Великие романы

Выдающиеся достижения ученых недавних времен привели нас, в частности, и к удивительному выводу, кажущемуся немыслимым для человека Средневековья: оказывается, что короли от своих подданных анатомически ничем не отличаются! Сведения о том, что только организм французских королей наделен неизвестным науке органом, способным лечить у подданных золотуху, современными исследованиями не подтверждаются. Все у королей совершенно так же, да и чувст ва практически те же, и любовь с ними порой случается, и ревность, и даже чего похуже. Вот только возможностей заключить избранницу в объятия не просто так, а законным образом у королей поменьше – штамп в королевский паспорт сотрудники королевского загса поставят только в том случае, если в анкетах невесты полный ажур. То есть папа король, мама королева, в родне до пятого колена никаких тебе герцогов или, страшно даже сказать, баронов (о простолюдинах сказать совершенно не страшно, просто ни у кого даже язык не повернется). Вот и выходит, что найти невесту себе по сердцу, а не папе по государственным соображениям королю на порядок трудней, чем прочим. Более того, запретный плод сладок, а соблазнительность плодов многовекового близкородственного скрещивания весьма сомнительна даже для знающего свое ремесло провинциального ветеринара. Может, ничего страшного и как-то перебьются капризные принцы: стерпится – слюбится? Кто так думает – послушайте.

Давайте поговорим сейчас о истории Португалии и сразу же столкнемся с тем, что разговор этот будет затруднен. Все знают, что Португалия – это где-то рядом с Испанией. Про Испанию знают очень многое, а о Португалии – почти ничего. И портвейн считают испанским вином, и Магеллана считают испанским мореплавателем – впрочем, служил он в Испании, но был португальцем, не забывайте этого.

Испания, как огромное раскидистое дерево, держит Португалию, как маленький кустик, в своей непроницаемой тени. А на этом кусте вырастали и вырастают отменные плоды. Что говорить, ведь было время, когда весь мир был разделен Папой Римским между Испанией и Португалией как между совершенно равными! Так что не все, что на Пиренеях, Испания. Послушаем сегодня и о Португалии. Если конкретней – о португальском принце и прекрасной испанке.

Имя нашего принца почти бразильское – мы ведь знаем, что не так уж мало в Бразилии донов Педро, так наш принц как раз дон Педру и есть, не зря же в Бразилии до сих пор говорят по-португальски. А у героини моего рассказа имя испанское – Инесса де Кастро, а в Португалии ее зовут Инеш ди Каштру. Португальцы шепелявят, а мы это плохо передаем и до сих пор не знаем, что знаменитый покоритель Индии дома звался Вашку ди Гама, а не Васко да Гама! Все это происходило в середине рыцарского и воинственного, ужасного и кромешного четырнадцатого века. Пиренеи были разделены на массу маленьких христианских государств: Кастилию, Арагон, Наварру, Леон и конечно же Португалию, страну, которая усилиями своего первого великого короля Афонсу Энрикеша Завоевателя еще с середины двенадцатого века стала независимым королевством. На престоле сидел законный монарх и отважный воин Афонсу Четвертый Храбрый. Видите, в Португалии Афонсу, а в Кастилии – Альфонсо, Альфонсо Одиннадцатый Кастильский. Ничего не поделаешь – нюансы произношения, которые мы обычно по темноте не учитываем. Так и пишем имя великого Пеле – Эдсон Арантес де Насименто – на испанский лад, и ссылок на его правильное имя – Эдсон Арантиш ду Нашименту – в Сети минимум в сто раз меньше, чем на испанизированное. Как мы уважаем Пеле, так и в футбол играем…

А вот отношения между двумя соседями-королями, Афонсу и Альфонсо, были сложны – имя вроде одно и то же, а произносится по-разному… Альфонсо испанский женат на дочери Афонсу португальского, а наследник Афонсу португальского, дон Педру – учтите, именно Педру, а не Педро, он же португалец, – женился на сестре Альфонсо, кастильской принцессе Констанции. Несмотря на тесное родство, короли время от времени ругаются и воюют, а когда мавры припекут, объединяются. В битве при Саладо они одерживают над маврами блестящую победу. Воевали бы с ними да блюли союз! Но в Средневековье так не бывает. Особенно в пиренейских государствах, где как только прижмет кастильский король какого-то рыцаря, он и сбегает к соседу в Португалию. Ну, так был он там, скажем, Санчо, а здесь стал Шаншу, – велика ли беда? Оказывается, не так уж и мала – влиянием кастильских дворян при его же дворе, тем паче при дворе его наследника, Афонсу весьма обеспокоен.

Может быть, при португальском дворе все как-то перемешалось бы и утряслось, да вот не угадала молодая португальская королева Констанция Кастиль ская с выбором фрейлины. Как отправлялась совсем молоденькая ко двору будущего жениха, португальского принца, так и прихватила с собой красавицу Инессу де Кастро, которая тут же стала в Португалии Инеш ди Каштру. Что делать, ну шепелявят португальцы, хоть убей! Поговаривают, что она – незаконная дочь испанского короля и, значит, сводная сестричка принцессы, у которой была фрейлиной. Можно этой истории не верить, но тогда она законная дочь дона Фернандо де Кастро, который в хрониках тех времен имел прозвище ЧеловекВойна и только и делал, что подстрекал Португалию к вмешательству в испанские дела. Так что не на счастье представили Инеш ди Каштру будущей королеве еще в детском возрасте. Да еще и ее прозвище: Лебединая Шея – хороший ли это знак для ее подружки-королевы? Ой, не очень…

Дальше события пошли, как часто идут. Века на дворе так себе – средние, и если наследнику престола понравилась красивая фрейлина его собственной супруги, даже у супруги, считайте, нет права голоса. Инеш ди Каштру становится возлюбленной принца, причем без всяких злоупотреблений служебным положением, тогда так же мало наказуемых, как и сейчас, – как говорят в наших краях, оба так хотели, что аж пищали! Бывает, скажете вы, более того, редко бывает не так. Все равно корону должен наследовать Фернанду, сын законной супруги. Правда, не дал Бог зажиться ей на этом свете: умерла совсем молоденькой. Ну так даруй ей, Господь Бог и Дева Мария, вечный покой на Небесах, но ведь сказать, конечно, страшно, а на язык так и лезет: «Все хорошо! Наследник престола есть, дама сердца у принца есть, не будет шляться с кем попало. Следующая жена будет вынуждена снова терпеть…»

Бедная Констанция пыталась хоть что-то делать в этой непростой ситуации. Когда родился ее первый сын, принц Луиш, просила она Инеш ди Каштру быть крестной матерью, стать ей и мужу кумой. Ведь считалось, что грешить с кумой – страшный грех. Но явно не всеми так считалось – в «Декамероне», я помню, Боккаччо говорит, что кума на Небесах и за грех-то не считается. Поскольку я знаю, что в нашем народе мнение примерно такое же, что хорошо иллюстрируется поговоркой «Плоха та кума, что под кумом не была», я не удивляюсь, что не помогло это и принцессе Констанции. Но, в общем, вечная ей память. Чего потом было волноваться-то?

А поводов для волнения у короля Афонсу, оказывается, много. Принц Педру, вот какая штука, жениться в очередной раз не собирается совершенно. «И не просите. Хотите, чтобы я женился? Нет проблем. На Инеш ди Каштру – хоть сию секунду. А-а! Раздумали? Ну, как хотите…» Законный наследник дона Педру – ребенок слабый и болезненный, не о престоле думать с таким здоровьем. А поскольку о планировании семьи в Средневековье знали слабо, у Инеш ди Каштру регулярно рождаются от принца дети – здоровые ребята, толковые и шустрые, готовые наследники для престола, если вдруг с принцем Фернанду что-то случится. И все мрачнее думы старого короля Афонсу. Шесть его великих предков крепили независимость Португалии от Кастилии. Неужели он, седьмой, все растранжирит из-за этой испанки? Не вселяли оптимизма ни ее беспокойная родня, ни ее кастильские друзья. Независимость Португалии, по представлению дона Афонсу, повисла на волоске, и с каждой встречей дона Педру с любимой женщиной любовь эта становилась все крепче, а волосок – все тоньше.

Как же старый король пытался разрешить династический кризис? Отдайте должное храброму вояке: сначала он пытался решить все добром. Поговорил с сыном, и не раз и не два, – не стоит ли жениться, родить еще наследников, укрепить династию? Но тут все шло по уже накатанной колее. Какая проблема, отвечает сын, женюсь с удовольствием. И невеста на примете есть, знатная испанская дворянка, при дворе принята. Лучшая подруга моей покойной супруги, спаси ее Господь. И проблем с наследниками не будет. Чем тебе, папочка, Инеш ди Каштру не нравится? Ну, не королевского рода, так это дела у нас на Пиренеях не такие уж небывалые! Ах, не хочешь? Тогда и я – не хочу! Ни на ком другом не женюсь, так и буду пребывать в холостяцком состоянии. Как вы понимаете, давая ответ, дон Педру был уверен, что холостяцкое состояние у него останется весьма условным. С супругой он жил так себе, да и с той, что была у него до нее, Бланкой Кастильской, тоже не очень – по государственным соображением женили, по государственным и развели. Поскольку вряд ли меня сейчас читают короли или принцы, предполагаю, что никто из моих зрителей и слушателей никогда не был вынужден любить по государственным соображениям. Может быть, по деловым и финансовым? Почти то же самое… Как вы думаете, это хорошо? Доставляет удовольствие?

А вот с Инеш ди Каштру у Педру все было хорошо! Они искренне нравились друг другу, жили дружно, общались прекрасно, чтили, любили и уважали друг друга. Все было хорошо, только вот малость документы подгуляли – в графе «социальное происхождение» написано «из дворян», а не «из королей». Как вы понимаете, влюбленному принцу это совершенно бим-бом! Около города Коимбра он строит для своей любимой специальный дворец, где в основном время и проводит. Все довольны, кроме, может, Господа на Небесах. Знаете, существует версия, что и Он ничего против не имел. Говорят, что прямо сразу после смерти Констанции в маленькой сельской церкви дон Педру и Инеш ди Каштру тайно поженились. Они были люди четырнадцатого века, и слова «Бог» и «грех» были для них не пустым звуком. Кстати, это могло быть еще одной причиной того, что принц Педру категорически отказался заключать другой брак… Двоеженец – куда больший грешник, чем прелюбодей.

А что же окончательно ожесточило сердце старого короля дона Афонсу? Испанского влияния боялся? Почему-то сына на испанских принцессах женил раз за разом! О морали заботился? Так поженил бы влюбленных, к общему удовольствию. Не понять, и логичного объяснения в литературе не видно, так что пришлось выработать свою версию. Нигде ее не видел, но считаю ее вполне вероятной. Дело было в доне Фернанду, законном внуке, слабом ребенке, у которого никакого защитника, кроме деда, и не было. Он чувствовал себя перед ним обязанным и хотел защитить его любой ценой. Да, знаем, знаем, наши внуки – естественные союзники, «ибо они враги наших врагов»! Но не до такой же степени! Ведь, в сущности, Фернанду прекрасно жил после смерти матери довольно много лет, и ему ничто не угрожало. Впрочем, что мы знаем о тайнах средневековых дворцов, особенно в романтичном и жестоком четырнадцатом веке? Факт один: король решил действовать! Было три советника, которые уговорили его больше не ждать, пока все рассосется… Звали их Дього Пашеко, Алваро Гонсалвеш и Перо Коэльо. Именно они холодным утром 7 января 1355 года сели на коней и отправились в замок Инеш ди Каштру, чтобы решить проблему так, как решал такие проблемы один тиран будущих времен: нет человека – нет проблемы.

Дальнейшие события и история, и легенда описывают практически одинаково. Король вошел в покои Инеш, чтоб потребовать ее покорности или смерти, – и ушел, ничего не сделав! Известная картина Карла Брюллова явно написана под влиянием одной из версий происшедшего – прекрасная Инеш умолила короля пощадить ее. Есть и другая версия – что она мужественно отказалась покинуть принца и грозила Португалии страшными бедами, если ее попытаются удалить от дона Педру насильственно. Она была права – но кто это тогда знал? В общем, король решил ее пощадить, повернулся, вышел из ее покоев и собрался покинуть замок, не совершив задуманной им глупости и мерзости. Практически можно было вздохнуть спокойно – все обошлось!

