Осень Атлантиды

Разенкова Маргарита

Осень Атлантиды

Атлантида…

Кто, когда и зачем заговорил о ней первым? Древнегреческий философ Платон? Так, по крайней мере, считают. Точнее, не «заговорил», а «напомнил»: в диалогах «Тимей» и «Критий» он говорит об Атлантиде со слов Солона. Тому, в свою очередь, поведал о ней жрец из города Саис. И, по всей видимости, они тоже не были первыми, кто знал об этой канувшей в веках цивилизации.

Упругая нить человеческой памяти тянется из мистического далека в наш «разумный» век. И плывет по ней, не отступая под напором псевдоинтеллектуальных доказательств, Атлантида.

Существовала ли она на самом деле? У этой точки зрения есть сторонники и противники. Сходятся они лишь в одном – в том, что она наверняка была прекрасна, необыкновенна, удивительна, даже если это был просто миф.

Но как же было на самом деле? Кто же помнит?

Вы сами!

Вы – те, кто видит сны об Атлантиде. Атлантиде прекрасной и отталкивающей; жестокой и милосердной; делящейся Знанием и загоняющей малоразвитые племена в резервации; говорящей с птицами и проносящейся под облаками на грохочущих машинах, которые описали в своих Ведах древние индусы, а индейцы Южной Америки и египтяне изобразили на пирамидах.

Вы – музыканты, художники, режиссеры, писатели – те, кто на волне творчества уносится в иные дали, проникая за завесу времени, за предел видимости. И просто те, у кого на слово Атлантида откликается сердце.

Вы помните Атлантиду. Именно вы, а не все человечество в целом.

Человечество тоже помнит – в мифах, легендах и иных артефактах, разбросанных по планете, но объединенных своими корнями – Атлантидой.

Вы помните ее в самых разных деталях.

Ваша память, как тончайший проводок – чувствительный, невесомый, невидимый, – присоединена к той мистической нити, что тянется из времени до Потопа, до Катастрофы, до новой Истории. Из времени, которое зовется Эрой Льва, – из Золотого века Атлантиды.

Вы помните ее сердцем.

Те, кто задумывается о смысле своего прихода на Землю, под это солнце. Те, кто ищет себя и прислушивается к голосу Бога, к ритмам Вселенной и зову души, – вы ее помните.

Для кого законы Единого Бога непреложны и неотделимы от законов собственной совести, кто не жалеет времени и сил на раскрытие своих талантов и для кого таланты других – торжество и радость. Кто видит странные сны с полетами в небе, морем и дельфинами, кто знает, что такое одиночество и узнаёт «своих» по глазам.

Вы помните Атлантиду…

Осень Атлаитиды

Воздушная гавань столицы была полна народа. Такое стечение публики в Атлантиде случалось нечасто. Пожалуй, лишь ипподром в дни государственных праздников да религиозные торжества на полях Элизиума собирали столько же. Или почти столько же. Несмотря на изрядную удаленность аэрогавани от столицы и на первые порывы холодного осеннего ветра, здесь собрались представители всех классов: от горожан-ремесленников, топтавшихся в задних рядах, и студентов Университета, нахально прорвавшихся чуть ли не к самой посадочной полосе, где плотными рядами, плечом к плечу, стояли воины оцепления, до аристократии, с удобством расположившейся на комфортных трибунах холма Приветствий.

Солдаты императорских войск, жестко следившие за порядком, с изумлением взирали на это небывалое смешение толпы. Между рядами оживленных ремесленников и сдержанных чиновников бойко сновала галдящая молодежь – студенческая братия, легко различимая по одеждам схожих цветов и покроя. То тут, то там мелькали туники (весьма вольных фасонов!) художников и музыкантов, бесцеремонно расталкивающих всех, включая представителей чопорной знати, непонятно каким образом попавших в эту суматоху и давку («Вернее всего, не достали пропуска на холм Приветствий!», «Ха-ха! Что ж вы так, господа? Начальник оцепления оказался неподкупен?», «О, Единый! Вот смех!») и с молчаливым достоинством переносивших насмешки.

