мне помочь?

— Всем, — коротко ответил гость. — У меня ведь на Сахалине тоже есть… свои интересы!

За неделю до этого рейсом № 16 «Москва — Южно-Сахалинск» на остров прилетел человек лет пятидесяти с бесцветным, совершенно не запоминающимся лицом. Летел он, кстати, в одном салоне с Гарцем, но к генеральному директору так ни разу и не подошел. Гарц сел в поджидавшую его темно-серую «тойоту» и уехал в город. А Виктор Сергеевич (это был он) предпочел добираться до Южного на рейсовом автобусе.

Кажется, с Гарцем Виктор Сергеевич все-таки встретился, но позже и не в офисе: разговаривали они в машине, выехав за город. Там же Гарц передал и деньги — пять тысяч долларов. Потом вернулись в город. Виктор Сергеевич вышел у гостиницы рядом с железнодорожным вокзалом, Гарц же поехал к себе в четырнадцатый микрорайон.

С утра Борис Моисеевич занялся хлопотливым делом — созданием торговой фирмы. Быстро подготовил устав, позвонил куда надо, попросил ускорить регистрацию… Фирма появилась в рекордно короткие сроки — буквально через десять дней. Директором «Кондора» стал некто Мешкаев Егор Иванович, которого рекомендовал Гарцу лично Виктор Сергеевич. Где он разыскал этого человека и что их связывало в прошлом — будем считать профессиональным секретом бывшего полковника ГРУ. Но Егор как никто другой подходил к той роли, которую ему определил Виктор Сергеевич. И Гарц против этой кандидатуры, естественно, возражений не имел.

Было у Виктора Сергеевича еще несколько встреч — с разными людьми и в разных концах города. То, что было обговорено с Гарцем еще там, в Москве, требовало бешеной энергии и максимальной осторожности. Старая школа, однако, Виктора Сергеевича не подвела. Он сделал все, что нужно, и даже больше того — придумал, как пустить по нужному следу сыскарей из 6-го отдела. Каким образом? Это неинтересно. Главное, что приманка сработала на все сто.

…В тот день Крашенников с утра собирался ехать в Корсаков. Там, в межрейсовой гостинице для моряков, он должен был встретиться с человеком, про которого Каратов однажды сказал: «Это мои глаза и уши… Ты думаешь, Макс, пограничники случайно у Гарца восемнадцать тонн креветки тормознули? Как бы не так! Случайно только в лотерейку можно выиграть, да и то — десятку, не больше…». Видимо, подозревая, что РС у Южных Курил остановили для проверки не случайно, Гарц по приходу судна в Корсаков полностью сменил команду, укомплектовав «эрэску» подменным экипажем. Прежняя же команда была частью уволена, а частью — размещена в межрейсовой гостинице моряков, где и обитала вот уже месяц, пропивая остатки своего жалования.

Формально Крашенников работал начальником отдела рекламы в небольшой фирме «Сигнал», якобы занимавшейся ремонтом автомобилей. Фактически же уволенный из КГБ Крашенников работал на ТОО «Круг».

— Так надо, Макс, — не забывал повторять Каратов, время от времени встречаясь с Крашенниковым где-нибудь в «Кентавре» или «Саппоро». — Не будем гусей дразнить!

Главным «гусем», конечно же, был Борис Гарц. Фалеев, Сафонов, Кравцов и другие «островитяне» тоже были «гусями», но — поменьше, чуть ли не домашними, а значит, и не слишком опасными.

И тем не менее. Задев местных рыбопромышленников приватизацией «Сахрыбпрома» за эивое, Каратов сам поставил себя как бы вне закона. Схватиться с ним в открытую пока еще никто не отважился, но все растущая неприязнь к «заезжему москвичу», как за глаза называли Каратова, становилась все заметней. К тому же кресло первого сахалинского губернатора на поверку оказалось не столь уж и прочным, как это могло показаться несведущему в островных политических интригах. Губернатор еще выступал, убеждал, обещал и выдавал рекомендации по строительству светлого будущего на отдельно взятом острове, но ясно было даже непосвященному: солнце губернатора-профессора клонится на закат.