То, что лично мне любопытней всего, мы не узнаем, по всей вероятности, вообще никогда. Почему король передумал? Как три королевских советника смогли изменить уже принятое решение своего владыки? Почему они проявили столь настойчивую кровожадность? Неужели рассчитывали избежать мести принца, который практически неизбежно станет королем и не простит этого убийства, пока черти в аду не потребуют у Люцифера теплых шуб и валенков, чтоб не вымерзнуть окончательно? Может быть, это вообще был удар не по Инеш, а по принцу, попытка поссорить его с отцом и таким образом изменить порядок престолонаследия? Кстати, вполне возможная вещь – средневековые интриганы считали на множество ходов вперед, сейчас таких почти не осталось, разве что в управленческом аппарате крупных корпораций и недемократических правительств. Но факты неумолимы – они уговорили его изменить уже принятое решение. Получили ли они от него прямой приказ или тихую санкцию или просто он не возражал, когда они утверждали, согласившись своим молчанием, – уже не установишь. Но в этот же день они вернулись в замок и убили прекрасную возлюбленную принца. Без законного решения, без суда и вины, без жалости и пощады.

Представьте себе сами, что творилось на сердце сына Афонсу Храброго, когда он узнал об убийстве любимой. Мог ли он смириться с этим? Какое там – он немедленно поднял против отца открытое восстание, пошатнув основы португальского государства гораздо сильней, чем могла бы Инеш ди Каштру при самых злых намерениях. Это уже не говоря о том, что она их явно не имела – какой смысл вредить стране, королем которой неизбежно должен стать ее возлюбленный. Мятеж был бурным и на редкость жестоким – принц Педру просто выжег ряд провинций королевства, как лесной пожар – тихую рощицу. Отца с сыном с невероятными трудами удалось примирить, но права Педру возросли, он стал соправителем, а отца так поразило все, что произошло вследствие его страшной ошибки, что он после этого долго не прожил.

На трон восходит новый король, Педру Жестокий – так назовут его хроники начала царствования. Действительно, веселого при его воцарении было мало. Трое советников его отца, повинные в смерти Инеш ди Каштру, бежали в Кастилию. Но грозный португальский король пообещал залить обе страны кровью, если негодяи не будут ему выданы. Только один из них, Дього Пашеко, переоделся нищим и бежал во Францию, где и канул в безвестность. А двое были казнены после ужасных пыток, и смерть их была необычной. Приговор им гласил, что «нет людей более бессердечных», и поэтому королевский палач вырвал сердце Перо Коэльо через грудь, а Алваро Гонсалвешу – через спину. Очевидно, для разнообразия.

Однако и королевский гнев может перекипеть и успокоиться. Так оно и было? Наверное, нет… В 1360 году король завершил свою месть, торжественно объявив, что Инеш ди Каштру была с ним обвенчана, привел свидетельства епископа той провинции, где это происходило, и своего верного слуги. Правду ли они говорили, бог весть, но почему бы нет? Ведь король сделал вещь необыкновенную – он приказал извлечь из могилы забальзамированное тело Инеш, усадил на трон в главном соборе в Коимбре, и в присутствии всего двора ее короновали – уже пять лет как мертвую. В завершение церемонии все португальские знатные дворяне целовали мертвой королеве руку, таким образом признавая, что она одержала победу, хотя бы через пять лет после смерти. После коронации Педру велел захоронить ее в новой роскошной усыпальнице, а свою велел поставить рядышком, чтоб они увиделись в тот же момент, когда сразу после Страшного суда воскреснут, – таковы были его слова. Безумное время, безумная любовь, безумные действия… Небось несладко, солоно и перчено жила Португалия под властью такого короля, по прозвищу Жестокий? А знаете, нет. Королем он был поразительно успешным. Он начал толковые прогрессивные реформы, уменьшающие власть Папы Римского над Португалией, он рьяно и успешно преследовал преступников, причем вне зависимости от сословия, к которому они принадлежали, установил в стране покой и правопорядок, и потомки забыли его прозвище Жестокий. В учебниках истории короля зовут Педру Правосудный. Что касается его сына Фернанду, он спокойно и без малейшего сопротивления воцарился после смерти своего отца, но так и не смог по слабости здоровья дать стране наследника престола. И после некоего периода смуты воцарилась новая династия, которую начал сын дона Педру. От Инеш ди Каштру? Нет! После ее смерти он завел себе новую женщину, Терезу Лоуренсу, сын которой и стал первым королем новой, Ависской, династии! Где же тогда она, вечная любовь? Что вы говорите о вечной любви – особенно в жестокий, кровавый, но очень романтичный четырнадцатый век! Посмотрите на его людей внимательнее и еще раз подумайте о том, что люди есть люди и сильно их портит не только квартирный вопрос. И отдайте должное португальцам, которые чтят прекрасную Инеш за то, что она смогла дать королю счастье, даже не очень задумываясь о том, что и кто против нее, когда она желала быть ближе к своему любимому.

В 2005 году по всей Португалии с помпой отмечали 650-летие гибели прекрасной Инеш – провели в Коимбре, где она погибла, музыкальный фестиваль, сняли специально к дате и показали по государственному каналу сериал, а в древнем аббатстве Алкубасу рядом с ее гробницей воздвигли памятник «Вечной Любви» – сплошной бетон, стекло и металл. Но что еще ждать от современных людей, ничего не понимающих в по-настоящему высокой любви? Спасибо и на том… Ни очередная мыльная опера, ни здоровенная причудливая железяка все равно не соответствует величию и трагизму этого чувства. Это просто наши бесплодные усилия понять то, что в наши мозги уже просто не помещается – соответствующие отделы отсохли за ненадобностью. Но мы еще не безнадежны – нам тоже приятно сознавать, что была на нашей планете такая любовь, стоящая такой платы. Ибо что бы ни чувствовала Инеш ди Каштру в предсмертные секунды: ужас, тоску, отчаяние, – в одном я уверен: она не жалела ни о чем. Да и неравенство, которое они преодолели, было не самым значительным – бывает и побольше. Но об этом – следующий рассказ.

ПРИНЦ ЧАКРАБОНГ И КАТЯ ДЕСНИЦКАЯ Сын Рамы и девушка с катка

Всем интересно знать, какую пару выберут себе дети. Соблазн порулить этим процессом благоразумные люди отвергают практически сразу – нет лучшего средства вызвать стойкое отвращение к потенциальному спутнику жизни, чем родительская реклама. Но хотя бы знать, кем же он окажется, совершенно естественное желание. Даже не для того, чтоб что-то изменить, – хотя бы просто подготовиться, примириться с мыслью, валидол закупить, если что… Однако дети жестоки, а жизнь капризна – не советую рассчитывать даже на такой пустяк! Человек, который придет к вам в гости вместе с вашим ребенком не просто так, а знакомиться с семьей, практически наверняка станет для вас большой неожиданностью. Я вовсе не говорю, что неприятной – просто вы, скорее всего, должны будете признать, что видели все это в своем воображении совсем иначе. Может быть, предлагаемый вами вариант просто отрицался на уровне подсознания – из молодежного нигилизма, из желания поступить по-своему, а не заемным умом, да мало ли по какой причине? Если кто-то упомянутый процесс уже пережил, пусть вспомнит сам и скажет, того ли он ожидал. В общем, все, как сказал великий поэт: о, сколько нам открытий чудных… Особо тонкий момент – этническая принадлежность. Старшее поколение, даже далекое от любого расизма и национализма, предпочло бы человека, воспитанного примерно на тех же принципах, что и любимое дитя, – меньше почвы для конфликтов. Молодежь, наоборот, экзотика прельщает – интересно ведь! То же самое относится к семейному кругу, общественному положению. Знаете, даже неизвестно, у кого возникнет больше проблем – у еврейского мальчика с татарской девочкой или у сына дипломата с дочкой токаря… Правы здесь и те, и другие. Семьи из одного круга, края и народа легче притираются друг к другу. Зато при отдаленной гибридизации, хотя риск неудачи несколько больше, если уж удается договориться, жизнь выходит, пожалуй, ярче и интереснее. Так что пусть детки делают свои ставки и сами решают, ставить ли много или мало и на какую карту. Главное, чтоб мы в это дело не лезли. Все равно не поможет, и они нас сильно удивят.

Задумывались ли вы над тем, почему в государстве Таиланд никаких кошек, кроме сиамских, вообще не водится? А ведь причина этого достаточно проста: Таиланд – это Сиам и есть. Просто Сиам – старое название страны. Оно означает «улыбка» – правда, красиво? Страна эта всегда была благополучней многих восточных стран, войны и бедствия чаще прочих обходили ее стороной, и в итоге оказалось, что в тайском языке даже не выработалось отдельного слова «голод» – пришлось в случае нужды переводить его описательно. А Таиланд – новое, нынешнее, официальное название, в переводе – «земля свободных людей». Действительно, Таиланд не был колонией – Англия и Франция все спорили друг с другом, чей он, что и дало ему возможность остаться своим собственным. С ними Таиланд не дружил, сами понимаете, а вот с Российской империей отношения были прекрасные. Кстати, именно Украина играла в этих отношениях очень большую роль. Автор оперы «Богдан Хмельницкий» Петр Щуровский не только ее написал – он автор государственного гимна Таиланда. А еще одна киевлянка стала в Таиланде еще более заметной особой. Вам ничего не говорит это имя – Катя Весницкая? Тогда внимательно слушайте…

Так кто ж такая Катя Весницкая и при чем тут далекий Таиланд? Снимите с полки мемуары Константина Паустовского, киевлянина, ученика знаменитой Первой гимназии. Он вспоминает, как на катке с его старшим братом Борисом танцевала подруга его сестры Гали – Катя Весницкая. Он писал: «Конькобежцы очищали широкий круг на льду. Уличным мальчишкам, шнырявшим под ногами на самодельных коньках, давали подзатыльники, чтобы они успокоились, и начинался скользящий и медленный танец. Длинные косы Весницкой разлетались в такт вальсу. Они ей мешали, и она, не переставая танцевать, перекидывала их к себе на грудь. Она надменно смотрела из-под полуопущенных век на восхищенных зрителей… Мог ли я думать тогда на катке, что жизнь Весницкой окажется гораздо неожиданнее всех моих фантазий?»

Что же, если верить Паустовскому, случилось дальше? То, что и должно было случиться: танец Кати Весницкой покорил всех, кто посещал этот каток, и не только их, а даже случайно встретившегося сиамского принца Чакрабонга. Когда Николай II еще наследником престола путешествовал по Востоку, в Таиланде его приняли прекрасно, по-королевски. А в благодарность он предложил сиамскому королю Раме V отдать одного из сыновей обучаться премудростям Запада именно в России. Тот охотно принял предложение – его страна с удовольствием осваивала все лучшее в западной культуре, отнюдь не забывая свою. Темп освоения нововведений был таким высоким, что язык даже не успевал осваивать новые слова для названия западных новинок. Приходилось, например, фортепиано называть целой фразой, в дословном переводе значащей: «Великан ящик, ты его бить по зубам, он орать». Так что принц Чакрабонг, попав в Петербург, активно погрузился в изучение полезных его стране западных премудростей. Но не может же молодой человек только учиться! И когда случай свел тайского принца с киевской гимназисткой, тот был просто сражен ее красотой. Он сделал ей предложение, и она, хотя и не сразу, но согласилась.

Фантастическая история! Неужели Паустовский все это не выдумал? Ведь его мемуарные повести далеко не всегда соответствовали фактам – это была художественная литература, и вымысел там был вполне возможен. Так и здесь не все оказалось, как в книге, но кое-что из этой практически невозможной истории действительно было! Только фамилия Кати была не Весницкая, а Десницкая, и ее знакомство с принцем произошло не в Киеве, а в Петербурге, куда Катя перебралась после смерти ее отца, председателя луцкого окружного суда. В Киеве она действительно училась в Фундуклеевской гимназии и практически наверняка действительно была знакома с сестрой Паустовского. А вот когда она окончила гимназию, она действительно переехала в Петербург и поступила там в училище, которое готовило сестер милосердия. На одном из питерских балов она и встретила сиамского принца, который уже успел с блеском окончить Пажеский корпус, причем единственным из выпуска удостоился за успехи в учебе занесения на «золотую доску», стал офицером лейб-гвардии Его Величества гусарского полка и готовился к поступлению в Николаевскую академию Генерального штаба. Как он при такой загрузке ухитрялся еще и за Катей ухаживать? Наверное, как все, что он делал, – очень тщательно.

