Помоги проекту - поделись книгой:
Жук, крадучись, уползал. Таллури дернула плечом, провожая его равнодушным взглядом, и нетерпеливо потянула жреца в сторону башни.
Крутая лестница внутри башни поднималась – вилась все выше, слепил глаза белый камень стен. В квадратные оконца вместе с солнечными бликами прорвался и свисал внутрь усыпанный мелкими розово-лиловыми цветками вьюн, и дрожали под касанием солнечных лучей серебристые нити-паутинки. Чуть щербатые ступени, осыпающиеся по кромке мелкими, в песок, камешками, деревянный, отполированный тысячами касаний, поручень – чем выше, тем больше солнечного света и меньше вьюна: так высоко он добраться не мог.
За все время подъема Энгиус не произнес ни слова. Таллури шла за ним, влекомая его сильной рукой, и ей страшно хотелось расспросить – почему он здесь и зачем они идут наверх, и еще о чем-нибудь. Лишь бы только говорить с ним. Но потом смотрела на его бритый затылок, на свисающий с пояса свиток, продетый в глиняное кольцо-крепеж, на браслет из сияющего металла (она уже видела такие и знала – это орихалк), охватывающий руку чуть выше локтя, и не решалась заговорить. Несколько раз было начинала:
– Э-э… а можно я… Простите, но мне… – но обрывала саму себя на полуслове. Энгиус ни разу не обернулся.
Ждала, что, поднявшись на самый верх, он скажет, по крайней мере, что-нибудь типа: «Вот мы и пришли» или еще что-то. Но вот они ступили на последнюю, главную, площадку башни, ровно усыпанную белой мраморной крошкой. Выше – только небо. Но жрец молчал, только выпустил ее ладонь из своей. А вслед за тем будто бы вообще потерял к ней интерес – отошел к краю, сел на пол, скрестив ноги, и погрузился в глубокое размышление. Таллури оказалась предоставлена самой себе.
На круглой площадке, обнесенной по краю зубчатой стенкой-парапетом, не было ничего. Лишь один предмет в самом центре – окованная медью большущая подзорная труба на массивном, в виде звериных лап, треножнике.
Таллури была здесь всего один раз. Но ей не позволили подойти даже к краю, полюбоваться окрестными видами, не то что к этому прекрасному прибору! Можно ли подойти к трубе сейчас? Ей ничего об этом не было сказано. Спросить у жреца? Она вздохнула и оглянулась на Энгиуса. Тот сидел не шелохнувшись, низко-низко опустив голову, в полудреме ли, в медитации, в размышлениях?
Она пришла в замешательство. Правда, ненадолго. Жрец не выказывал ни малейших признаков того, что намерен уделить ей время. А пребывать в бездействии было не в ее характере, тем более что на площадке было чем заняться. И в течение пары ближайших часов Таллури переделала уйму интереснейших дел.
Сама площадка была небольшой, и для начала Таллури ее вымерила – десять с половиной шагов в диаметре. Парапет был высоковат – ей по грудь. Она обошла всю площадку по окружности (почти тридцать три шага), внимательно вглядываясь во все стороны. Высота башни казалась невероятной, настолько обширные виды окрестностей открывались отсюда: леса – в одну сторону, горы – в другую, на значительном удалении от Храма – какой-то город. А главное – океан! Им она и завершила круговой обзор и устроилась именно на этой стороне – чтобы лучше видеть его лазурную ширь.
Таллури смотрела на бесконечное шествие волн, опираясь грудью на разогретый шершавый парапет, вытянув вперед обе руки и ухватившись за его противоположный край, – не слишком широкая стенка. Затем ей пришло в голову, что раз она достает руками до другого края, то можно хорошенько уцепиться, подтянуться и вскарабкаться на сам парапет. Так она и сделала.