На некотором удалении от людей смешались пестрой «толпой» и оставленные хозяевами воздушные экипажи – огромные виманы, изукрашенные пернатыми змеями и ящерами, многоцветные валликсы различных ведомств, небольшие латуфы студентов, ходкие и юркие при оживленном городском движении, а также потерявшие всякий вид повозки Братства Вольных искусств, вызывавшего глухое раздражение и вечную подозрительность властей.

Интерес к происходящему был таков, что аристократия старалась не обращать внимания на неприличное в иной день соседство своих роскошных виман с обшарпанными студенческими латуфами. А в толпе поговаривали, что кто-то де видел белоснежные валликсы высшего духовенства и даже одну-две синие виманы самых знатных фамилий Атлантиды, снизошедших до участия в общенародном событии.

Как бы то ни было, улицы столицы с домами, увитыми плющом, и окружной проспект с храмами в убранстве цветов и роскошных плодов осени, ипподром и залитые мягким осенним солнцем площади – все опустело, и лишь ветер трепал знамена и разноцветные ленты, вывешенные по императорскому указу в ознаменование необычности происходящего.

Атлантида ждала прибытия особого рейса (рейса-миссии!) из Тууле – города, лежащего в далеких северных землях, в Гиперборее.

Простой народ был горд своим правительством – столь гуманным и столь отзывчивым к находящимся в беде братьям-гипербореям; правительством, направившим своевременную помощь в опасные северные земли!

Неглупые студенты Университета догадывались, что не обошлось без прямой государственной заинтересованности Атлантиды. Не знали только – в чем именно.

Высшей знати было известно, что Особый императорский корпус последние месяцы занимался – по высочайшему секретному указу, а это неспроста! – эвакуацией детей из гибнущих городов Гипербореи. И знали даже имена офицеров корпуса, коим была поручена миссия. И сами эти имена о многом могли сказать посвященным!

И лишь немногим (жрецам, разумеется!) было известно: Атлантида нуждалась в этих детях-сиротах – сенситивах, телепатах, сновидящих – и не могла упустить шанса заполучить их. А народ узнает лишь то, что ему позволено будет узнать: «Спасены дети-сироты!» – как кричали императорские глашатаи на центральных улицах и площадях, щедро выдувая торжественные звуки из огромных, в рост человека, медных труб. И как транслировали все кристаллофоны, установленные в богатых домах.

Сотни медных труб в сопровождении гигантских барабанов взревели, лишь только показался на горизонте летящий над самым морем, под пепельно-серыми облаками, сигарообразный силуэт корабля Особого корпуса. Он приближался стремительно и бесшумно, ровной стрелой вычерчивая в небе непогрешимо ровную траекторию. И в этот момент никому не пришло бы в голову, что в течение нескольких месяцев этот корабль и его экипаж подвергались невероятной опасности, собирая по гибнущим островам уходящей под воду Гипербореи свой бесценный груз. Кому было и поручить эту миссию, как не солдатам Особого корпуса, обученным действовать дисциплинированно и бесстрашно в условиях и землетрясения, и наводнения, и цунами, и прочая и прочая!

Корабль приземлился. Стихли последние звуки труб и барабанной дроби. Тысячи глаз впились жадным взором в махину огромного межконтинентального аппарата – даже издали было видно, как немилосердно жестоко исцарапаны, избиты его борта, что почти до основания обломан носовой таран и непроницаемо-плотно задраены иллюминаторы. А когда открывался главный люк, неровно выпуская трап пронзительный скрежет донесся до самых последних рядов встречающих.