Судя по всему, Катя не сразу решилась принять экзотическое предложение. Кстати, Катя, а не Маруся, как пишут некоторые, – никогда ее Марусей не звали, и Паустовский ее так не звал, а они на него ссылаются. Проверить очень просто, да не у всех руки доходят. Кто-то один перепутал, а остальные уже у него перекатывали – и никто не проверил! Впрочем, в этой истории много противоречивой информации – кто излагает так, кто этак, и, чтоб получить непротиворечивую версию, пришлось все проверять и перепроверять. Зато вроде бы то, что я пишу, по-настоящему проверенным фактам не противоречит. Скажем, практически несомненно, что Катя избавила себя от необходимости давать принцу немедленный ответ – шла Русско-японская война, и она добровольно отправилась сестрой милосердия на театр военных действий, через всю Евразию. Принц даже написал рапорт об отправке в действующую армию – но кто же его пустит под пули? Пришлось ему вместо неприятеля обстреливать любимую женщину – письмами и даже таким экзотом в те времена, как только что появившаяся телеграмма-молния. Женщины ценят упорство, и в их переписке официальное имя Чакрабонг сменяется домашним прозвищем Лек – «маленький», так часто звали младших сыновей. Такая смена терминологии должна была подсказать молодому офицеру, что свое первое сражение он, скорее всего, выигрывает.

Между тем война кончается, Катя возвращается в Петербург, и переговоры молодых людей вступают в решающую фазу. Вот тут я даже сразу не пойму, не саботировала ли она эти переговоры вообще, желая их сорвать. Во-первых, она потребовала венчания в православной церкви. Принцу-буддисту это в принципе даже не запретно, буддизм вообще религия крайне терпимая, вот в Японии, например, верующих чуть ли не вдвое больше, чем народу, потому что каждого японца приходится считать дважды – как буддиста и как синтоиста. Но какая же из российских православных церквей согласится венчать некрещеного? И это, кстати, не единственный трудный вопрос – Катя заявила, что согласится быть только единственной женой. Сиамский принц без гарема? Кое-кто, между прочим, просто поднимет его на смех. Тем не менее он идет на все ее условия, и она дает ему согласие. Может быть, она просто не ждала, что он на все это пойдет? Но это происходит, и у нее просто не остается выбора – не признаваться же в том, что она зря морочила ему голову? Паустовский пишет, как многие ее подруги осуждали ее: «Нет, я не вышла бы за азиата». Наверное, такие были, да кто им предлагал? Они просто завидовали ей…

В 1906 году молодая пара отправляется на родину принца из моей родной Одессы, чтоб по дороге заехать в Стамбул – константинопольские священники соглашаются повенчать православную с буддистом. Прекрасная киевлянка прибывает в экзотический Таиланд, у нее теперь новое имя – На Питсанулок, местные мастерицы тайского массажа оказываются отодвинутыми на задний план красавицей с холодного Севера. Как вы думаете, о такой ли жене, да еще и единственной, мечтали старый король Таиланда Рама V Чулалонгкорн и его супруга-королева?

Кошмарные и оскорбительные слухи о браке принца далеко опередили его. Он оставляет жену в Сингапуре и едет утрясать возникшие недоразумения – увы, без особого успеха. Можете себе представить, каково ей было ждать его в Сингапуре несколько недель – вернется или нет? Вернулся и привез ее домой. В явную опалу, назначенный на невысокую должность начальника военного училища, точно не для принца, – но его с женой согласились терпеть. В конце концов, он не наследник престола – иначе родители могли бы просто не позволить реальности так сильно расходиться с их видением ситуации.

Кстати, а что делать тем молодым людям, которые влипают в подобные истории, может быть и не в королевских дворцах, но у каждого ли короля столько амбиций, сколько есть, скажем, у некоторых бизнесменов или парламентариев постсоветских государств? Неужели из таких ситуаций нет выхода и сложившиеся предубеждения никак нельзя преодолеть? Почему же, можно, и Катя Десницкая использует свой шанс на все сто процентов, став очень хорошей и убедительной На Питсанулок. Она добавляет к изученным в гимназии французскому и немецкому распространенный в Сиаме английский язык, более того – изучает не такой легкий для европеянки тайский. Стремление идти навстречу вызывает те же реакции и у другой стороны: королева-мать смягчает свое отношение к нежеланной невестке. А когда рождается их сын Чула, первый внук короля и королевы, восторгу новоиспеченных дедушки и бабушки нет предела – они признали невестку, отказались от своего предвзятого мнения. Оказывается, это возможно!

Что же рассказывает нам Паустовский о их дальнейшей судьбе? Он пишет, что вскоре умер король Рама и на престол вступил его старший сын. Но вдруг и он умирает от какой-то тропической болезни – и на голову киевской гимназистки ложится древняя корона сиамских королей. И как же Катя прижилась в таиландском королевском дворце? Паустовский рассказывает об этом, и рассказ его печален. Он пишет, что придворные ненавидели королеву-иностранку. Ее существование нарушало традиции сиамского двора. В Бангкоке по требованию Катюши провели электрическое освещение. Это переполнило чашу ненависти придворных. Они решили отравить королеву поправшую древние привычки народа. В пищу королеве начали постепенно подсыпать истертое в тончайший порошок стекло от разбитых электрических лампочек. Через полгода она умерла от кровотечения в кишечнике. На могиле ее король поставил памятник. Высокий слон из черного мрамора с золотой короной на голове стоял, печально опустив хобот, в густой траве, доходившей ему до колен. Под этой травой лежала Катюша Весницкая (вы помните, у Паустовского так!), молодая королева Сиама. С тех пор каждый раз, когда Паустовский попадал на каток, он вспоминал Катюшу и капельмейстера, игравшего вальс «Невозвратное лето», и как она стряхивала варежкой снег со своего лба и бровей, и ее коньки из синей стали – коньки из города Галифакса. В нем жили простодушные отставные моряки. «Вот рассказать бы этим старикам историю Весницкой! – думал Константин Георгиевич. – Сначала они открыли бы от изумления рты, потом покраснели бы от гнева на придворных и долго бы качали головами, сокрушаясь над превратностью человеческой судьбы».

А как же Паустовский узнал о злодействе придворных? Может, неправда все это? Да, слава богу, так оно и есть – кто-то ввел его в заблуждение. В первую очередь давайте сразу заметим, что принц Чакрабонг не сел на трон сиамских королей. Ума не приложу, как некоторые современные журналисты недрогнувшей рукой писали об этом – ведь так просто установить истину! Находишь в любой энциклопедии список сиамских королей и сразу видишь, что после смерти Рамы V на престол спокойно воссел Рама VI Вачиравуд, который и правил с 1910 по 1925 год. Более того, можно узнать, что в модернизации тайской армии неоценимую помощь ему оказал именно его младший брат, принц Чакрабонг, получивший европейское военное образование, – все сходится! Кстати, после воцарения Рамы VI Чакрабонг сразу же приобрел статус наследника престола. Так что если не королевой, то наследной принцессой Катя Десницкая действительно была.

А вот окончание их романа, пожалуй, расстроило бы Паустовского. Он был писателем необыкновенно романтичным, первый его роман так и назывался – «Романтики». И сейчас я намеренно постарался вспомнить – а где в прозе Паустовского рассказ о ссорах супругов или, боже упаси, супружеской измене? Не вспомнил ничего, ему это было явно не близко и, наверное, даже неприятно. Восточные нравы позволяют мужчинам очень многое, и не королевское это дело стеснять себя супружеской верностью. Почтение к королевскому дому в Таиланде настолько велико, что и сейчас наступить на случайно упавшую банкноту там считается уголовным преступлением – ведь на ней портрет короля! Так что запретов для члена королевского дома в этой стране не так уж много. Вот и Катин супруг увлекся некой придворной дамой. А Катя была киевской, а не бангкокской барышней – она не простила и не согласилась с этим мириться. Она потребовала развода. Влюбленный принц быстро охладел к новой любви, умолял ее остаться – ничего не помогло. Член царствующего дома не смог уговорить киевскую девочку Катю, чтоб она его простила. Она покинула королевство, увозя с собой сына. Отец, сам получивший западное образование, согласился, что и сыну европейские знания не повредят. Видел я и другие сведения – о том, что сын Кати и Чакрабонга остался в родной стране, стал генералом и известным путешественником. Но что-то не похоже – слишком много доказательств того, что его жизненный путь был иным. Это не значит, что альтернативная версия высосана из пальца – генералом Чула мог быть просто по праву рождения, а путешествий в его жизни действительно хватало. Хуже другое – в 1920 году принц Чакрабонг заболел какой-то тропической болезнью и покинул этот мир. Так что на самом деле не он пережил брата, а брат его.

В Европе Катя познакомилась с американцем Гарри Стоуном и стала его женой. Ее сын Чула полюбил своего отчима и стал почтительно называть его Хин, «хин» по-тайски значит камень, как и «стоун» по-английски. Он учился в Англии, а Катя с новым супругом поселилась в Париже – Америка ей не понравилась и, кроме того, в Париже жила вдова ее брата с детьми – к родне всегда лучше дер жаться поближе, да и в Лондон к сыну ездить недалеко. Чула вполне прижился в Англии, женился на англичанке и сам стал настоящим англичанином. Правда, тут его и постигла некоторая дополнительная проблема – Таиланд ко Второй мировой войне попал под влияние Японии, стал практически ее марионеточным государством и объявил Анг317 лии войну. Чула всем сердцем, душой и привычками был англичанином, а формально – подданным враждебного государства. Что с ним делать, решали довольно долго, но в конце концов вняли его аргументам и отправили по его же просьбе служить в английскую армию – правда, в береговую охрану, которая неприятеля и не видела, мало ли что? На время войны Катя все-таки перебралась на родину мужа, а когда он умер и кончилась война, вернулась во Францию. Она умерла в Париже в семьдесят два года и похоронена на знаменитом русском кладбище Сен-Женевьев-де-Буа. Все кончилось гораздо лучше, чем у Паустовского, – только бы этому радоваться… Но у Паустовского все равно красивее и трогательнее. Пусть я знаю, что в жизни все было не совсем так, когда я думаю о Кате Десницкой, перед моими глазами предстает не реальный Таиланд, а киевский каток. «Приходил военный оркестр. Зажигались разноцветные лампочки. Гимназистки в шубках катались по кругу, раскачиваясь и пряча руки в маленькие муфты. Гимназисты ездили задом наперед или «пистолетом» – присев на одну ногу и далеко выставив другую. Это считалось высшим шиком. Я им завидовал. Домой я возвращался раскрасневшийся и усталый… Мой старший брат Боря, ученик реального училища и знаток математики, ухаживал за Катюшей. Он танцевал с ней на коньках вальс. Даже капельмейстер военного оркестра рыжий чех Коваржик поворачивался лицом к катку, чтобы видеть этот танец. На красном лице капельмейстера (мы называли его «капельдудкиным») бродила сладкая улыбка». И только так…

У вас растут дети. Хотите вы или не хотите – вы пытаетесь планировать их судьбу. Направляете, советуете, устраиваете в вуз, пытаетесь повлиять на их чувства, одобряя или не одобряя, иногда вне всяких рамок приличия, их избранников или избранниц… Господи, какое это безумие, а главное – какая бессмыслица! Есть ли в нашем бесконтрольном и безбашенном мире хоть что-то невозможное? О какой поразительной и немыслимой карьере вы твердо и с уверенностью думаете: «Ну, это не для моего ребенка»? Оставьте, просто смешно – какое у всех нас право после Кати Десницкой надеяться, что мы можем хоть что-то предвидеть? Лучше спокойно ждите, ничему не удивляйтесь и не думайте, что неожиданность может быть только неприятной – возможно, в вашей детской сейчас ломает игрушки или гладит кошку будущий король или королева. Они вас не спросят… Более того, неслухам чаще достается невероятное любовное приглючение, чем гладеньким и прилизанным. Но об этом – следующий рассказ.