Вид сделался еще обширнее, и летящая радость охватила ее душу. Таллури, усевшись, даже свесила ноги наружу, за край парапета, над бездной. А потом и этого ей показалось недостаточно, и она встала в полный рост и раскинула руки, как птица крылья, навстречу ветру – так весело и легко было стоять-парить между синим океаном и синим небом. Чувство воздушной легкости захватывало все больше, так, что Таллури, кажется, могла бы и улететь! Вон туда, вверх, все выше и выше – к облакам! Но тут вдруг, совсем некстати, появилось чувство неудобства и… чего-то такого… что, мол, она не должна так поступать… идущее вроде бы оттуда, где сидел жрец. На всякий случай, пусть и без всякой охоты, она подчинилась этому «неудобному» ощущению и спрыгнула обратно на площадку.
Еще долго стояла, вглядываясь в самый горизонт… Мысли текли от воспоминаний о холодном море Гипербореи, ее могучих кораблях, рассекающих, наверное, и в эту самую минуту ледяные северные волны, до вопроса, а есть ли, вообще-то, морские корабли у атлантов или они давно предпочли морским судам воздушные? И тут же, словно ее мысли были услышаны, на горизонте появился самый обычный парусник. Да, это она ясно видела – корабль с парусом. Ей очень захотелось разглядеть его – Таллури оглянулась на подзорную трубу. Тут бы она остановилась, лишь схваченная за руку! Труба была мгновенно повернута (это оказалось несложно) в сторону корабля, но взгляд в окуляр ничего не дал, все было в мутной пелене. Она делает что-то не так или прибор сломан? Нет, вряд ли: жрецы – атланты не станут держать сломанную вещь.
На изучение подзорной трубы ушло довольно много времени и кропотливых усилий, но все же Таллури нашла, как управлять ею, и, повернув медные кольца в основании, получила необходимую резкость. Кораблик наплыл-надвинулся, представ взору во всех подробностях. И пусть Таллури не увидала ничего примечательного («А-а, обычные рыбаки с сетями!»), она осталась довольна: наблюдение в подзорную трубу оказалось чудесным занятием. К тому же прибор можно было вращать вокруг оси треножника и направлять куда угодно!
Дальше стало еще интереснее. Пару раз над головой пролетели удивительные машины. Одна – совершенно гладкая, вытянутая, как кукурузный початок, неспешная, с нанесенным по борту ярким орнаментом и незнакомыми Таллури буквами (их учили пока только устной речи). «Кукуруза» прогудела высоко над головой, грузно перемещаясь вдоль береговой линии. Вторая появилась со стороны океана и больше напоминала огромную гладкую чечевицу без каких бы то ни было не то что украшений, а вообще опознавательных знаков, зато – со смешными «усиками» то там, то сям на корпусе.
С «кукурузой» Таллури оплошала – не сообразила навести на нее подзорную трубу. Зато, лишь только появилась, странно вынырнув из-под воды, «чечевица» (стремительно, словно пущенная из пращи, но при этом беззвучно!), Таллури тут же принялась ее разглядывать в окуляр. Недаром она караулила, как следует настроив боковое (очень полезное!) зрение.
Но тут эта вторая машина напугала ее: лишь только Таллури навела трубу ей вслед, успев единственно рассмотреть матовое металлическое, усеянное «усиками», покрытие корпуса, «чечевица» вдруг вернулась (мгновенно и чудо как бесшумно!) и нависла над башней, угрожающе наставив на девочку свои «усики». Инстинктивно Таллури сделала то, что делали они все в Гиперборее, встретив дикое непредсказуемое животное: отвела взгляд, опустила руки, раскрыв навстречу машине ладони, опустила и голову, спрятав мысли и эмоции, – «исчезла». И через мгновение, также бесшумно, «чечевица» скрылась за горизонтом.
Страх быстро рассеялся, и еще одна вдохновенная идея пришла ей в голову: вот бы дождаться ночи и посмотреть в трубу на звезды! Солнце уже клонилось к закату, только бы жрец не увел ее! Энгиус не шевелился, это обнадеживало.