Последней каплей стала история с РС «Капитан Тихомиров», задержанным пограничниками в районе Южных Курил с контрабандной креветкой на борту. Пополз слушок, что «сдал» судно сам Каратов — в отместку Гарцу. И от Каратова отвернулись даже свои, приезжие, фирмачи. Всякое случалось на острове, но чтобы «сдавали» судно конкурента! Вокруг Каратова мгновенно образовалась пустота, как бы некая запретная зона, преодолеть которую отныне не решался никто. А переступить ее самому — такого желания у Каратова, честно говоря, не было.

Апрель на Сахалине обычно хотя и солнечный, но холодный. Собираясь ехать в Корсаков, Крашенников надел японскую куртку на меху, не забыл прихватить и перчатки. Похлопал по карманам, убедился, что ключи на месте. Аккуратно прикрыл за собой дверь и направился к гаражу.

Он успел распахнуть гаражные створки и уже собирался забраться в кабину «кароллы», чтобы вывести ее на улицу, как в гараж заглянул какой-то парень с пластиковым пакетом в руках.

— Слышь, земляк, тебе прокладки на «тачку» не нужны? Японские! Для блока цилиндров. Дефицит! — парень глядел на Крашенникова веселыми, чуть хмельными глазами.

Что с того, что Крашенников работал в КГБ? Что ж, по-вашему, бывший «комитетчик» — не автолюбитель? Ему тоже дефицитные прокладки нужны!

— За сколько продаешь? — спросил Крашенников, подходя к парню.

— Да по дешевке. За бутылку!

— Ну, покажи…

Парень сунул руку в пакет и тут же ее вынул — с баллончиком «черемухи». Крашенников, ослепленный струей газа, успел еще прижать ладони к лицу, отшатнулся от парня…

И больше ничего не успел сделать. Удар по голове и — все. Кончено.

После убийства Крашенникова Каратов понял: дело приобретает серьезный оборот. Но быстро взял себя в руки. Долго оставаться в бездействии он не мог.

— Поедешь в Корсаков, — сказал он Бацаю. — Зайдешь в межрейсовую гостиницу для моряков, встретишься там…

— Понял, — кратко сказал помощник. И тем же днем выехал в Корсаков.

Это была ошибка. Здоровяк Бацай был хорошо известен в портовом городе. Верные люди «срисовали» Бацая у гостиницы и узнали, с кем именно он встречался. И в тот же вечер донесли об этом Гарцу.

А через два дня в гостинице случилась драка. Пьяная, конечно. Среди моряков, перебивающихся от рейса к рейсу в подобных гостиницах, это в порядке вещей. Дрались вроде бы по-честному — без ножей. Однако приехавший по вызову наряд милиции обнаружил в одной из комнат труп. Кстати, был убитый совершенно трезвым и, по словам жильцов, в драку вообще не вмешивался.

Кто же убил матросика? Не известно. Искала милиция, искала… Да так никого и не нашла.

«Как там у классика? «Мысль изреченная — есть ложь»? Кажется, так… В таком случае, что же тогда — мысль неизреченная? Правда, только правда и ничего, кроме правды? Сомнительно, конечно, но, как одна из версий, сойдет…

Для меня неизреченная мысль — это цепь ассоциаций. Они цепляются одна за другую и часто заводят бог весть куда. Причем у каждой ассоциации есть своя устойчивая пара. Начнешь думать о Гарце — тут же вспоминаешь Каратова, стоит только вспомнить Фалеева — тут же Мешкаев перед глазами стоит…»

Жена толкнула Шитова в бок:

— Ну, ты чего не ешь? Я бутербродов наготовила, а они лежат. Поешь! С утра же ничего… Мы пять часов уже едем.

— Плывем, — поправил Шитов. — В крайне случае — идем.