СОФИЯ-ФРЕДЕРИКА-ШАРЛОТТА ФОН АНГАЛЬТ-ЦЕРБСТ И ГРИГОРИЙ ПОТЕМКИН Като и Грыць

О романах великих людей мы наслышаны – любовные отношения вообще одна из интереснейших тем. А если дело еще и касается тех, чьи портреты мы видим в учебниках, а статуи на площадях наших городов, наше любопытство становится непреодолимо сильным, и всегда находится масса желающих это любопытство удовлетворить (собственно говоря, а я что делаю?). При этом общественное мнение, как ему свойственно не только в этом случае, обычно видит не то, что есть, а то, что ему хочется видеть. Лучше об этом не задумываться – как только присмотришься к тому, что же хочет видеть общественное мнение, понимаешь, что это за штука наше общество, и очень тянет поискать другой глобус. Меня чрезвычайно смущают обвинения в адрес папарацци, которые своей камерой публичным людям разве что в гайморову полость не лезут, – слишком много народа их клеймит, причем пламенней, чем советские писатели троцкистов. Я совершенно не уверен, что в свободное от клеймления время они не читают желтую прессу с этими самыми снимками, оплачивая труды ненавистных им папарацци. Да и звездунчики наши совершенно зря машут крыльями: во-первых, это их реклама, причем чрезвычайно действенная, а во-вторых, это затруднение идет в одном пакете со славой и аплодисментами: откажешься от одного – куда-то девается и другое. И обиднее всего за великих людей, давно покинувших этот мир, – терминатор всея Калифорнии Арнольд Шварценеггер хоть может догнать такого юнкора и навешать ему по чавке, а вот, скажем, Григорий Александрович Потемкин такой возможности лишен уже больше двухсот лет. Это нечестно и ничему не учит или, что еще обиднее, учит не тому, что надо было бы.

Но факт остается фактом: трудно убедить кого бы то ни было поговорить всерьез и с интересом о романе Екатерины Второй и Потемкина. Многие, наверное, искренне удивляются: «Нашел о чем говорить! Да я об этом в детстве похабные стихи читал! Все знают, что эта Екатерина была сами знаете кто, а о Потемкине вообще молчу!» Правильно, помолчал бы. Не надо самым компетентным историком, изучавшим этот вопрос, считать Терезу Орловски – дас ист фантастиш! Все эти сказки об особом внимании Екатерины к конскому составу гвардейской кавалерии ни о чем не говорят, кроме наличия тяжелейших проблем у тех, кто их выдумал, и тех, кто им верит. Не все на самом деле было так, как в этой ветви фольклора. Интересно, сколько из вас знает, каким же по счету мужчиной был Потемкин у Екатерины? Попробуйте угадать: пятидесятым? сотым? двухсотым? – более скромных оценок я не встречал. Учтите, роман был не из ранних – Екатерине было на момент его начала сорок пять лет, Потемкин был младше, на сколько лет – неясно, от семи до тринадцати: записи в церковных книгах маленького сельца Смоленской губернии велись просто безобразно. И вот оказалось, что в сорок пять лет Потемкин был у Екатерины – шестым мужчиной! Муж, Петр III, – раз, Сергей Салтыков – два, Станислав Понятовский последний польский король, – три, Григорий Орлов, ну, его все знают – четыре, после него совершенно кратко временный Александр Васильчиков – пять, и все! Дорогие наши женщины! У кого до сорока пяти лет было меньше шести мужчин – осуждайте Екатерину как хотите, имеете право. А остальные пусть простят. Особенно когда вспомнят, каково было образованной и интеллигентной девочке, которой едва исполнилось шестнадцать, когда ее привезли в далекую страну и положили в супружескую постель к психу без справки Карлу-Петеру-Ульриху – он же самодержец всероссийский Петр III, – внучатому племяннику одновременно Петра I и Карла XII, – стоило им воевать ради вот такого? Но об этом ни слова – о каждом из романов Екатерины стоит рассказывать отдельно!

Екатерина и до романа всегда была кем-то, Потемкин – практически нет. Но это только потому, что мы его не знаем. Тоже судьба яркая и не очень простая. Сын израненного ветерана, озверевшего от увечий, который загнал живую жену в монастырь и женился на другой. Зря она – за таких замуж не выходят, он и ее довел побоями до полной забитости и отупения. Потемкин начинал жизнь и карьеру с очень плохими картами на руках. Как его учили – отдельная поэма. Кроме сельского дьячка учил его еще один инвалид – штык-юнкер Оболмасов, который прямо в начале урока клал на стол свою ногу. Не бойтесь, деревянную. Он ее отстегивал и предупреждал: «Чуть что не так – вот этим по макушке!» Правда, не на того нарвался – Потемкин просто вышвырнул из окна эту ногу и спокойно сбежал от своего воспитателя, не имеющего возможности за ним без этой самой ноги погнаться. Кстати, родители называли ребенка исключительно Грыць – совершенно на украинский манер. Впрочем, чего удивительного? Родительское сельцо Чижово стояло на берегу реки Чижовки, та впадала в Славицу, Славица – в Хмость, а та уже в Днепр. Правда, совершеннейшей тайной осталось то, чему же он в детстве научился у такого учителя… Вроде бы только одному – подражать любой сельской твари, хоть блеять барашком, хоть лаять собакой. Благодаря этим талантам он удостоился в екатерининском Эрмитаже, кружке для ее приближенных знакомых, шуточного звания сержанта, прохрюкав для этого свиньей так художественно, что просто не отличишь от настоящей. Екатерина, кстати, имела там звание лейтенанта – она прекрасно шевелила ушами, причем не только двумя сразу, но и каждым по выбору. Впрочем, чего удивительного – царица!

От того, чтоб тихо сгинуть в глуши, Потемкина спасла родня, перетащившая его в Москву. Тут и оказалось, что память у него превосходная, способности к ученью отличные и лишь одна беда – лень раньше него родилась, и приступы невероятной работоспособности сменялись периодами чудовищного безделья. Тем не менее учился он усердно, впитывая все интересное как губка, да вот беда – что ему не нравилось, не выучит ни за что! Он прекрасно фехтовал, обожал математику, писал музыку и стихи, по-французски болтал существенно лучше д’Артаньяна, который, будучи гасконцем, явно приехал в Париж в больших контрах с государственным языком, но вот не понравился ему учитель немецкого, и по-немецки он не знал ничего, «хенде хох» сказать не мог! И еще одна вещь у него получалась прекрасно – петь в церковном хоре, совсем как у Разумовского, тайного супруга императрицы Елизаветы, впрочем, чего тут удивительного – оба с берегов Днепра, а уж петь там умеют… Некий вельможа, услышав его пение, записал его в конную гвардию – привилегированное войско, где каждый солдат уже на виду у высочайших особ. А вскоре за выдающиеся знания и способности его отобрали в число двенадцати первых студентов Московского университета и повезли на аудиенцию с самой государыней Елисавет Петровной. Поскольку студентов принимали и при дворе наследника в Ораниенбауме, там он впервые и увидел воочию тогда еще великую княгиню Екатерину Алексеевну. Радости это ему не доставило – на какой-то совершенно простой ее вопрос он от смущения промямлил что-то невразумительное. Дальнейшая учеба у него шла по главному принципу его жизни – «то густо, то пусто», и в итоге его отчислили «за леность и нехождение в классы». Узнал он об этом случайно, из газеты. Вместе с ним отчислили одного из создателей русской журналистики – Ивана Новикова, одним приказом, так что не стоит на основании этого делать выводы об уме Потемкина либо отсутствии оного – как многие неспособные к систематическому труду люди, он мог очень успешно работать рывками. Билл Гейтс ведь тоже университета не осилил, а вот пожалуйста… В общем, двоечник, но способный, и это бывает чаще, чем многие думают.

Пришлось Потемкину продолжать служить – да служба не из худших, все при высочайших особах. Супруга наследника престола вовсе не попрекала его тем, что при первом знакомстве он вел себя как идиот – более того, Екатерина явно его заметила. Может быть, именно поэтому… А тем временем начались известные события: на престоле воссел Петр III, а вскоре был свергнут – тоже интересная тема, но об этом когда-нибудь потом… Потемкин оказался в центре событий: участвовал в перевороте (разумеется, на правильной стороне), конвоировал свергнутого императора к месту ссылки, а потом даже присутствовал при том, как Алексей Орлов заколол его вилкой. Екатерина приметила Потемкина еще более тщательно и наградила: чин капитан-поручика (своей рукой правила приказ, зачеркнув более низкий чин корнета), десять тысяч рублей, четыреста крепостных – все как положено, согласно с покупательной способностью тогдашнего рубля явно намного больше, чем нынешняя Государственная премия. И тут случилась самая жуть: он лишился глаза. Не зря же недоброжелатели называли его Циклоп! Как это было – не совсем ясно: кто-то избил его так, как не всякую отбивную отбивают. То ли братья Орловы, чтоб на императрицу, источник их семейного благополучия, не очень заглядывался, то ли кто еще – поди сейчас выясни. Гвардейцу тех времен было подраться, как нам на такси прокатиться, удовольствие не на каждый день, но чуть припоздаешь – и на тебе… Его племянник и очевидец событий, граф Самойлов, потом рассказал, что невежественный знахарь замазал ему всю голову какой-то якобы целебной замазкой, а она возьми да и присохни! Он начал отковыривать ее булавкой, рванул не там, где надо, сильнее, чем надо, – и моргнуть не успел, как нет глаза, сам себе и выколол – человек, необузданный во всем! И полтора года сидел дома безвылазно – не хотел появляться на людях одноглазым.

Но кончилось его сидение в темной спальне – императрица вспомнила о нем. Тогдашний ее сердечный друг Григорий Орлов сразу почуял неладное – раньше он Потемкина вполне жаловал, а теперь быстро спровадил курьером в Швецию. Служба шла: и помощником обер-прокурора Потемкин стал, и с турками воевал – храбро, неглупо и успешно, карьера шла, он уже стал генералом. Исполнял он и еще одну интересную должность – был приставом Комиссии по уложениям. Это если депутаты подерутся, растаскивать их за патлы и не позволить друг друга колошматить, с трибуны спихивать и от микрофона отгонять – или что тогда было вместо микрофона… Нам бы такого пристава в наши парламенты – ой не помешало бы! Картина маслом «Григорий Александрович Потемкин разъясняет Владимиру Вольфовичу Жириновскому элементарные правила поведения в представительном органе» еще ждет своего создателя. А Екатерина явно за ним следила, из поля зрения не выпускала – что-то такое уже зрело. И вдруг как снег на голову – письмо от царицы прямо в действующую армию: «Берегите себя, не вдавайтесь в опасности». Зачем пишет – сама себя спрашивает и сама же отвечает: «На сие вам имею ответствовать: к тому, чтобы вы имели подтверждение моего образа жизни об вас, ибо я всегда к вам доброжелательна была». Красиво тогда писали!

Потемкин тут же примчался в Петербург – тут все и началось. Не сразу: шесть недель разговоры шли только о званиях и отличиях. Когда Екатерина уже не выдержала и впрямую написала ему: «Навести меня, одинокую вдову», – мужчины, кому после такой записки еще что-то непонятно? – он ответил ей предельно грубо: «У тебя, матушка, перебывало уже пятнадцать кобелей, а мне честь дороже, и шестнадцатым быть никак не желаю». Что сделает царица с подданным, написавшим ей такое хамское письмо? Голову отрубит? В Сибирь сошлет? Что сделает хозяйка средней руки фирмы, которая получит от своего клерка такой ответ на страстное признание? Хорошо, если просто выгонит – может и киллера нанять… А Екатерина жалобно пишет в ответ, что не пятнадцать мужчин было у нее, а только пять. И в конце добавляет: «Ну, господин богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих? Изволь сам видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих… Беда та, что сердце мое не может быть ни на час охотно без любви!» В общем, оставайся или уезжай к себе на Дунай – решать тебе! Ну что, лично вы бы уехали? Тогда вы, простите, просто зверь безжалостный и дракон одноголовый, женщину вам не жалко. А вот Потемкин не зверь был – остался.