Тем временем поднялся ветер. Таллури немного поизучала запахи. Они долетали отовсюду. Она закрывала глаза и, поднимая лицо вверх, поворачивалась то в одну, то в другую сторону – запахи моря, древесных смол, разогретого камня и трав смешались, но не перепутались, и различимо наплывали, «оттеняя» и «украшая» друг друга.
Ночь упала внезапно. Таллури так до сих пор и не привыкла к этому: в Тууле вечера были длинными, день медленно перетекал в ночь, и не такую угольно черную, а будто разбавленную молоком. Настоящей ночью считалась только Зимняя Ночь. Она приводила с собой и Зимний Сон.
Первые же звезды были пойманы в окуляр. Они не увеличились уж очень сильно, но приблизились, засияли ярче, сочнее, будто заиграли всеми гранями драгоценные камни. В Тууле таких камней было много. «Вулканы, – говорил ее отец, – выбрасывают из недр земли древние породы». Вулканов в Гиперборее тоже было много. И вулканов, и дорогих камней… Однажды отец привел всю семью на Главную Пристань, и она увидела высокий ритуал – в далекие Дель– фы отправляли дары Гипербореи. Огромный, немыслимых размеров поднос со сверкающей россыпью драгоценностей, в числе множества других великолепных даров, несли на плечах восемь силачей. Несли по всему городу – чтобы все граждане могли увидеть и оценить это щедрое приношение и насладиться своей причастностью к ритуалу: дар, по традиции, посылался от имени всех и каждого в Тууле. Радостно переливались на солнце изумруды, алмазы, рубины, сыпались во все стороны многоцветные искры…
Кажется, Таллури в конце концов задремала, невесть каким образом усевшись бок о бок со жрецом и даже («О, Единый! Как непочтительно!») умудрившись устроиться головой на его коленях. Она отпрянула от него за какое-то мгновение до того, как жрец сухо произнес:
– Спускаемся.
Она устала и лишь вяло переставляла ноги со ступени на ступень. Стало немного грустно и невыразимо жаль расстаться с Энгиусом прямо сейчас: ведь его присутствие наполнило ее жизнь чем-то необыкновенным!
В непроглядной темноте пришлось перейти на интуитивное зрение, так как ровным счетом ничего не было видно. Но интуитивное зрение отбирало много сил, а она не ела и не пила целый день, и потому, как только ее ноги коснулись травы у подножия башни, они тут же подкосились – Энгиус едва успел передать ее жрецам Храма Жизни.
Много лет спустя, пользуясь редкой для Энгиуса минутой расположения, она спросила:
– Что ты подумал тогда обо мне?
– На башне?
– Да. Я хотела, но не имела права прочесть твои мысли.
Он усмехнулся:
– Глупое создание. Ты бы и не смогла! Заработала бы сильную головную боль, а если бы настаивала – болевой шок но не смогла бы. Впрочем, хоть ты была тогда и не обучена этим правилам, но интуитивно почтительна. Это понравилось мне. В Атлантиде встречаются наглецы, которые так и норовят залезть в твои мысли. А это запрещено. «Лекарство» от наглости я выдаю сразу. Надеюсь, до смерти никого не «залечил». А на башне…
Он задумался – Таллури истолковала это по-своему:
– Много лет прошло, учитель.
– Я не забыл. Это важно, так как мои наблюдения и выводы должны были лечь в основу решения об опеке. Правда, мне решать ничего не пришлось – всё устроила Судьба.
– Ты не поговорил тогда со мной, как я ожидала.