— Идем, плывем… Какая разница! Ты — ешь… Жаль только, что чая нет, — вздохнула жена. — Сходи в буфет, что ли, хоть воды принеси.

— Какой?

— Да любой: апельсиновой, мандариновой… Только не вздумай там пиво брать!

Ну, далось ей это пиво… Ощущая тяжесть и гудение во всем теле, Шитов потащился по крутым трапам на верхнюю палубу. Было такое чувство, что на плечах не голова, а гиря-двухпудовка. Страшно было голову наклонить: сорвется с плеч — хрен поднимешь!

Пива в буфете не было. И вообще буфет был еще закрыт. Откроется не раньше, чем через час, если верить расписанию. Пришлось возвращаться в каюту с пустыми руками.

— Закрыт. Через час откроется, — сказал Шитов. Достал из куртки сигареты, спички, двинулся в курилку. Тотчас же парень напротив — тот самый, скуластый, вроде бы сильно пьяный, поднялся с кресла и вышел следом.

Шитов успел уже подкурить сигарету и выдохнуть первую затяжку, как в курилку заглянул скуластый.

— Дай огоньку! — попросил он. Пыхнул раз, другой, блаженно выдул дым в потолок — и подмигнул Шитову, будто старому знакомому:

— Вот с кем я похмелюсь сегодня! С тобой, земеля, — весело сказал скуластый. — Да я тебя сразу усек. Вижу, трубы горят у мужика… ну как не помочь? Небось, после вчерашнего головка вава? Ничего, сейчас докурю — и похмелимся. В момент!

— Я не буду, — покачал Шитов головой. — Не хочу.

Что-то удерживало его от мимолетного знакомства с этим скуластым. Но что? Вроде бы парень как парень…

— Да ты не стесняйся! По сто грамм водочки — и хорош… И закусить чем найдется.

— Нет, спасибо.

— А ты все-таки выпей водочки, выпей. Легче будет! — с каким-то особым значением произнес парень. — Не бойся, мы — по-быстрому, и жена не узнает… Ну, что, принести стакашик?

Шитов заглянул скуластому в глаза. Пустые и холодные, они смотрели не на Шитова, а как бы мимо него. Но эти глаза все видели и все замечали — Шитов мог бы в этом поклясться.

— Не буду, — сказал Шитов, собирая всю твердость. — Не буду. Не проси.

Парень с холодным безразличием затянулся сигаретой.

— Ну, не хочешь — не надо, — сказал он. И вдруг предложил, безо всякого перехода: — А хочешь, анекдот расскажу?

Что-то отдаленное, пьяное, вчерашнее колыхнулось у Шитова в памяти. Но голова гудела, и память отказывалась служить.

— Ну, расскажи, — Шитову было все равно.

— Вот, слушай… Звонят, это, значит, одному мужику по телефону. «Але?» — мужик спрашивает. А ему говорят: «Ваша теща упала в бассейн с крокодилами. Крокодилы выехали спасать…»

Бом-м! Словно колокол ударил у Шитова над головой. Паром… анекдот… Да не это ли имел в виду Валентин, когда рассказывал вчера о сахалинском рэкете?

Шитов почувствовал, как под ключицами будто бы выкачали насосом — пусто, холодно. И тоскливо. Так тоскливо! («Так вот она какая — тоска смертная!»). А парень курил и смотрел на Шитова, курил — и смотрел…

— Ну как тебе, земеля, анекдот? — скуластый подмигнул Шитову своим пустым глазом. — Может, все-таки выпьем? Легче будет!

— Да я и так… Нормально… — как-то невпопад ответил Шитов. Бросил сигарету в угол и подался из курилки в каюту.

— Накурился? Ну, посиди тогда, а я схожу кое-куда…

Жена поднялась, и Шитов сел на ее место. Сумка с деньгами стояла чуть впереди и слева от него. Машинально Шитов подвинул сумку к себе поближе.