В напряженной тишине толпа ждала и готовилась рукоплескать и своим героям-воинам, и спасенным гиперборейским детям. Народ предвкушал удовольствие лицезреть их триумфальное шествие прямо через людские волны. Приготовлены были и цветочные гирлянды, и душистые лепестки роз, и золотистые зерна маиса, чтобы бросить все это под ноги героям, но…

Воины не вывели, а вынесли недвижных детей по одному на руках («Ранены? Больны?» – ужаснулись в толпе) и, пройдя несколько шагов по высокому трапу-помосту, подчиняясь не известным толпе приказам, определили спасенных в невесть откуда взявшиеся бирюзовые валликсы Храма Жизни. Вся процедура переноса детей заняла не более четверти часа, так что в толпе даже не сообразили бросить свои подношения хотя бы под днища жреческих валликс.

Солдаты действовали слаженно и четко – шаг в шаг, ребенок за ребенком перемещались из военного корабля в выстроившиеся цепью и быстро подъезжавшие к трапу валликсы жрецов. Лишь один солдат оплошал: вынося на руках девочку-подростка, он споткнулся об искореженный борт выходного люка, девочка выскользнула из его рук и могла бы разбиться, упав с высоты трапа на камень посадочной полосы, если бы, по счастью, рядом, прямо под трапом, не оказался офицер корпуса. Он не сделал лишних движений, лишь мгновенно протянул руки и – просто принял ее из воздуха, будто подхватил сорвавшееся с ветки яблоко. Только скрипнули, едва слышно, кожаные ремни униформы и чуть дрогнул плюмаж парадного шлема. Он сам бережно отнес девочку к бирюзовой валликсе и передал жрецам.

* * *

Обо всем, что происходило в тот день, Таллури узнала несколько лет спустя. Сама она тоже кое-что помнила пусть и немного, зато удивительно ярко, если только так можно выразиться о звуках и запахах, так как видела она крайне мало.

Нет, они не были ни больны, ни ранены – они все спали, те, кого успели спасти в грохоте, неразберихе и панике уходящей под воду Тууле, сметаемой ужасным землетрясением. Они спали, как спали в те дни многие гиперборейские дети, не час, не два, не десять – уже много дней, погруженные в Зимний Сон еще в середине осени.

Гиперборейская осень холодна и темна, а идущая ей вослед зима мрачна и беспроглядна, и зимние ветра бьют и бьют в окна жилищ, в каменные стены храмов и башни сторожевых постов, в скалы и прибрежные укрепления. И ломится снег в щели, и, кажется, нет ни конца ни края Великой Зиме! Но дети спят в своих ложах, устроенных специально для долгого Зимнего Сна, когда тела бездвижны, почти бесчувственны, инертны, но сознание крепко и бодро, а разум доступен для обучения и общения.

Их не рискнули «будить», когда спасали: насильственно прерванный Зимний Сон грозит серьезной амнезией. Но погибни их тела, души, живущие легко и свободно в иной реальности, в той реальности бы и остались. А хуже ли, лучше ли им там было – почем знать?

Родители Таллури, не прерывавшие медитативного общения со своими детьми, уже попрощались с ней, ее сестрой и двумя их братьями. Это было печально, бесконечно печально, но не трагично. Прощаться с родителями было совсем не страшно: что они, малолетки, понимали в смерти? Тем более что родители, правда, не вдаваясь в объяснения, обещали детям скорую встречу. Так уходили в те годы многие семейства Гипербореи – прощаясь в Зимнем Сне, чтобы не ранить нежные детские души реалиями распадающегося, гибнущего на глазах Северного мира.

Но этой осенью, должной стать, видимо, последней земной осенью Таллури, все решилось иначе – вмешалась Атлантида. Могущественная Атлантида предложила – и кто дерзнул бы отказать?! – взять детей на воспитание, спасая их земную жизнь и обещая во всем о них позаботиться.

…Сон был зыбок. Рассыпающиеся картины холодной темной Тууле исчезали в вязком прошлом, где растворялись и последние связанные с Гипербореей ощущения и воспоминания: сухой свежий воздух, запах снега, древних трав и меда, грохот скального прибоя и суетливые крики чаек, отзвуки родных голосов. Но уже наплывало новое и неведомое.