Теперь несколько слов о письмах Екатерины и еще пара загадок. Письма Потемкина к ней Екатерина сжигала, а он ее письма сжечь не посмел – сохранил. Развею первое заблуждение – что их не печатали из-за неприличности содержания. Чушь какая – не так в те времена царей воспитывали. По нашим временам это вообще второй класс общеобразовательной школы, никакого мата и грубости. Вот как Екатерина Потемкина ругает: «Гяур, москов, козак яицкий, Пугачев, индейский петух, павлин, кот заморский, фазан золотой, лев в тростнике». А ласковыми словами просто забрасывает: «Милая милюшечка Гришенька», «Миленький голубчик», «Миленький, душа моя, любименький мой», «Сердце мое» – милые дамы, вы кому-то такие письма писали? Ах, меняются времена, и не всегда к лучшему… Было ли в письмах Екатерины что-то неприличное? Честно признаюсь, было – хотите, почитаю? Дети не подслушивают? Ну ладно, вот оно: «Я тебя люблю сердцем, умом, душою и телом… и вечно любить буду», «Милая душа, верь, что я тебя люблю до бесконечности», «Гришенька, друг мой, когда захочешь, чтоб я пришла, пришли сказать», «Сударынька, могу ли прийти к тебе и когда», и самый кошмар: «Я тебя жду в спальне, душа моя, желаю жадно тебя видеть». По понятиям тех лет – жесткое порно. А по нашим – чтение для подростков.

И вот еще одна любопытная деталь: где-то с июля 1744 года в конце писем к Потемкину появляются регулярные обращения: «муж», «муж дорогой», «нежный муж», «дорогой супруг», «мой дорогой друг и супруг», «остаюсь вам верной женой», «мой дражайший супруг», «муж родной». Что же случалось – неужели тайный брак, как у Елизаветы с Разумовским, там-то уж точно мало кто сомневается! Здесь пока дискутируют, говорят, что Екатерина могла так написать просто для большей ласковости, а под венец никак… Не знаю – слишком много доказательств того, что брак действительно был. Увлекающийся Валентин Пикуль даже писал о фотографиях их брачных венцов – не верю, им до изобретения фотографии было семьдесят лет лежать, не потеряли бы! Говорят, что был даже такой документ, да потонул на одесском рейде – когда одесский градоначальник граф Строганов перед смертью велел свой архив погрузить на корабль и в пределах его видимости утопить, чтоб выгородить свою сестру, Идалию Полетику, и скрыть ее жуткую роль в убийстве Пушкина. А ведь он и Потемкину родственником был, через Энгельгардтов. Так и лежит эта бумага где-то на дне, в паре километров от моей одесской квартиры, да поди ее найди… А вот дочка у них была. Дали ей фамилию Темкина, оторвав две буквы от начала фамилии отца. Вся была в папочку – огромное состояние растратила еще в молодости. Семья такая… Именно семья, иначе не назовешь. По современным брачным кодексам совершенно спокойно мог бы гражданин Потемкин Г. А. потребовать по суду признать наличие фактического брака с гражданкой Романовой Е. А., в девичестве Ангальт-Цербтской С.-Ф.-Ш., и только на основании засвидетельствованного массой народа совместного проживания пришлось бы бедной Като разменивать Зимний дворец на два дворца в разных районах и пилить ровно пополам алмаз «Орлов» и знаменитую красную шпинель, что на верхушке шапки Мономаха.

А знаете, сколько длился, собственно говоря, роман Екатерины и Потемкина? Чуть больше двух лет. И можно догадаться почему – были у Екатерины гормональные нарушения, куда деваться… В наше время это называют словом «нимфомания». Придворный врач Екатерины, Мельхиор Адам Вейкхарт, откровенно писал о ней: «Жениться на ней потребовало бы чрезвычайной смелости». Минимум одного своего любовника, Ланского, Екатерина своей ненасытностью просто отправила на тот свет – прямое убийство, только очень необычным оружием и при соучастии жертвы, которая тоже могла не напузыриваться до такой степени необходимыми для его нелегкого труда афродизиаками, это и сейчас отправляет на тот свет особо любвеобильных. Ну, Потемкин был богатырь – столько времени выдерживал такой режим… А потом просто сбежал. Уехал ненадолго посмотреть, как дела на работе, – он же, помимо всего прочего, был еще и наместник Новороссийского края, – да так там и застрял. Но подругу своими заботами не оставил. Вообще, называть развратницей Екатерину я все равно бы поостерегся – она двух мужиков параллельно старалась не держать, всегда искала в мужчинах не только телесные утехи, но и душу, разум и понимание. Предпочитала людей образованных (Потемкин, помимо математических способностей, показал себя и как незаурядный шахматист, это дураку не под силу) и, даже расставшись с мужчиной, умела продолжать с ним дружить, пока была такая возможность. Но поскольку несчастный ее темперамент имел над ней слишком большую власть, Потемкин не бросил этого на самотек – очередных фаворитов он лично ей подбирал. Современные мужчины, кто из вас способен на такое самопожертвование? Хотя бы для пользы дела. То-то…

Дальше было многое – работа, война, политика. Помните ли вы, например, что именно Потемкин основал столицы трех областей Украины, и это не считая Республики Крым? Насаждение в Крыму виноградников – тоже его инициатива. Огромная работа по освоению завоеванных земель имела свой венец – прием в Тавриде (таким античным словом он заменил татарское Кырым), своей симпатии вместе с австрийским императором Иосифом. Все было так роскошно, что переселенцы со всей Европы массами устремились на богатые новые земли, привлеченные неслыханными льготами. Их принимали, давали землю в собственность, выплачивали немалые подъемные, и в результате, скажем, немецкое село Люстдорф еще в 30-е годы прошлого века снабжало значительную часть моей родной Одессы мясом и молоком. А чудесное белое сухое вино «Шабское» до сих пор делают из вино града, саженцы которого предки нынешних жителей села Шабо, находящегося от Одессы в часе езды, привезли с собой из Швейцарии. Я просто боюсь подумать, что бы могла натворить Екатерина, ознакомившись, например, с результатами работы российской Федеральной миграционной службы и программой переселения соотечественников – она была правительница совершенно не жестокая, но времена были еще отсталые и порку кнутом на площади тогдашний закон еще не отменил… В общем, европейцы в таких количествах потянулись в Россию, что хорошо бы узнать, кем именно был нанят саксонец Гельбих, чтоб отпугнуть европейцев от переселения на тучные черноморские черноземы. Он и выдумал известное нам всем словосочетание – «потемкинские деревни». Целую книжку написал, рассказывая, что роскошные дома были на самом деле только фасадами, а откормленный скот гоняли от деревни к деревне, а скотина-то, мол, была одна и та же. Щас! Попробовал бы кто-то обмануть дотошного зануду Иосифа II Австрийского, хлопотуна и педанта, любителя залезть в каждый уголок! Или надуть Екатерину, которую и в современных опросах двадцать четыре процента опрошенных называют самой умной женщиной России. Ну его, Гельбиха, – не о ком разговаривать! Получил денежки за махровую брехню, прожил их и умер – забудьте о нем. Слишком много свидетельств, причем от иностранцев, говорят о том, что Крым действительно преображался на глазах. Кстати, будете откупоривать бутылочку крымского вина – вспомните Потемкина, это его настойчивости мы обязаны появлением виноделия в Крыму, при татарах-мусульманах ничего подобного там быть и не могло. Пусть совсем уж личное ушло из жизни этой пары, осталось очень многое – они делали одно и то же дело, и Потемкин всегда был для Екатерины верным другом и дельным помощником. Практически до самой смерти.

А кончилась его жизнь, когда он впервые допустил появление фаворита, себе неподконтрольного, Платона Зубова. Все-таки Екатерина старела, теряла уверенность в себе и слишком уж сильно старалась удержать эффектного красавчика на тридцать с хвостиком лет моложе себя. И как назло, нарвалась на самоуверенного надутого индюка, у которого амбиции было стократ больше, чем амуниции. Екатерина всегда сердилась, когда ей даже в самой осторожной форме намекали на несоответствие ее почтенных лет и молодости ее симпатий. Она говорила, что мужчины, например, за честь почитают если в шестьдесят заведут двадцатилетнюю метрессу, а чем женщины хуже? Тут она, разумеется, была права. А вот второй ее аргумент – что она таким образом повышает культурный уровень этих молодых людей, в такой своеобразной форме воспитывая их для более достойного служения престолу и отечеству – к Зубову был ну уж совершенно неприменим. Для обучения людей с таким характером и самомнением, как у Зубова, нужен целый университет плюс минимум два здоровенных сержанта с неограниченным количеством соленых розог, а не безумно влюбленная барышня шестидесяти лет от роду! Потемкин все собирался ехать в Питер, наводить порядок – еду, мол, зубы рвать, – да не доехал. Екатерина ему писала, умоляла соблюдать диету, а он держался-держался, да и сожрал целого копченого гуся, чего и не пережил. Этот человек жил страстями – покуда жилось. Натворил, конечно, и немало дурного. Некоторые претензии к нему справедливы. Но и сейчас на картах России и Украины слишком много хорошего связано с именем Потемкина – города, села, виноградники, порты, всего не перечесть. А с именем Зубова что у вас ассоциируется, кроме зубной боли? Так что меньше верьте дешевым анекдотам и малобюджетным порнофильмам – это была большая любовь, принесшая плоды, которые пережили века. И не очень думайте, что Потемкину больше была нужна власть, чем любовь, хотя бы потому что ему всегда было нужно все сразу. Хотя бывали и романы с властью, где человек был уже и не так важен… Но об этом – следующий рассказ.

МАРИЯ-ЛЮДВИКА, ВЛАДИСЛАВ И ЯН КАЗИМИР Жена двух братьев и власть

Давайте подумаем: кто может быть предметом наиболее крепкой любви? Многие скажут: человек, могущий получить власть; человек, имеющий власть; человек, власть которого наследственна? Не стану даже говорить то же о богатстве, богатство – это власть, так зачем же повторяться? Вопрос в ином: а человека ли любят в таких случаях вообще? Может быть, просто любят саму власть? Власть, конечно, никудышный любовник, но разве только в сексе счастье? Иногда и в голову ничего другого не приходит – сразу видно, что это любовь, другие чувства не толкают человека на столь невероятное напряжение сил, но не к человеку эта любовь. Как и любовь к человеку, любовь к власти не бесплодна, просто ее дети не всегда люди – политические альянсы, общественные системы, военные блоки. Они тоже живые, более того, они, как люди, способны умирать и убивать, и в этом отношении они многократно превосходят людей. Послушайте историю польской королевы, которая сыграла огромную роль в судьбе и Польши, и сопредельных с ней стран – значит, и России, и Украины, и рассудите сами, кого же она любила. Или что…

Мария-Луиза Гонзаго де Наварра, дочь правителя Мантуи Карла, начала свой путь наверх быстро и уверенно – загнала в монастырь сестер, чтоб не претендовали на имущество, и в Париж, центр тогдашнего мира, ко двору мушкетерской эпохи, где побеждала не только острая шпага, но и смазливое личико. Как, например, личико Анри де Сен-Мара, двадцатилетнего фаворита короля, который тягался за власть с самим Ришелье. В каком смысле фаворита? Да, к сожалению, в том самом, но это не потому, что мужчины вообще нравились Сен-Мару больше женщин, а так, для карьеры. Вот в Марию-Луизу он влюбился по уши, хотя ей уже тридцать, она на десять лет старше и у нее за плечами богатый список нашумевших романов: с принцем крови Гастоном Орлеанским, маркизом де Гешвером, графом де Ланжероном – кому неохота пополнить собой такую славную компанию! Но Мария-Луиза хочет продать себя подороже и ставит условие: титул герцога или коннетабля на стол, тогда поговорим! Сен-Мар не сомневается, что его старая любовь – король выполнит требования его новой любви, но Ришелье, для которого интересы государства даже важней личного счастья королевского фаворита, презрительно обрывает его мечты: «Не забывайте, что вы всего лишь простой дворянин, отмеченный милостью короля, и мне непонятно, как вы могли рассчитывать на такой брак. Если герцогиня Мария-Луиза действительно думает о таком замужестве, то она еще более безрассудна, нежели вы!» Сен-Мар смертельно обиделся и затеял заговор против Ришелье, который кончился для него плахой. Очень весомое доказательство того, что Сен-Мар действительно ее любил – как говорится, просто потерял голову… В другом случае мог бы и подумать, на кого он, собственно, топнул ногой и чем это кончилось для маркиза де Шале, герцога Монморанси, парламентского советника де Ту и многих прочих людей поумнее и позначительнее малолетнего галанта безвольного короля Людовика XIII. В романах Мария-Луиза безумно по нему горюет, в реальной жизни и слезинки не проливает: понятно, что она его совершенно не любила.