Только что услышанный анекдот гвоздем торчал у Шитова в голове. Если эта встреча со скуластым — случайность, совпадение, и анекдот к нему, Шитову, не имеет никакого отношения, то все равно… Все равно — странно все это! — думал Шитов, незаметно поглядывая на скуластого. Тот же сидел, как ни в чем не бывало в своем кресле, но уже не как пьяный — скорчившись и положив голову на подлокотник, а как все тверезые люди сидят — откинувшись на спинку кресла, и даже нога за ногу заброшена. А был ли он на самом деле пьяным? — засомневался Шитов. Может, и пьяным-то прикидывался лишь затем, чтобы было не так подозрительно предлагать ему, Шитову, опохмелиться? Вроде бы и тот — с похмелья, и этот… Отчего же не выпить? Опять же, из пьяного хоть веревки вей, особенно если в водку какая-нибудь гадость подмешана…

Шитову показалось, что рассуждения у него — верные. Тем более — этот анекдот… Стал бы его скуластый рассказывать просто так? Он ведь даже не смешной, анекдот» «Нет, это рэкет, — билось и пульсировало в мозгу. — Рэкет, рэкет!..»

БМРТ «Академик Елистратов» стоял на корсаковском рейде — готовился идти на Южные Курилы, а оттуда — в Японию, на Хоккайдо. Накануне была закончена бункеровка судна, а сегодня с утра капитан Кузнецов приехал к Каратову — уточнить кое-какие детали предстоящего рейса.

— Судовая роль при тебе? — спросил Каратов. — Ну-ка, дай, посмотрю…

Длинная колонка фамилий. Год рождения, образование, должность, номер и серия Паспорта моряка… Фамилии как фамилии, должности как должности… Наивно было бы полагать, что у «Камчадала» фамилия, скажем, Камчатский. Или — Камчадалов. Держи карман шире!

— А кто вот этот — Камашко? Он у тебя вахтенным матросом идет. — спросил Каратов. Кузнецов задумался на мгновенье:

— Да с Украины парень… На заработки приехал. Два рейса уже сходил. Нормально работает. А что?

— Да так…

Нет, положительно, «Камчадала» по фамилии искать — все равно, что пальцем в небо тыкать. Эх, Крашенников, Крашенников! И черт тебя дернул в то утро… Впрочем, поздно об этом говорить.

— Когда встречаетесь с Проценко? — спросил Каратов, возвращая судовую роль Кузнецову.

— Двадцать пятого, в «нейтралке», юго-западней Кунашира.

— Через десять дней, значит… Успеет-то Проценко с уловом подойти?

— Я думаю, успеет. Он дал радио — трюма почти полные. Пару-тройку заметов — и под жвак.

— Хорошо, Павел Артемьевич, возвращайтесь в Корсаков… Да, еще, — Каратов встал из-за стола первым, подошел к окну, глянул на городскую панораму. Бросилось в глаза здание городского театра. Видимо, Каратов что-то вспомнил — усмехнулся уголком рта. — Я вот что думаю, Павел Артемьевич, — Каратов отвернулся от окна, — Вот, скажем, если моряк… Ну, не моряк даже, а просто какой-то человек… Если он, предположим, родом с… ну, Магадана, Харькова… Как его будут звать на судне?

— А черт его знает! — откровенно удивился Кузнецов. — Да так и будут звать — по имени… Хотя, вот у меня на «Шантаре»… ну, это давно уже было… У меня там боцман ходил в моря, из Одессы, кстати. Так его так и звали — Вася-одессит.

— Одессит, говорите? Понятно… Дай-ка мне еще разок судовую роль!

Слегка удивленный Кузнецов достал из папки бумаги.

— Так, так… Ну, пожалуй, хоть этого, — Каратов черканул красным фломастером. — Ты завтра после обеда уходишь? Ну, вполне успеешь… — И показал Кузнецову судовую роль. — Вот этого, из палубной команды, Пелипенко… Вот его снимешь с рейса. Ну, придумаешь что-нибудь… Не мне тебя учить!