Сначала – сквозь пелену чуткого сна – грохот, тревожные крики чужих людей на незнакомом гортанном языке, горячий запах железа и, пыльно-горький, пластика, затем – сухой механический шелест и скрежет, переходящий во все нарастающий гул и вой. И преждевременное, а оттого и досадное, неприятное осознавание собственного тела – непослушного и отяжелевшего.

Таллури внутренне сжалась, «спряталась», «нырнула» обратно – в спасительный сон: «Не хочу этого! Не хочу! Телу – спать, сознанию – в покой и мир созерцания!»

Она проспала бы так до самого Храма Жизни, но рука Судьбы прикрыла глаза солдата, что нес ее в бирюзовую валликсу жрецов, тот не заметил исковерканного порога и, споткнувшись, уронил ее. Эта встряска, толчок, секундный полет куда-то вниз («Ах, как свободно!») да еще запахи – невероятные, влажные запахи морских ветров Атлантиды, ударившие нет, не в нос, в самое сердце, – и Таллури очнулась от Зимнего Сна. Открыла глаза. И встретила взгляд подхватившего ее офицера. Ей почудилось – море, пойманное в ловушку черных ресниц. Плеснуло в этом взгляде изумление, и Таллури воспользовалась этим изумлением, не давая «закрыться» его сознанию, вызвала на разговор:

«Ясный день, господин!»

«Ты не спишь?»

«Кажется, нет!»

«Здравствуй, детка!»

«Здравствуй, ты кто?» Он не ответил, но почему-то и не ушел от «разговора», хотя мог одернуть: не очень-то прилично лезть без спроса в сознание незнакомого, тем более – старшего. Но она его не боялась. И улыбнулась. Он мог прервать ее, но не прервал. Улыбнулся в ответ – в морской бездне взгляда мелькнули искры.

Больше Таллури ничего не запомнила. Разве что чувство полнейшей безопасности и надежности в его руках. А еще – тихий скрип амуниции, абрис военного шлема на фоне непривычно яркого голубого неба и запах – кожаных ремней, конечно, но и еще, другой, кажется, от его рук – изысканный и терпкий.

«Я запомню тебя, господин, ты спас меня!» – пообещала она.

«И я тебя, маленький зверек, ты забавная».

Никто не заметил их «беседы». Да и длилась она секунды.

* * *

А дальше в Храме Жизни долгие месяцы шла программа пробуждения, реабилитации и адаптации их маленького спасенного сообщества к новым реалиям – жизни в Атлантиде.

Жрецы Храма Жизни, что врачевали их, помогая выйти из Зимнего Сна и привыкнуть к новым обстоятельствам, называли своих подопечных «наши северяне», по именам не обращались. Они были, мягко говоря, довольно сдержанны по отношению к детям, враз лишившимся всего самого дорогого, но все же терпеливы и сердечны, можно сказать – несвойственно сердечны для лекарского сословия, сосредоточенного в обыденной своей деятельности исключительно на терапии сознания и тела.

Прогулки по аллеям храмового парка, купания в соленом бассейне, массаж с пахучими маслами и разогретые камни на спину вдоль позвоночника – нельзя сказать, что лечение было неприятным. А еще – в изобилии фруктов, душистого белого хлеба, маисовых лепешек и сыра!

Через несколько месяцев к жрецам в бирюзовых хитонах присоединились их собратья в синих одеяниях – жрецы-педагоги.

Последние были ласковее и знали детей из группы «Тууле» поименно. Правда, на атлантическом наречии имена северян зазвучали немного искаженно. Им слышалось – слишком кратко, звонко, отрывисто-четко. Так она стала Таллури, хотя в Гиперборее имя звучало «Таэллуурия». Она легко согласилась с новым именем.