– Я так решил, когда увидел тебя с жуком. По правилам, я должен был провести с тобой весь день, чтобы определиться с твоей будущностью. Разговоры были неизбежны, но в твоем случае правильнее было молчать. А где промолчишь так долго? Только на башне. Я оставил тебя наедине с самой собой – и тогда ты раскрылась. Я читал перед нашей встречей твою космограмму: Солнце – в Козероге и алькокоден – Солнце, анарета – Плутон, асцендент – в Весах. При этом – активнейшая стихия воды и сильный Марс. Остальное пустяки. Правда, кресты… – он запнулся, и Таллури замерла, но Энгиус, не закончив, продолжил: – Солнце не дало тебе скучать, а Марс – бездействовать, «вода» оживила всё интуицией, а Плутон «обеспечил» самодостаточность в уединении. Ты была самостоятельна, иногда вела себя неожиданно, меняя решения, но всегда интересно. Один только раз я счел необходимым вмешаться: мне показалось, ты еще не готова рассчитать все позиции внутренних сил для левитации, а стоять на самой кромке стены все же было небезопасно. Я «отозвал» тебя, а ты, молодец, уловила.
Энгиус надолго замолчал, потом спросил:
– Ты ведь уже тогда, возле башни Храма, нашла во мне приемного отца?
– Да, кажется, именно тогда.
– Я понял это в тоже мгновение, что и ты. И с этого самого мгновения стал несвободен. Несвободен оттого, что кому-то нужен. А мне нельзя было привязываться ни к кому.
– Ни к кому?..
– Ни к кому! Как нельзя было, чтобы кто-то привязался ко мне. В то время я чувствовал в себе призвание – «жрец Ухода»: уединение, аскетика, молитвы Единому Богу среди сияющих горных вершин, безмолвных и бесстрастных… – взгляд Энгиуса засверкал истовым огнем, как раскаленный металл. – Вот чего я жаждал. А вовсе не хлопотливой участи жреца-учителя, – взгляд его угас, словно остыл опущенный в холодную воду меч. – А ты появилась и встала у самого сердца – не впустить невозможно! Позже я понял, что это веление Судьбы. Велением Судьбы пренебречь можно, но – небезопасно. Значит, быть мне твоим учителем и опекуном. Это знал наш Великий наставник, Древний Ящер, когда не давал мне благословения на Уход. Он чувствовал или знал, что я не завершил свою земную миссию, не получил всей полноты земного опыта. И потому ждал…
Энгиус произнес еще несколько очень сложных для ее понимания фраз – что-то о долговременных эмоциональных отношениях и возможной (так он выразился) ценности человеческой любви. Завершил так:
– Древний Ящер редко объясняет. Он ждет, пока ты сам дорастешь до понимания. Сам – это важно! Чтобы принять решение со свободной волей. И я понял. А когда понял – принял…
Из Храма Жизни Таллури забрали одну из последних.
Опустели тенистые аллеи, обширный двор больше не звенел по утрам эхом детских голосов, и пугливые горлицы теперь мирно ворковали на подоконниках.
Ушла и Дэнола, сдержанно обняв младшую сестру на прощание:
– Знаю, мы встретимся.
– В следующей жизни? – Таллури едва не плакала. Ушли и два их родных брата, один на год старше, другой на год младше Таллури. Она загрустила: в Тууле принято было много общаться с братьями, и ей всегда было с ними очень интересно.
Стало совсем скучно. И когда однажды на рассвете наконец снова появился жрец в белом своем одеянии (а Таллури знала, что он в конце концов все равно придет, пусть он не сказал ни слова на прощание!), она сама подбежала к нему и, крепко схватив за руку, нетерпеливо спросила, не тратя время на приветствие:
– Мы ведь уходим отсюда?
– Да-а, – протянул ошеломленный ее напором Энгиус, но все же строго заметил: – Старших полагается приветствовать! – и продолжил вопросом: – Почему ты радуешься? Тебе было здесь плохо?
– Не было плохо. Но здесь, – она повела рукой и в сторону бирюзового храма, и в сторону белой башни, где осталась замечательная труба на треножнике, и парка, и даже неба, – здесь всё кончилось, – и еще добавила, так как ей показалось, что он не понял: – Я знаю, чувствую, что будет что-то еще – новое, важное. Значит, нельзя здесь долго быть. Ну, пойдем?