А кого же любила она? Может быть, принца Конде – тот был не просто великим полководцем, после победы над испанцами при Рокруа он стратег номер один тогдашней Европы, да еще и первый после Орлеанской линии принц королевской крови. Реальнейший претендент на престол, особенно с учетом того, что будущий Король-Солнце еще играет в оловянные солдатики в королевской песочнице. Мария-Луиза обаяла его профессионально уверенно, и об их связи стали шушукаться в Версале. Но сменившему к тому времени великого Ришелье кардиналу Мазарини совершенно не понравилось наличие рядом с потенциальным претендентом на престол такой опасной интриганки. Мазарини делает ответный ход, и из Польши приезжает посольство – сватать Марию-Луизу за короля Владислава IV, несостоявшегося, но, учтите, официально избранного и всегда в подробных списках властителей России упоминаемого русского царя. Уже готовая корона, а у Конде еще большой вопрос, будет ли она, да и в погоне за ней разделить судьбу Сен-Мара проще простого. Она явно не любит Конде – покинуть его и уехать в дикую, по мнению всего Версаля, глушь за польской короной оказалось для нее делом крайне несложным. Может, она полюбила Владислава заочно, по фотокарточке? Точнее, по портрету, какие уж тогда карточки… Ой, что-то верится с трудом! Впрочем, не обязательно любить жениха целиком. Может понравиться что-то одно – горбатый нос, например, или античный профиль, или физическая сила, или актерские таланты, и порой этого достаточно, чтоб вступить в брак: все сразу хорошо не бывает. Так почему же не может понравиться королевская власть – это ведь такое же неотъемлемое свойство Владислава Вазы, как и внешность! Значит, было за что его полюбить – вот у Конде, например, ничего подобного нет и не похоже, что будет.

Помолвка состоялась как раз под пятидесятилетие короля. Будучи старше жены почти на двадцать лет, легко быстро разобраться в том, какая она, тем паче лавина слухов из Парижа о ее личной жизни была такой бурной и, скажем так, не очень чистой, что король попытался разорвать помолвку, пока еще не поздно. Но Мазарини требовалась королева-француженка в Польше, Владиславу, который как раз собрался выяснять отношения с султаном, поддержка такого традиционного турколюба, как французский король, требовалась до зарезу, и свадьбу сыграли, когда и было положено. У Владислава фанаберии было не меньше, чем у Марии-Луизы. Его папочка Сигизмунд III до избрания на польский престол был шведским престолонаследником. Как он собирался удержать и Швецию, и Польшу, если польский король мог быть только католиком, а шведский – только протестантом? Естественно, со шведского престола его попросили, но признавать это он не собирался, и сыночек его Владислав был такой же – даже на монетах чеканил свой титул «D. G. REX POL. M. DVX LIT. RVSS. PRVSS. SA. LI. NEC. NO. SVE. GOT. VAN. HAER. REX», что означало «Божьей Милостью Король Польский, Великий князь Литовский, Русский, Прусский, Жемайтский, Ливонский, а также Швеции, Готланда и Вандалии наследный Король» . То, что он не был ни русским, ни прусским великим князем, тем более шведским королем, его мало смущало – а вдруг потом что-то выгорит, вот и будет правовая основа. Вы только не думайте, что он был совсем ненормальный – король как король, явно получше папочки, а что до титулов, то, например, титул «Король Франции» английские короли аккуратно писали на всех государственных бумагах аж до 1799 года! И стали в итоге они жить да поживать, причем именно так, как и положено при таких вводных – король не допускал королеву ни в свое сердце, ни в свои дела, а та пыталась компенсировать нелюбовь придворными интригами. Даже имя супруге король урезал – объяснил ей, что достаточно именоваться Луизой, по-польски Людвикой, а второе ее имя никому, кроме Девы Марии, в Польше носить не след. Пожили они так два года, а тут Владислав возьми да скоропостижно помри. И опять Мария-Луиза, теперь уже Мария-Людвика, теряет свою истинную любовь, не короля, а власть – у нового короля будет своя королева, а кто тогда она?

В Польше и в феодальные времена была демократия – короля выбирали, а не тупо назначали по закону о престолонаследии. Была эта демократия до предела суверенная: даже один избиратель мог заявить на сейме, уже принявшем решение, «Не позвалям!», то есть «Не разрешаю!», и решение уже считалось не принятым! Правда, зарубить такого свободолюбца в добром шляхетском поединке на саблях тоже больше чем на административное нарушение не тянуло, но все равно сорвать любое законодательное решение, даже крайне нужное государству, было до удивления просто. Так что удивляйтесь не бестолковости поляков, а их необыкновенной сплоченности, удаче и счастью – государство с такими законами у них просуществовало несколько столетий. А сколько бы оно прожило у нас? Шутить на выборах было опасно, менять коней на переправе никому не хотелось – подстрекаемые фанатичными католиками, получившими при Сигизмунде слишком много воли, польские шляхтичи абсолютно зашпыняли и достали ранее вполне лояльных к польскому государству шляхтичей украинских, в подавляющем большинстве православных. В итоге доигрались до хмельниччины, всем известного восстания, руководимого православным шляхтичем, у которого другой шляхтич, католик Чаплинский, имение пожег, жену увез и сына Хмельницкого до смерти засек, а доискаться на него управы в польских судах оказалось совершенно невозможно. Так что перед лицом грозной опасности решили обеспечить преемственность и выбрали в новые польские короли младшего брата Владислава, Яна Казимира.

Кто же теперь заменит у власти потерявшую не только мужа Марию-Людвику? А не ясно, у Яна Казимира вообще никакой королевы нет – не женат пока. И ради своей истинной любви, не человека, а власти, Мария-Людвика решается на невероятное дело – добивается через своих конфидентов специального постановления сейма и сената. В нем сказано, что нечего, мол, на поиски королевской невесты тратиться, посольства посылать, и так в казне два злотых, и те дырявые, а готовая королева, пока за смертью супруга бесхозная, тут уже, под боком. На Востоке жениться на вдове брата скорее бонтон – не пропадет родственница без куска хлеба, – а в католической Польше это невероятное потрясение основ, почти кровосмешение! Но протестующих игнорировали или объяснили им, что хуже будет. Так она и стала супругой человека, даже инициалы которого на монетах I.C.R. – Ioannus Cazimirus Rex – стали расшифровывать как «Initim Calamitatis Regni», что переводится как «начало несчастий королевства». Оказалось, что не без оснований – хмельниччина развернулась буквально синхронно с восшествием на престол бывшего иезуита, страстного борца со схизмой, а уж про шведский «потоп» я все равно лучше Сенкевича не скажу, а его если кто и не читал, то кино смотрел. Причем роль Яна Казимира в навлечении на голову Ржечи Посполитой этих несчастий была просто исключительной. Хмельниччину именно он разжигал, как мог, своим религиозным усердием, из-за которого значительная часть граждан польского государства вдруг оказалась людьми второго сорта, – подобное внимание к божественному и более сильные государства доводило до сумы, да вроде и не перестало. А что касается Швеции, то главным подстрекателем шведов к войне с Польшей оказался подканцлер Радзиевский, возненавидевший Яна Казимира за то, что он соблазнил его жену. Кстати, это Марию-Людвику совсем не волновало – во всяком случае, пока ей не изменяла ее истинная любовь. Власть. Но пока суть да дело, вдруг оказалось, что от истинной любви Марии-Людвики и польскому государству есть великая польза. Не рассчитывая выйти замуж ни за Хмельницкого, ни за шведского короля Карла Густава, она дралась за власть, как львица! Ободряла супруга, вообще человека слабохарактерного и кобеля, каких даже среди польских королей мало, отговорила его отречься от престола, о чем он серьезно подумывал, – в общем, была большей польской патриоткой, чем многие поляки, которые пачками ездили к Карлу Густаву приносить ему присягу. То ли Матка Боска Ченстоховска помогла, то ли неуклонная твердость короля, искусно укрепляемая королевой, сделала свое дело, но безнадега начала отступать, а раздел Польши, который одно время уже казался неминуемым, был отсрочен более чем на век. За многое можно сказать Марии-Людвике решительное «фе», причем не только по нашим моральным нормам, а как положено – по общепринятым нормам и правилам ее времени (не ругать же, скажем, Юлия Цезаря за бисексуальность, так тогда было принято и даже в каком-то смысле модно). Но ее стойкость, решительность и изворотливость в защите страны, королевой которой она была и мечтала остаться, заслуживает только величайшей похвалы.

Когда шведский «потоп» схлынул и Ян Казимир практически ничего не потерял кроме нелепого титула шведского короля, не имеющего практического смысла и служащего только раздорам и бессмысленным выяснениям отношений, королева, желая эффективней предотвращать такие ситуации в дальнейшем, внесла вклад в современные политтехнологии. Хотят поляки избирать короля, а не передавать власть его наследникам – пусть избирают, тут просто против этого не попрешь. Но пусть избирают при жизни короля, тогда на это и повлиять будет можно. Какими путями – мы уже знаем. Так королева Мария-Людвика изобрела админстративный ресурс, только назывался он тогда по-другому – electia vivente rege, выборы при жизни короля. Даже кандидат у нее прорезался, причем вполне ее устраивающий. Одна из ее сестричек умудрилась все-таки вырваться из монастыря, в который Мария-Людвика их упрятала, и вышла замуж, причем за достаточно знатного дворянина, надрейнского палатина Эдуарда. На сестричку она, что не часто бывает, совершенно не дулась и даже в самое тяжелое для нее время, когда она с мужем были изгнаны из родного государства, помогла ей деньгами. Вот Мария-Луиза и решила посадить на польский престол мужа ее дочери, своей племянницы Анны-АнриеттыДжулии. Кандидатура нашлась просто великолепная – Анри-Жюльен Конде, сын того самого принца Конде, ее отставного любовника. С ее точки зрения, все получалось просто великолепно. Остался лишь вопрос, как же этого добиться.

Поскольку Мария-Людвика понимала, что это будет нелегко и недовольных найдется уйма, она, чтоб провести эту меру в жизнь, решилась на вещь поистине революционную. Она придумала новую структуру всего государства – Гадячскую унию, закладывающую основы расширения двуединой Польско-Литовской монархии до триединой. Монархия становилась включающей и Великое княжество Русское, то есть Украину, причем как совершенно равноправного партнера. Опыт уже был: Корона, то есть Польша, и Княжество, то есть Литва, в общем, уживались практически без недоразумений именно потому, что права их были во всем равны. Монарх один, а двора два, и у каждого своя знать. Есть великий гетман коронный, а есть и литовский. Подскарбий, подкоморий, мечники, чашники – все совершенно симметрично, есть и у поляков, и у литвинов. Никому не обидно и не порождает конфликтов, никаких заметных ссор между поляками и литвинами в едином государстве зафиксировано не было. Ну так будет и третий великий гетман – русский, опять же полный комплект русских чинов, такой же, как у Польши и Литвы, масса народа получит повышение, а это уже приятно. Кстати, религиозную рознь Гадячская уния отменяла на корню – при таком возросшем статусе русских шляхтичей они бы свою веру оборонили без труда. Кстати, я вот пишу всюду «русских», а это те, кого мы сегодня называем украинцами – они лично себя тогда иначе, как русскими, не называли, может быть, некоторым современным политикам и неприятно слышать такое, но это чистая правда. Такое объединение центральноевропейских народов могло бы быть очень прочным, а если кто догадался бы провести такие реформы до хмельниччины, то и никакой хмельниччины бы не было, и много чего еще… Да и вообще политическая карта мира изменилась бы радикально. Что было бы сейчас – пусть гадают писатели-фантасты, специалисты по альтернативной истории. Даже странно как-то, что столь интересную тему никто из них не затронул.