Воспитатели оставались неизбывно спокойными и доброжелательными, хотя дети-северяне часто капризничали, малыши много плакали, а некоторые подростки отказывались говорить на новом языке, упорно держась между собой телепатического общения, не требующего вообще никакого языка.

Но через год самые упрямые из упрямых были побеждены лаской и терпением жрецов-педагогов и, гуляя по храмовому комплексу и играя в его садах, выкрикивали игровые команды уже на языке атлантов. Они привыкли и полюбили и этот новый язык, и эти новые игры, и эту почти всегда солнечную («Солнце! Так часто!») погоду, и ласковый шум океана («Он кажется теплым, как у нас в Тууле в нагретых купальнях!»), и великолепие вкусных плодов этой щедрой земли.

Позади были ужасы гибнущей родины. Прошло больше года новой жизни, и целый год – без Зимнего Сна. Что ждало впереди? Этим вопросом задавались лишь самые взрослые из них, такие, как старшая сестра Таллури, всегда серьезная и очень ироничная Дэнола. В Тууле ее звали Даэноллаи. Длинновато, право, хоть и певуче, что и говорить. Сестра, в отличие от Таллури, была недовольна своим новым именем. Она вообще многим была недовольна. Может, оттого, что многое помнила? Дэнола часто была печальна и немного раздражена и тогда говорила о непонятном:

«Учеба? Университет? И что дальше? Кому мы здесь нужны?.. – она вздыхала, вглядываясь вдаль, в аквамариновый блеск океана. Потом вдруг оживлялась и, сжимая ладонь Таллури, спрашивала совсем другим, непечальным голосом: – А вдруг мы захотели бы замуж?»

«Замуж?..» – растерянно переспрашивала младшая сестра.

«Ну, да! Что ж тут странного? Впрочем, ты еще маленькая, многого не понимаешь!» – Дэнола с досадой (неужели ее не понимают?) морщилась.

Таллури не понимала. Она взглядывала на Дэнолу исподлобья и сбегала от нее, от ее скучной серьезности, в храмовый сад.

Это был прекраснейший сад, каких она не видывала до сих пор. В его таинственной, густо – зеленой глубине прятались два родника, струящиеся меж влажных блестящих валунов, – холодный (ледяной, до стука зубов!) и горячий, не остывающий никогда, даже в самые ненастные дни. Им нельзя было трогать эту воду, жрецы специально предупреждали! Но Таллури все-таки сунула украдкой палец и в один, и в другой источник. Ну, обожглась немного, подумаешь!

Пусть храмовый комплекс обнесен огромной и ужасно толстой каменной стеной, за которую их выпускают только на ближайший луг за травами и цветами под наблюдением немногословных послушников; пусть сад не настолько велик, чтобы в нем можно было спрятаться; пусть новые уроки (язык, общественные правила, обязательные навыки) занимают все больше времени, зато таких роскошных цветов, таких длинных лиан, таких величественных деревьев в Тууле не было!

И она первая из всех обратила внимание, как много значат в Атлантиде цветы! Например, если надоели уроки, то можно просто подойти к жрецу в бирюзовом, вежливо тронуть его за край ризы и сказать: «Мне так хочется полюбоваться на цветы в этот час дня!» И он отпустит, непременно отпустит!

Но она-то сама уходила в сад вовсе не из-за уроков, а в самом деле из-за цветов! Жрецы не напрасно ей верили. Ведь именно Таллури нашла в самом дальнем углу сада, укромном и тенистом, чудесное и странное растение: единственный, несгибаемо тугой стебель был ровен, как стрела, а жесткие продолговатые листья, повернутые к небу, как ладони в молитве, небывало темны, чуть ли не черны. Таллури привела жреца, и тот ахнул:

«Торнахо! Дитя мое, ты нашла торнахо!»

«Как он цветет?»