— А кого же поставить? Да и документы… Ты что, Игорь Павлович? Ты же меня без ножа режешь!

Но Каратов лишь отмахнулся:

— Ерунду говоришь, капитан! Одного с рейса снимешь — другого поставишь. Только и всего! Вот, я тебе прямо в судовую роль его фамилию впишу… Документы у парня в порядке.

Кузнецов положил судовую роль в папку, пожал Каратову руку и вышел за дверь.

На следующий день, часа в два пополудни, «Академик Елистратов» снялся с якоря и направился курсом на ост. Нужно было зайти в Южно-Курильск — доставить соль и бочкотару местному рыбколхозу, где у ТОО «Круг» к тому времени уже имелся свой пай. Там же, в Южно-Курильске, Кузнецов намеревался и «закрыть границу» перед тем, как отправиться в порт Вакканай.

Новый матрос, прибывший на судно часа за три до отхода, ничем не отличался от списанного на берег Пилипенко. Так, во всяком случае, показалось Кузнецову. Лет тридцати, крепкий, скуластый, прическа «ежиком»… Судя по паспорту моряка, ходил два раза в Японию — на «Капитане Воронине». Что еще? Ну, может, глаза слишком уж холодноватые… А у кого, простите, по нашей-то жизни глаза мед да патоку льют?!

Петелин — так звали новичка — работал не лучше других, но и не хуже. В Курильске, когда команда, пользуясь стоянкой, сбежала на берег — в ресторан «Курильск», оставив на судне только вахтенных да кока Глущука (комсостав тоже почти весь разошелся по знакомым), Петелин остался в каюте. Он был подвахтенным, но спать не ложился — не хотелось. С часок Петелин понежился на рундук, покурил, стряхивая пепел в баночку из-под японского пива. Потом поднялся и прошел на камбуз.

— Чем нынче думаешь кормить в обед, Петрович? — спросил он у кока. — Опять супом из сайры? Хоть бы разок борщечка сварил!

— Это ты дома будешь к борщу пристраиваться, а на судне ешь, что дают. Глущук явно был не в духе.

— Ты чего такой смурной, Петрович? Расстроился, что на берег не дали сойти? Так давай, я тебя подменю… Смотаешься на часок в «Курильск», примешь дозу — и назад, к котлам, — положительно, новичок был парень с юмором, такие Глущуку нравились.

— Садись уж, коли пришел… Какао тебе налить? — Глущук, не дожидаясь ответа, снял с плиты чайник, подал его Петелину через окошко в переборке. — Хлеб — на столе, и масли там же…

Петелин налил какао в эмалированную кружку, взялся за хлеб с маслом.

— Иди сюда, Петрович, составь компанию, — позвал Петелин кока.

— Погоди, сейчас…

Глущук посолил суп (точно из сайры!), попробовал на вкус, бросил сверху жменю лаврового листа и закрыл крышку:

— Сгодится!

И, не снимая колпака, вышел из камбуза к Петелину в кают-компанию.

— Нет, Петрович, ты, конечно, кок, что надо… Но без борща, знаешь, и обед — не обед, — опять принялся подтрунивать Петелин. — Ну ладно, с борщом не дружишь, так хотя бы холодненькую закусочку когда-нибудь сконстралил… селедочку под шубой, что ли…

— Щас, только шубу с вешалки сниму, — отхохмился Глущук. — Да ты, наверное, на пассажирских судах в море ходил, а не на грузовых. Угадал?

— А вот и нет, Петрович! Ошибка вышла. И на грузовых я ходил, и на балкерах, и на лихтеровозах… — Петелин смачно прополоскал рот какао. — На лихтерах, правда, в каботаже… На Камчатке. — Он помолчал, потом спросил равнодушно. — Бывать там приходилось? Глущук хмыкнул:

— Да что ты! Я ведь из-под Харькова… Оттуда — сразу в Корсаковский БОР завербовался… Это уже потом на «Елистратова» перешел.

— Что так?