Но любовь бессильна перед силой вещей, даже любовь к власти, самая сильная. Польские магнаты-католики оказались не готовы ни предоставить равные права схизматикам-украинцам, ни отказаться от своих шляхетских вольностей. Их логика была проста – что же это, католическая вера не наилучшая, вера поганых схизматиков так же хороша, как и наша? Ах, не так хороша – так как вообще кто-то смеет говорить о том, что у них должны быть те же права, что и у нас? Страшная логика религиозной нетерпимости на самом деле не допускает никаких вариантов – основы для компромисса нет, и каждый, кто предлагает терпимо относиться к инаковерующим, рано или поздно обвиняется в том, что отрицает веру истинную. Кончается это всегда одинаково – религиозной войной и расколом либо полной потерей сил, ушедших до капли на достижение единоверия. Мария-Людвика обратилась за поддержкой к казакам, более того, она ее нашла – их это вполне устраивало. В том, что после смерти Богдана Хмельницкого значительная часть казацкой старшины отказалась от союза с Россией, очень велика роль Гадячской унии – исчезала причина, из-за которой они и собрались отделяться от Польши. Но шляхта решительно сказала: «Не позвалям!» Начались мятежи, причем мятежи законные, рокоши, – ведь король, получается, принятые обычаи нарушал. Это вообще прекрасный повод зарасти мхом – если придумать что-нибудь новое, даже сбрую у лошади, это все равно будет против принятых обычаев, и масса народу это не только не стерпит – возненавидит, особенно те, у которых не хватает ума эту сбрую изготовить или денег, чтоб купить. В итоге ни из electia vivente rege, ни из триединства ничего не вышло, все осталось, как было, чтоб через столетия соседи поступили с Польшей по-евангельски – «разделиша ризы мои себе и об одежде моей меташа жребий». А королева не смогла передать своего возлюбленного, Власть, мужу своей племянницы, развив сделанное собой до принципа. После поражения реформы ее супруг отрекся от престола, покинул Польшу и умер во Франции. Королева до этого даже не дожила – умерла вскоре после краха своих идей, то ли от болезни, то ли от лечения кровопусканиями, даже непонятно было, что опасней при тогдашней медицине. Но со своей любовью она не рассталась до самой смерти. И в этом она нашла массу подражателей – впрочем, так было и так будет всегда. Не будем даже думать о несбывшемся, все равно не узнаем лучше было бы или хуже, если бы идеи Марии-Людвики воплотились в жизнь. Но все равно интересно – неужели было бы еще хуже, чем сейчас? Возможно, но плохо верится… Но учтите, что не всегда женщины есть причина бедствий страны – порой она такая же их жертва, как и все. Но об этом – следующий рассказ.

ФРАНЦ-ИОСИФ ФОН ГАБСБУРГ И АМАЛИЯ ЕВГЕНИЯ ЕЛИЗАВЕТА ФОН ВИТТЕЛЬСБАХ Цесарь и Сисси

Любое активное вмешательство родителей в жизнь молодой четы идет во вред – исключений практически не существует. Если родители говорят и делают неправильные вещи, возникающее озлобление гораздо сильней, чем в тех случаях, когда выслушиваешь эту чушь от посторонних, – самые близкие и родные, и ведь ничего не понимают, предают, как это можно! Если же родители правы, это еще хуже – с ними не соглашаются просто из чувства противоречия: да как они смеют вмешиваться в нашу жизнь, не надо нас учить, да я просто назло сделаю так, как они не велят! Тут даже трудно сказать, что хуже. Правда, как усилить вред, догадаться нетрудно – обращаться с детьми грубо, высокомерно, как со своей вещью, заведомо считая их еще маленькими, неполноценными, своей собственностью, любимыми игрушками. Имя жертвам такого диктата легион, но первым вспомнилось одно – Амалия Евгения Елизавета фон Виттельсбах, в браке фон Габсбург.

По нашим понятиям, не имя, а песня с припевом, но у католиков тройные имена почти что норма, а с учетом знатного происхождения носительницы имени и вариантов не возникает – могли назвать и подлинней. В Испании, например, вообще даже простому идальго разрешали шесть имен, гранду – двенадцать, а для грандов первого ранга вообще никаких запретов на количество имен, как, впрочем, и почти на все остальное, не существовало. Чем больше имен, тем больше святых покровителей, а что сам гранд собственное имя запомнить не в состоянии – не велика беда, ему слуги что хочешь напомнят. Правда, чисто практически не очень удобно кричать: «Амалия Евгения Елизавета, брось бяку!» – пока докричишь до конца, девочка уже порежется или отравится. Так что ее звали просто Лиззи, а поскольку девочка не сразу научилась произносить собственное имя и в ее устах оно звучало как Зисси, близкие продолжали звать ее этим детским, ласкательным, семейным именем и тогда, когда она уже подросла. А поскольку нам все равно трудно запомнить, что латинское «S» в начале немецких слов читается как русское «З», мы зовем ее Сисси – непременно с двойным «с», чтоб не получалось неприлично. Императрица Сисcи – под этим именем ее знали и в родной Вене. Только в Венгрии, немилосердно подгоняющей иноземные имена под свою колодку, где даже Карл Маркс известен исключительно как Маркс Карой (еще и фамилия впереди имени, как у японцев), а Александра Македонского называют исключительно Надь Шандор (Надь по-венгерски «большой), наша Сисси стала Эржбетой. Впрочем, ее отношения с Венгрией всегда были особыми. Но об этом чуть позже.

В общем, детство у Сисси было вполне радужное – а почему бы и нет? Совсем неплохо быть дочерью баварского герцога, человека богатого и оптимально знатного, вполне достаточно, чтоб не иметь проблем, но недостаточно, чтоб иметь заботы, пусть о политике у императора голова болит, а нам, герцогам, все едино, лишь бы доходы поступали и войны не было: советский инженер, да и только! Наши дети кошечку или аквариум с рыбками за счастье почитают, а у Сисси был собственный зоопарк – зверюшек она просто обожала, особенно лошадей, и мгновенно стала прекрасной наездницей, так опередив в этом искусстве свою старшую сестричку Хелен, по-домашнему Нене, что та и учиться перестала: вот уж от кого обидно терпеть поражение, так это от младшей сестры! Баварское герцогство – не такая уж и сверхдержава, нравы вполне патриархальные, чтоб забежать в соседнюю деревушку и поиграть с крестьянскими ребятишками, даже докладную начальнику дворцовой охраны писать не надо.

Девочка росла умненькая, с удовольствием читала, прилично рисовала, даже писала стишки. В роду Виттельсбахов творчески одаренные дети были обычным явлением, но как только они подрастали, выяснялось, что сложности окружающего мира часто выводили их за рамки нормы, причем не только сословной, но и клинической. Скажем, без ее двоюродного братика Людвига II Баварского с которым она, кстати, была очень дружна, вообще ни одна из расплодившихся нынче книжек о сумасшедших королях не обходится. А чего удивительного, если, чтоб не жениться на неровне, целые поколения Виттельсбахов женились на двоюродных и троюродных? Дворянской чести от этого никакого ущерба, а здоровью вред.

Вот и к Сисси приехали в гости два брата-принца, вполне подходящих ей по знатности, но совсем уж недалекая родня. Мамочка Сисси Лодовика и их маман София вообще родные сестры, и, значит, ребята и девочки друг другу двоюродные. Без специальных указаний старшенькая, Нене, развлекает старшего гостя, Франца-Иосифа, а на долю Сисси остается его младший братик, Карл-Людвиг. Не будем придавать всему этому особое значение – старшей девочке тринадцать, младшей нет и одиннадцати, старшему из мальчиков только стукнуло шестнадцать. Но это мы не придаем: для нас это все сплошной пионерлагерь, и если детки друг другу и приглянутся, то после окончания смены в родном дворе, не говоря уже о школе, у них сто таких будет. А у наших братиков и сестричек родной школы нет, а если двор и есть, то явно не тот, и даже теоретически им подходящих особ противоположного пола по всей Европе если двузначное число наберется, то это большое счастье и невероятная редкость.

А эти мальчики нашим девочкам не просто подходят – более выгодный брак просто невозможен! Проходит всего два года, и старший из них, Франц-Иосиф, становится австрийским императором – кто в Европе может составить более выгодную партию? В Англии и Испании на троне дамы, российский император женат, во Франции непонятно что, Пруссия раздроблена и ничтожна, а богдыхан и микадо – это слишком экстравагантно даже для Виттельсбахов. Императора в Австрии зовут «кайзер» – это от Цезаря, у нас во Львове до сих пор вспоминают «цисаря Франца» – кстати, только добром. Самый престижный жених в мире – кто же откажется? Не говоря уже, что его мамочка, принцесса София, умная, энергичная и властная, которую потихонечку называют «единственным мужчиной в императорской фамилии», тоже не возражала бы против невестки из собственного баварского дома. Так что будущее Франца-Иосифа почти что решено, главное – мама довольна. А Карл-Людвиг с Сисси подружились, завязали весьма светскую и до тошноты благопристойную переписку, посылали друг другу с оказией пустячные сувенирчики – в общем, шарман, маньифик и, наверное, даже адорабль.

Раз в принципе договорились, неча картину гнать – никто не спешит поженить молодую пару, которая и видится-то не каждый год. Все же к двадцатитрехлетию императора мамочка решила его наконец-то женить – трону нужен наследник. Австрийское и баварское семейства съезжаются в летнюю резиденцию Габсбургов Ишль на помолвку – и тут весь отличный план разлетается в куски: Франц-Иосиф слышать не хочет о своей невесте, ему нужна только ее младшая сестра! Как только она, сияя румянцем во все щеки (в Вене потом ее прозвали «баварской розой»), вошла в зал приема, Франц-Иосиф немедленно перестал обращать на свою почти что невесту всякое внимание и позвал Сисси посмотреть лошадей. С этого момента они практически не разлучались и на первом же балу танцевали вместе два котильона подряд – это то же самое, что в наше время прописать барышню на свою жилплощадь. Франц-Иосиф заявляет мамочке: «Все, переигрывайте, женюсь только на этой или не женюсь вообще!» Ой, напрасно он так – с властными матерями так не разговаривают, настоящая их цель не счастье сына, а его беспрекословное повиновение. Ей приходится согласиться: современные императоры боятся скандала больше, чем их средневековые коллеги – войны, чумы и мятежа, вместе взятых. Ну так пусть женится на младшей сестре вместо старшей, только бы было тихо! Что интересно, и она, девочка своенравная и самостоятельная, совершенно не против. Она любит, радуется и надеется быть счастливой, не понимая, что свою будущую свекровь она уже обидела – просто тем, что нарушила ее планы.

Свадьба для любой пары тяжелое испытание – масса организационных хлопот, которые перед таким событием совершенно некстати, и прекрасная возможность обидеть кучу народа на всю жизнь, не так пригласив, не туда посадив и недостаточно тщательно порадовавшись чести, оказанной их присутствием. Я, простой советский студент-пятикурсник, не обремененный государственными обязанностями и бедный как церковная мышь, и то перед собственной свадьбой запутался, как муха в паутине, во всех тонкостях рассадки гостей, рассылки приглашений, заказа банкета и приглашения музыкантов. Но ведь я не был императором одной из могущественнейших держав мира, а насколько сложнее подготовка императорской свадьбы, чем студенческой, вы понимаете сами. Выходя из свадебной кареты, расписанной великим Рубенсом, Сисси зацепилась за ее дверцу и едва не потеряла диадему. Чтоб ее успокоить, жених шепнул ей: «Наберись терпения, скоро мы забудем весь этот кошмар».

Его бы уста да Богу в уши, как принято говорить в тех краях, – забыть не удалось. Нервная перегрузка привела Сисси к тяжелейшему нервному срыву, длившемуся несколько дней. Естественно, и брачную ночь пришлось отложить, в результате чего и Франц-Иосиф, перед свадьбой писавший другу: «Я влюблен, как лейтенант, и счастлив, как Бог!», получил свою долю отрицательных эмоций. И вы только представьте себе – на этом-то фоне эрцгерцогиня София за торжественным обедом начинает выяснять у еле держащейся на ногах невестки, хорошо ли ее сын проявил себя в постели, причем ее интересуют подробности… Что там императоры – у «новых русских» такое не принято! На шутку, пусть даже и неудачную, такое не тянет – это было объявление войны. Мол, не вышло по-моему – увидите, почем это вам обойдется…

Удар не заставил себя долго ждать. Эрцгерцогиня София обрушила на нее самое страшное оружие императорского двора, которым она в совершенстве владела, – придворный этикет. Для свободолюбивой девочки, которой в детстве никто не запрещал сбегать в соседнюю деревушку, чтоб поиграть там с крестьянскими детьми, это обернулось сущим кошмаром, да еще и умело направляемым. Слишком короткие перчатки – заменить! Слишком глубокое декольте – прекратить! Выскочить из дворца в магазин за покупками без охраны и свиты категорически не допускается, сидите, дитя мое, и ждите, вам принесут то, что положено! Поужинать в своих покоях в неположенное время, да еще и в обществе друзей, не принадлежащих к императорской фамилии, – да что вы себе позволяете, милая моя, вы хоть представляете, что о вас могут подумать? От такой жизни скучно – подумаешь, какая важность, императрицы должны переносить скуку с достоинством! Немудрено, что в скором времени Сисси просто возненавидела свое положение, придвор367 ный этикет и высочайшую родню. В личном дневнике она называет свою невестку «жабой», ставшую ей родней российскую императорскую фамилию – «стадом бабуинов», собственную империю – «старым дубом, готовым развалиться на куски», а в собственных стишках мечтает превратиться в блоху, закусавшую весь дворцовый бомонд до кровавых язв. Да за десятую часть такого ее собственных подданных сажали в темную камеру и выбрасывали ключи! Даже собственного супруга она назвала раз в дневнике «чистокровным ослом», однозначно став виновной в оскорблении величества. Впрочем, тут сложнее – какие-то чувства между супругами, несомненно, были и сохранились навсегда, хотя со временем и преобразовались в нечто совершенно странное.