«Необыкновенно: раз в год, в полнолуние – и то если случится гроза! Только так! Почему, никто не знает. У него всегда один великолепный багряный бутон, светящийся изнутри, а запах утонченный и терпкий, – жрец подумал и сообщил уже другим, деловитым тоном: – Ароматическое масло из семян торнахо стоит безумных денег!»

«Я хочу знать, как он пахнет, и буду ждать цветения!»

«Не жди: его родина в горах, и маловероятно, что он зацветет здесь. Странно, что он вообще здесь вырос! Но листья торнахо, если их вот так, посильней, растереть в ладони, пахнут точно так же, как цветок».

Таллури растерла жесткий лист между пальцами – прекрасный и терпкий (почему-то удивительно знакомый!) аромат поплыл, слегка кружа голову. Жаль, что она не увидит багряного цветка!

Но это она нашла торнахо, и поэтому ей было разрешено бродить по саду сколько душе угодно. Это утешало и вливало жизненные силы в ее душу, измученную месяцами тоски по родным, по прежней жизни. А может быть, по безвозвратно уходящему детству… «Неужели? Так рано?» Но она осознала это! А значит, детство действительно уходит.

* * *

И будто в подтверждение этому заключению пришли новые жрецы, в белых одеждах, серьезные, молчаливые строгие. Они появлялись в Храме Жизни по одному: день за днем – жрец за жрецом, в белоснежных хитонах, они брали за руку каждый по одному ребенку из группы «Тууле» и куда-то уводили. Говорили – для какой-то последней, особой (вродепроверки), беседы.

Самые младшие опять было принялись плакать, но эти, в белом, не были расположены утешать и подтирать носы. И все попритихли.

Таллури «ее» жрец нашел (конечноже!) в саду. Высунув язык, она в упоении разглядывала громадного рогатого жука величиной с ладонь. Она слегка подпихивала его под брюшко, чтобы позлить, и тут же подсовывала ему травинки и веточки, одну толще другой, чтобы жук их перекусывал. Эксперимент был в самом разгаре: с какой по толщине веточкой жук-таки не справится?

Сначала Таллури услышала спокойный, размеренный, будто вовсе без любопытства голос:

– Справляется?

– Ага! – она облизнула верхнюю губу. – Он умнеет на глазах, приладился перекусывать самые жесткие ветки и всё быстрее!

Тут только она обернулась на голос и – обнаружила прямо перед собой серые, цвета непогожего осеннего неба, немного усталые глаза незнакомца. Он был худощав и не по – здешнему смугл (слишком смугл даже для атланта), что особенно подчеркивал белый хитон. Короткий ежик выгоревших (или поседевших?) волос не давал определить возраст. Чуть старше ее отца или чуть младше? Выглядел человек очень строго.

– Ты кто? – от испуга хрипло выдохнула она.

С серых глаз вмиг слетела усталая дымка, и жрец искренне рассмеялся:

– А ты сама-то кто?

– Я – Таллури. Из Тууле.

– Вот ты – то мне и нужна. А…

Он хотел еще что-то добавить, но она настырно переспросила:

– Кто ты?

– Об этой твоей черте, задавать нетерпеливые вопросы, мне говорили. Я – Энгиус. Меня прислали для беседы.

– Кто прислал?

– Великий наставник, Древний Ящер.

– Почему его так зовут – Древний Ящер?

– Потому что он – Древний Ящер, – прозвучало туманно. – Поднимемся – ка на самый верх, – он показал рукой на башню Храма.

Детям было разрешено подниматься туда лишь в ночь новолуния, да и то не каждый раз и не всем. Поэтому она не стала упрямиться и с готовностью вложила свою ладошку в его протянутую руку, не отрывая взгляда от вожделенной башни. Рука взрослого оказалась сухой и теплой. Это было приятно. И дополнительно приятно было то, что этот человек вызывал доверие, быть может, потому, что чем-то неуловимо напоминал ей отца.

Сухие губы жреца тронула улыбка:

– Я знал, что башня мне пригодится. А что же жук?