– Мне выпало вести тебя дальше. Не мне одному, будут еще учителя, – поторопился он добавить, словно ей было до этого дело.
– Ты будешь моим отцом?
– Нет. Вернее, не совсем. Но что-то вроде того. Я объясню тебе позже.
– Я буду слушаться тебя… э – э…
– Зови меня «учитель», – Энгиус вздохнул и, взяв ее за руку, повел к воротам.
И дальше – где, оказалось, стояла его повозка. Обычная деревянная повозка на четырех колесах с запряженной в нее… лошадью? Таллури на самом деле надеялась увидеть летающий экипаж. Она ведь еще никогда не летала. Ну, разве что когда их эвакуировали. Да разве же это в счет? Она проспала весь полет, да и не спи она, обстоятельства полета были так ужасны!
– Это что – лошадь?
– Что тебя удивляет, если ты знаешь, что это лошадь? Кстати, весьма неплохая. Ее зовут Ечи.
– Какая-то лысая.
– Лысая? Обычная лошадь.
– Да лысая же! И белая, как полярный волк. У нас вТууле…
– «У нас»! – прервал ее Энгиус строго, почти сурово. – Отныне говори: «Там, в Тууле» и «У нас, в Атлантиде». Поняла?
– Поняла. Если так нужно говорить.
– Нужно. Так кто в Тууле лысый и одновременно белый?
– Я хотела сказать, что лошади в Тууле… они лохматые. Шерсть такая густая! Я понимаю, это из-за холодов и снега. Аздесь, – она сделала усилие, – унас… Здесь тепло. Шерсть не нужна.
– Верно, дитя мое. Все верно. Едем, нам надо торопиться.
Лошадь бежала резво, но ровно. Энгиус правил, не оглядываясь ни на Таллури, ни на оставшиеся за их спинами бирюзовые строения Храма Жизни.
Но отъехать они успели совсем немного – за ближайшим же изгибом дороги, густо поросшей по обочине высоким кустарником, перед ними внезапно появился человек. Он выскочил прямо перед лошадью, резко вскинув вверх руки. Энгиус энергично натянул поводья, но не выказал ни малейших признаков испуга или удивления и даже приветствовал незнакомца по имени – Илг. С почтительным полупоклоном, явно немного волнуясь, Илг произнес:
– Хвала Единому, Энгиус! Я должен был и успел перехватить вас.
Он подошел к жрецу совсем близко, тот склонился, и дальнейшего разговора Таллури не слышала. Лишь донеслось несколько несвязных фраз, торопливых и беспокойных:
– …в оцеплении… главная трасса… дозоры… только проселками… ждут… правительство…
Энгиус слушал молча и, наконец, сделал знак, что сказано достаточно и он понял все. Незнакомец выжидающе смотрел на него.
– Так, – произнес Энгиус сдержанно, но решительно, – события требуют временно укрыться. Привычный ход жизни изменился. Думаю, для всех. Верно, Илг? – тот печально кивнул. – Что ж, быть по сему. Наше братство может принять… – он прикрыл глаза, что-то прикидывая, – человек десять – пятнадцать.
– Тебе что-нибудь нужно?
– Ты же знаешь, нет. К холодам, если я не появлюсь сам, принеси теплой одежды для меня и для этой девочки. Учти, к зиме она еще подрастет.
– Ты берешь с собой и ее?
– Выхода нет. Теперь ей придется делить со мной судьбу. Впрочем, теперь это и ее судьба.
Путь оказался долгим.
Полдня повозка, влекомая сильной лошадью, катилась по невероятно ровной дороге, покрытой отполированными, словно отутюженными, плитами огромного размера, сбитыми вместе так плотно, что песчинка не проскочит. Таллури долго лежала на животе, свесив голову вниз, и всматривалась в еле приметные швы, мелькающие с какой-то математической точностью. Ровная, как стрела, дорога прорезала зеленые долины и порыжевшие за лето холмы, не сворачивая, шла сквозь перелески, и тогда расступавшиеся коридором деревья слева и справа подчеркивали строжайшую линию пути. Пару раз они пересекали довольно широкие реки, и дорога не делая ни единого видимого изгиба, благосклонно давала перенести себя на другой берег стройному мосту с многоярусными опорами и величественно устремлялась дальше.