Кстати, о чувствах – помимо всех прочих обязанностей, императрица должна была обеспечить империю наследником престола. И в этом, не совсем прямым образом к ней относящемся вопросе эрцгерцогиня София вела себя с невесткой как с машиной для деторождения, лишенной даже признака человеческой души. Наследника немедленно и без проволочек, без него империя под угрозой! Первой родилась дочка – о, какой кошмар! Немедленно вторую попытку, и никакого саботажа – долг перед империей еще не исполнен! Опять рождается дочка – да это она нарочно, чтоб навредить империи, кройцдоннерветтерхиммельнохайнмаль! Немедленно рожать третьего, пока не поздно, – сепаратисты злобно поднимают голову, анархисты радостно потирают руки, верноподданные молятся и плачут! А чтоб от этого важного процесса вас, моя дорогая, никакие пустые хлопоты не отвлекали, детей мы у вас заберем и разрешим общаться с ними только в специально отведенные для этого часы, нечего с ними сюсюкать, это не обычные дети, а высочайшие особы, для них долг выше телячьих нежностей! Наконец-то родила сына-наследника – а как насчет запасного, враг хитер и коварен, не всякий сын переживает своего родителя (так оно, к сожалению, и вышло, но об этих ужасных событиях подробней в другом месте). Мать, общающаяся с собственными детьми по расписанию и под присмотром, что может быть ужаснее и нелепее?

В таких случаях, чтоб не сойти с ума, личность прячется в какие угодно заботы и ритуалы, придумывает себе занятия и увлечения. Сисси всегда заботилась о своем здоровье, а теперь это стало манией. В императорском дворце появляется новая, не типичная для него мебель – шведская стенка. Прогулки верхом иногда становятся многочасовыми, километраж прогулок пешком бывает и двузначным… Огромное влияние Сисси уделяет диете, не очень считаясь при этом с медицинскими авторитетами того времени – ей это и не нужно, здоровье у нее железное, другой бы на таких харчах просто околел! Среди разработанной специально для нее кухонной утвари сохранилось такое чудо природы, как пресс для выжимания мясного сока из полусырой телятины – чашкой такого напитка она вполне могла ограничить свой обед, довольствуясь на завтрак бульоном, рюмкой портвейна и парочкой сырых яиц.

Одно из самых популярных мясных блюд венской кухни, вареное мясо с гарниром из яблок и овощей, из-за причуд Сисси даже получило свое имя «тафельшпиц» – «конец стола». Император обожал это блюдо, но практически никогда не мог его доесть, потому что супругу любил все-таки больше – этикет обязывал его вставать из-за стола вместе с ней, и он не хотел ее огорчать, а много ли ей требовалось времени, чтоб выпить чашку сока из недожаренных бифштексов? Учтите при этом, что императорскую чету, разумеется, обслуживают первой, а когда они покидают стол, оставаться за ним тот же этикет запрещает, и прикиньте сами, много ли умудрялись съесть придворные более низкого ранга. Приходилось им несолоно хлебавши отправляться в окрестные кафе и там уже заказывать любимый всеми тафельшпиц – как было не прозвать его «концом стола»?

Отдельный разговор о косметике императрицы – эта отрасль искусства тогда только зарождалась, и в ней Сисси выказала себя смелым новатором. Не все ее изобретения, вроде теплых ванн из оливкового масла и ночных масок из сырой телятины, получили дальнейшее распространение. Но свою осиную талию – 50 сантиметров при росте 172 сантиметра – она сохраняла всю жизнь, и вес ее практически никогда не превышал 50 килограммов, любая современная манекенщица может позавидовать, особенно с учетом того, что акселерация тогда еще не явила миру течение свое и люди были существенно пониже нынешних. На ее портретах она никогда не улыбается, а руки всегда закрыты высокими перчатками – она считала свои зубы некрасивыми и была уверена в том, что у французской императрицы Евгении руки красивее, чем у нее. Это как раз очень по-женски, как и категорический запрет рисовать и фотографировать ее после достижения определенного возраста. Она хотела запомниться молодой. Впрочем, все современники сходятся на том, что немалую часть своей красоты и прекрасную фигуру она сохраняла всю жизнь. Положим, это ей далось ценой гастрита, малокровия и постоянных приступов слабости, сопровождавшихся повышенной температурой, но современные манекенщицы порой диетами до смерти себя доводят, и считается, что это почти нормально, а Сисси всю жизнь была подвижной и энергичной.

Может быть, ее супругу было бы получше, если бы она не была такой бойкой и беспокойной. Попросится она с ним в Вену, чтоб не сидеть в замке, как в клетке, пока он работает, – сразу же нахлобучка от свекрови и ему, и ей: что она у тебя, денщик, чтобы тебя на работу сопровождать? А бедному императору хуже всех, потому что он любит и жену, и мать, и этот конфликт разрывает его на куски. Ему бы пересилить себя и заступиться за правого, потому что на всех не угодишь, как ни старайся, да откуда взяться воле у сыночка такой деспотичной мамочки? В итоге жена осознает, что муж не хочет ее защитить от явной предвзятости, – а чем такое кончается, причем не только в императорских семьях? Сами понимаете. В 1860 году Сисси объявляет мужу, что их супружеские отношения потеряли для нее всякий интерес. Долг свой она исполнила, наследник у империи есть, если главное, чем ее супруг руководствуется в жизни – придворный этикет, то какие к ней могут быть претензии, если в сочинениях по этикету на эту тему ни словечка? Она отлично понимает, что у мужа могут возникнуть проблемы, и тут же сама рекомендует средство для их решения – завести метрессу; актриса Катарина Шратт, по ее мнению, идеальная кандидатура, она-то уж точно знает, что ему понравится! Муж послушно исполняет ее указание и не расстается с фройляйн Шратт всю жизнь – наверное, она действительно была ему по вкусу, – кому, как не Сис-си, это лучше знать?

Достигнутый успех она закрепляет полученным разрешением путешествовать – муж ее любит и чувствует свою вину, он разрешает ей практически все. С тех пор она проводит в Вене только несколько месяцев в году: скачки в Англии, парусный спорт в Антверпене, античные развалины в Греции (эту страну она полюбила особенно). Вот ее типичный маршрут: Лиссабон – Алжир – Флоренция – Корфу – Неаполь – Сорренто – опять Корфу… Владея одиннадцатью европейскими языками, она не испытывает трудностей в общении, и только одно ее немного беспокоит – желание скрыться с глаз охраны, которая порой действительно не успевает угнаться за физически сильным и прекрасно тренированным «объектом».

Путешествия закалили ее, и она вступает в главный этап своего сражения за свободу – борьбу за детей. В 1865 году она направляет мужу уникальный документ, который одни называют «Декларацией независимости», а другие «Ишльским ультиматумом». В нем она требует, чтоб ее сына Рудольфа воспитывали как человека, а не только как наследника престола, настаивает на своем праве участвовать в воспитании собственных детей и требует себе полной личной свободы. Франц-Иосиф соглашается на все – он чувствует свою вину. Довольна этим его мать или нет, она уже не может помешать. Во всяком случае, воспитывать своего четвертого ребенка, Марию-Валерию, появившуюся на свет благодаря краткому улучшению отношений между супругами после приема Францем-Иосифом этой декларации, Сисси уже никто не мешает. Любопытная подробность – судя по дате рождения Марии-Валерии, ее зачатие происходит незадолго до совместной коронации Франца-Иосифа и Сисси на венгерский престол. Роль Сисси в смягчении позиции Франца-Иосифа по Венгрии огромна, несомненно ее влияние на то, что Венгрия перестала быть вассальным государством Австрии и получила полное равноправие с ней в рамках двуединой монархии, связанной только личной унией. Вокруг такой прогрессивной позиции Сисси до сих пор гуляют домыслы один другого нелепее – от важности ее увлечения венгерским языком (да она еще десять языков знала в совершенстве, кстати, ее муж тоже свободно говорил на всех основных языках империи – и что?) до ее романа с Дьюлой Андраши, крупнейшим венгерским политиком тех лет, который лично преподавал ей и ее сыну-наследнику свой родной язык (что-то непохоже, чтоб ее вообще интересовали мужчины). Лично для меня все ясно: мать императора занимала в венгерском вопросе самую жесткую и непримиримую позицию – какую же сторону могла принять Сисси, если не прямо противоположную? Кстати, государству это явно пошло на пользу, и австро-венгерские противоречия, которые за двадцать лет до этого ввергли империю в гражданскую войну, перестали оказывать на ее жизнь мало-мальски заметное влияние.

Вскоре после указанных событий эрцгерцогиня София покинула этот мир, но разбитого ею семейного счастья было уже не склеить никому. Сисси продолжала свою удивительную кочевую жизнь странствующей императрицы, проводила в Венгрии больше времени, чем в Австрии, а за границей больше времени, чем в империи, которой номинально правила. Изрядно раздражала Франца-Иосифа тем, что письма к ней приходилось адресовать по разным гостиницам на вымышленные имена, широко занималась благотворительностью, покровительствовала искусству и сама писала стихи и картины, пережила ужасную трагедию – смерть сына (кто слышал слово «Майерлинг», знает о чем речь, остальным расскажу в другой истории) и дожила так до шестидесяти одного года, не потеряв стройности фигуры. Сколько психозов нашего века она предвосхитила – просто поразительно: и номадизм, страсть к беспрерывным путешествиям, поражающую современных нам богатых бездельников, и анорексию, голодание на тонкой грани между сохранением фигуры и голодной смертью, и всепоглощающее увлечение фитнесом, благодаря которому в Шенбрунне, дворце императоров, появилась комната с гимнастическими кольцами. Встречал я и мнение, что она была для своего времени тем же, чем для нашего – принцесса Диана. Вполне возможно, ведь мать принца Чарлза тоже решилась жестко вмешаться в его личную жизнь ради всемогущего этикета. Кто от этого стал счастливее, включая властных матерей?

Все ее странствования закончились в Женеве, когда по дороге на пароходик к ней подбежал двадцатипятилетний анархист Луиджи Люкени и ударил в грудь заточенным трехгранным напильником. Она встала, сказала, что ничего не понимает, что у нее немного болит грудь и надо спешить на пароход – он отходит. Только через полчаса, уже на пароходе, она побледнела и упала. Спасти ее все равно не мог бы никто – напильник дошел до сердца. На вопрос, почему он ее убил, Люкени ответил на суде, что она была хорошо одета, выглядела как аристократка, а аристократы не работают и поэтому их всех надо убивать. Смертной казни в Швейцарии тогда уже не было, он получил пожизненное заключение, отсидел двенадцать лет и повесился в камере. Есть ли во всей истории жизни Сисси что-то более бессмысленное, чем это убийство? Вряд ли, разве что неистребимое желание ее свекрови, чтоб все было так, как она хочет, и никак иначе. Впрочем, и Люкени примерно этого же хотел. Каждый из нас знает таких людей, но им все равно ничего не объяснить. Все, что мы можем сделать, – вовремя заметить, когда в своих отношениях с близкими мы хоть чуточку становимся на них похожи. И остановиться, пока еще не поздно. Вот вроде и все. А про Майерлинг когда? Давайте уже в следующий раз. «Настало утро, и Шахразада прекратила дозволенные речи».