Океан оставался где-то слева, а справа, далеко-далеко, возвышались громады гор, скрывая в облаках свои вершины.
Таллури отметила, что по пути им не встретилось пока ни одной живой души, хоть и попадались порой, то ближе к дороге, то дальше, небольшие поселения. Даже издали они выглядели так, будто все жители ушли или попрятались по домам. Оттого даже в солнечный день увитые диким виноградом и окруженные пышными плодовыми садами жилища смотрелись сумрачно и диковато. Стояла страшная тишина.
Она спросила Энгиуса:
– Куда мы едем? В главный город?
– Эта дорога, – с неохотой разлепив губы, ответил жрец, – является Главной трассой и действительно ведет, как ты выразилась, в главный город. В столицу, которая называется так же, как и государство, – Атлантида. Но мы едем не туда.
«А куда?» – чуть не выпалила Таллури, но вовремя прикусила язык. За время пути она начинала привыкать к тому, что Энгиус, мягко говоря, не очень-то говорлив и сообщает лишь то, что ей необходимо знать. На вопросы отвечает редко и без всякого желания, а от нее требует таких точных формулировок, что, пока она подбирает слова, охота говорить напрочь пропадает.
Сейчас она почувствовала, что очередной ее вопрос станет явно лишним, и промолчала.
– Успеть бы… – с напряжением в голосе произнес Энгиус и опять надолго замолчал.
Таллури не понравился его тон. И дорога перестала нравиться. А когда прямо над их головами с тихим сипящим звуком пронеслись одна за другой три «чечевицы» (одна к одной, как та, неприятная, над Храмом Жизни), настроение Таллури упало окончательно. Жрец, упреждая ее очередной беспокойный вопрос, пробормотал, хмурясь на небо:
– Линзы императорского пограничного контроля. Значит, скоро начнут, – и стал подгонять коня небольшой плетью.
Тревога не отпускала до тех пор, пока жрец вдруг не повернул повозку на небольшую мощеную дорогу, значительно более узкую и проще устроенную. Стало тряско, но отчего-то спокойнее. Хотя издали, оттуда, где они только что были, стали доноситься глухие раскаты, похожие на гром, но слишком ритмичные, чтобы быть явлением природы.
Ехали молча. Мощеная дорога, с проросшей меж крепких, но неплотно сидящих булыжников, нежной травой, изгибалась то вправо, то влево и уводила все дальше от океана. Таллури уже давно не видела его влажного синего блеска в распадках холмов. Зато приблизилась – надвинулась одна из гор. Засверкала белоснежной, как хитон Энгиуса, макушкой. «Снег, – Таллури, как наяву, увидела перед собой блистающие ледники Гипербореи. – Снег…»
Странный ритмичный «гром» больше не был слышен. Лиственный лес сменился хвойным. Солнце уже стояло в зените, и обступившие живописно петлявшую каменистую дорогу сосны насыщали воздух смолистым ароматом. Все громче и громче раздавались голоса птиц.
Наконец они свернули на совсем невзрачный проселок, полузаброшенный, полузаросший. Как Энгиус не пропустил его, было непонятно. Видимо, по только ему известным приметам, так как обнаружить этот проселок с мощеной дороги было практически невозможно. Здесь повозка едва помещалась по ширине, и местами, видно, от редкой посещаемости, высокая трава была так густа, что колеса вязли в ней, как в воде.
И они «поплыли» по волнам душистых трав от приметы к примете, что знал лишь жрец. Приминаемая днищем повозки трава упруго выпрямлялась и будто кланялась им вслед, мгновенно пряча проселок от взора возможных недругов.
Поделиться книгой: