Осень Атлантиды

Таллури сняла сандалии и свесила босые ноги в эту сочную поросль, как в воду с лодки. Она почти окончательно успокоилась и, забывшись, «передала» Энгиусу:

«Тут хорошо. Мирно. И не надо бояться!»

Мгновенно смутилась, что не спросила разрешения обратиться мысленно, но он «ответил»:

«Здесь мы в безопасности: эту дорогу не знает никто. Она ведет к моему жилищу. Туда мы и добираемся».

Она любила общаться телепатически: на это уходило значительно меньше времени, и не надо было подбирать эти несчастные точные формулировки, которых требовал жрец. А можно было просто передать свои ощущения, даже смутные, неоформленные образы – и собеседник понимал. Жаль, что в Атлантиде не разрешено свободно телепатировать! Недолго и разучиться…

Гора была совсем близко. Можно сказать, они забрались в глухую лесную чащу, что упиралась в подножие горы и дальше «карабкалась» по ее склону круто вверх.

Дикое место. Отшельническое.

– Лошадь мы оставим здесь, повозку бросим тут же. Дальше пойдем пешком, – Энгиус распряг Ечи и забрал дорожную кладь.

– А он не сбежит?

– Сбежит. Куда захочет: он сам знает, что делать. Это очень умное животное. И отзывается на телепатический зов. Вот на ком ты можешь упражняться, чтобы не разучиться. Ты удивлена? На животных, в благих целях, у нас упражняться не запрещено.

– А на мне можно? – она почти обиделась. – Ты же прочел мои мысли! Разве я – животное?

Он добродушно рассмеялся:

– Я учу тебя. Мне – можно. Но без твоего ведома и разрешения – больше никому. Не беспокойся, не так-то это просто прочесть чьи-либо мысли. Но в диаде «учитель-ученик» именно учителю – просто необходимо. Хватит дуться, идем, мы еще не добрались до нужного места.

* * *

После нелегкого часового восхождения по крутому горному склону, где даже намека не было на тропу, на закате они достигли великолепного и таинственного места – хорошо утрамбованной площадки, чем-то похожей на смотровую площадку Храма. По одну ее сторону возвышалась каменистая и замшелая стена – неприступная гора почти отвесно уходила вверх, а огромные валуны будто подпирали ее там и сям. По другую – головокружительно обрывалось вниз тесное ущелье. Его каменистое дно едва просматривалось в сумрачной глубине меж огромных, троим не обхватить, стволов строгих древних лиственниц, возвышающих навстречу небу свои величественные кроны.

За полчаса до этого они шли по самому этому ущелью, где меж разлапистых исполинских папоротников журчал ручей, и Таллури задирала голову вверх, силясь разглядеть-угадать цель пути. Но кроны лиственниц скрывали от ее взора всё. Теперь она смотрела на кроны сверху.

Казалось, дальше идти некуда. Но жрец сказал, что есть еще более потайные тропы, ведущие все выше и выше, к самой вершине и леднику, где начинается перевал. Он сам пользуется им время от времени, хотя это очень опасно. За перевалом – спуск в один из ближайших фьордов океана, где по берегу особой тропой, известной только избранным, можно выйти к Городу. Город – так атланты часто именовали свою столицу: Атлантиду-столицу в Атлантиде-государстве. Хотя были и другие города.

Пойти на перевал для простого смертного (Энгиус мрачно взглянул на нее) означает верную гибель – так суров и коварен путь. Это испугало Таллури, как будто ей вот-вот предстояло туда отправиться. Ее испуг позабавил Энгиуса, это было видно по его глазам, но вслух он ничего не сказал, а пригласил ее войти в жилище.

«В жилище? Здесь же ничего нет! Ни доски, ни бревнышка». Но жрец подошел прямо к скале и… пропал. Она подошла вплотную и пригляделась – ну, конечно же, вот, за самым крупным валуном – неприметный зазор. Особая геометрия расстановки камней – и зазор не виден ни под каким углом!

Таллури последовала за жрецом. Внутри оказалась пещера. Большая, сухая, с высоким гулким сводом. Солнечные лучи пробивались в совершенно незаметные снаружи щели длинными и тонкими, как нити, пучками. Словно пронзали пещеру сверкающие кристаллические стрелы, вязли в ее вековом покое и тишине и нехотя растворялись, насыщая полумрак туманным, дымчато-белесым светом.

Таллури огляделась: пара деревянных плошек, масляный светильник, шкура на соломенной подстилке, очаг и множество свитков в каменных нишах – вот и все «убранство». Жилье аскета.

– Это твой дом? – спросила она, вбирая носом странные запахи странного жилища – пахло давно остывшим очагом, прошлогодними травами, древесной смолой и чем-то еще, неуловимо и влажно.

– Да.

– Ты здесь живешь?

В ответ Энгиус что-то невнятно пробормотал себе под нос про женскую логику.

– Больше тут никого нет? – вдруг насторожилась Таллури, повернув голову к глубине пещеры, где в самой темной ее части свод спускался низко-низко, а дальше, едва угадываясь, уходила вниз зияющая расщелина.

Энгиус, похоже, тоже озадачился:

– Ты кого-то слышишь?

– Там, в щели… что-то живое!

– Ах, это, – Энгиус махнул рукой, – там родник. Ты приняла его за живое существо – это замечательно! А я было подумал… – он с отвращением дернул плечом, – подумал, что эти твари и сюда добрались. Хоть это и маловероятно.

– Какие твари?

– Древние вымирающие животные. В основном – ящероподобные.

– Как тот, кого ты назвал Древним Ящ…

– Глупая девчонка! Ничего подобного! Сама не знаешь, о чем берешься рассуждать, – оборвал он ее. Но тут же смягчился: – Древний Ящер – звездный гость. Он наш наставник. А эти – примитивные земные рептилии, омерзительные, но очень опасные. Ты еще много услышишь о них, но пока не думай об этом. Здесь мы все же в безопасности. И от них, и от людей. Не знаю, что сейчас важнее?

* * *

Жить в пещере оказалось славно. Время причудливо меняло здесь свой ход. Оно будто замедлялось, щедро предлагая насладиться собой в солнечные погожие дни, а в ненастье и холод ускоряло течение, словно замерзало, сжималось и укорачивалось.

Славно здесь было. Пусть и очень трудно. Каждый день приносил много хлопот: заботы об очаге, поиск съедобных кореньев и ягод, сбор трав, ловля рыбы в горной реке, добираться до которой тоже было непросто. Но Таллури научилась всему этому. Похудела, вытянулась и повзрослела. Стала, к большому удовольствию Энгиуса, молчаливой.

Энгиус совершенно не допускал заботиться о себе. Объяснил строго:

– Я отвергаю любую заботу, чтобы обрести абсолютную независимость. Любой привязанности я предпочитаю свободу!

И о Таллури он, можно сказать, совсем не пекся. Ровным, не терпящим не то что возражений, а даже обсуждения, тоном сообщил в первый же день их «пещерной» жизни несколько основных требований: удаляться от пещеры только в светлое время и не дольше, чем на четверть суток; не уходить, не выполнив всех его поручений; о недомоганиях сообщать сразу же («Здесь не Храм Жизни – придется самим справляться!»). Вот, собственно, и всё. Сам он будет время от времени исчезать на несколько дней, о чем предупредит заранее, чтобы она подготовилась. Подготовилась так, чтобы не покидать пещеру все дни его отсутствия. Вода в жилище есть, и всегда свежая, а еды можно припасти. Еще можно и нужно сообщать обо всем, что покажется ей опасным или подозрительным, и спрашивать о непонятном.

– Есть непонятное – почему мы здесь? – тут же вставила Таллури, еще не выученная молчать.

Энгиус, тщательно подбирая слова, нехотя произнес:

– В Атлантиде предпринята попытка государственного переворота. Бунты и волнения во всех провинциях. Впрочем, это-то тебя мало касается, а вот, что относится к тебе прямо: мы, верные Богу Единому, укрыли всех, кто был эвакуирован из Гипербореи. На вас охотятся наши противники, сыны Велиара.

Это было не вполне понятно, а то, что «охотятся» – просто пугало. И Энгиус, увидев страх в ее глазах, принялся объяснять: сыны Бога Единого, ведущие Атлантиду по пути духовного роста к очищению души и просветлению, и сыны Велиара, сторонники технократии, устремленные только к удовлетворению материальных желаний, давно не находят (да и не могут найти!) общего языка. Противоречия и разногласия двух противоборствующих сторон, длящиеся веками, близятся (по мнению Энгиуса) к своей кульминации. Нынешнее столкновение – одно из самых ужасных и кровавых.

– Пострадало множество моих друзей и сподвижников, – с горечью произнес Энгиус. – Хотя сыны Бога Единого ныне одерживают верх, но группировки сынов Велиара, раздробленные и озлобленные, рыщут по всей стране в поисках тех, кто представляет для нас ценность. Я занимаюсь несколькими такими людьми, спрятанными в этих диких горах.

– Я представляю ценность? – с сомнением и надеждой она заглянула в глаза жреца, хотя давно поняла, что этот суровый на вид человек, к которому она так крепко привязалась, принял на себя очень хлопотную ответственность за нее и теперь не бросит. «Знаки судьбы», – непонятно объяснил он. Она этих знаков не видела и нетерпеливо переспросила: – Я правда представляю какую-то ценность?

В ответ жрец молча потрепал ее по макушке и улыбнулся.

* * *

Энгиус только что вернулся после нескольких дней отсутствия, усталый и измученный, и теперь рассеянно смотрел в огонь (или не в огонь, вглубь себя?).

– Осень… В Атлантиде – Осень, Таллури.

Энгиус произнес это неожиданно. Так, что она даже вздрогнула. Но произнес еще и так, что сразу было понятно – слово «Осень» подразумевается именно с большой буквы. Она вопросительно взглянула на него, но он смотрел мимо…

Вот и еще один ее год в Атлантиде скоро кончится. Позади тихая благодатная осень, зима с холодными дождями и обильным, но таким недолговечным здесь снегом (Энгиус в эту зиму давал Таллури совсем немного бодрящих трав, так как она уже почти привыкла к отсутствию Зимнего Сна). Позади весна с громким пением птиц и теплыми ветрами.

В самом разгаре лето, а Энгиус говорит: «Осень». Почему? Он странный, Энгиус. Но она уже привыкла к нему и его странностям. Вот и сейчас – знала, что спрашивать ни к чему: всё, что ей нужно, опекун скажет сам. Да нет, спрашивать не возбраняется! Порой ему даже нравятся вопросы Таллури, и тогда он вслух одобряет их, и это приятно. Но не на все вопросы Таллури получает ответ.

Вот и об «Осени» спрашивать бесполезно. Захочет, объяснит позже сам. Но Энгиус тут же оглянулся на Таллури, на ее молчание, в которое она «упрятала», как в шкатулку, свой незаданный вопрос, и заговорил:

– Объясню просто, ты поймешь. Любая цивилизация проходит путь развития, который можно сравнить с годом жизни природы. «Весна» – зарождение культуры, проблески научной мысли, начатки цивилизованности. Первые неуклюжие законы и религиозные предчувствия! Пробы и ошибки во всех областях, поиски и открытия, бурление сил и, отчасти, хаос. Хаос первобытности. Затем «Лето» – упрочение цивилизации, великие открытия и победоносные завоевания, стремительное развитие наук, становление культуры, государственности, упрочение законов и взлет религиозных откровений. «Лето» – великолепная пора. Но «Осень» значительнее: это, коротко говоря, получение окончательных плодов во всех областях. И вот «Зима»… Она принесет пусть и постепенное, века длящееся, но несомненное оцепенение и разрушение. Так вот, в Атлантиде – Осень.

Мы являемся свидетелями и высочайших достижений нашей цивилизации, ее процветания и могущества, и, на горе, ее трагических ошибок, которые выглядят как благодеяния, а приведут неминуемо, как уже зародившаяся в теле смертельная хворь, к разрушению. Имя этой хвори – безоглядное, бездуховное стремление к полному материальному благоденствию. С одной стороны, цивилизация наслаждается всеми благами духовных и материальных завоеваний, к которым она шла долгие века, смело и благосклонно взирая на все окружающие ее народы и государства. Но с другой – в ее глубинах появляются первые неполадки, первые признаки грозных болезней. Скажу так: на Атлантиду «надвинулось» полнейшее благоденствие. Благоденствие в ущерб духовности. А значит, не за горами кризис и, возможно, крах цивилизации.

Он долго объяснял. И еще из его объяснений Таллури поняла, что когда-то, давным-давно, когда Атлантида еще не имела ни летучих машин, ни подводного флота, ни своего сверхоружия и чудесных строительных орудий, она была мощна своими духовными достижениями. Но часть атлантов, стремящихся к дополнительным удобствам и комфорту, выбрала иной путь – технократический, с ориентацией только на материальные достижения. Для них эволюция означала личный комфорт любой ценой, право судить других и использовать рабский труд.

Произошло разделение на сынов Закона Единого, ратующих по-прежнему за эволюцию духа, и сынов Велиара, ярых сторонников технократического пути, но пуще того – силы, богатства, слепой самоуверенности и надмевания над себе подобными. Они начали использовать – бессистемно, бесконтрольно, жадно! – всё, включая силы природы и даже личный творческий потенциал, этот бесценный дар Небес, для удовлетворения собственных прихотей и порочных слабостей. Именно сынами Велиара вызваны к действию столь деструктивные силы, что ответные реакции природы теперь просто неуправляемы. И набирают мощь! В этом плане нашествие животных-мутантов – не самая большая проблема Атлантиды. Сыны Бога Единого пока сильны, очень сильны, но…

– Осень… Осень…

И хоть Энгиус все время отвергал ее заботу, Таллури подошла и подала ему чашу свежей воды. Он не просил – она сделала это просто так, по велению сердца. А он вдруг принял чашу, не глядя на Таллури и, возможно, даже не сознавая, что делает. Тогда она уселась у ног Энгиуса и устроилась щекой на его колене. Кто бы сейчас запретил ей это?

Как ни странно, это неожиданное движение привело его в чувство, его глаза ожили, и Энгиус произнес с загадочной улыбкой:

– Совсем забыл! У меня есть для тебя подарки.

Он пошарил в своем дорожном мешке и извлек на свет странный предмет – кристаллическую пирамидку нежно-лилового цвета. Основание пирамидки размером оказалось ровно с ее ладонь, и Таллури бережно угнездила ее в левой руке и поднесла к лучу света, падавшему в центр пещеры. Лиловый кристалл тут же озарился мягкими переливами, искрясь во все стороны розово-золотистыми лучиками.

Таллури залюбовалась подарком, наслаждаясь его красотой и гармонией, забыв даже поблагодарить. Рассматри– вая пирамидку, она обнаружила, что та не монолитна, а как бы состоит из нескольких пирамидок гораздо меньшего размера. Их многочисленные стороны и грани четко просматривались в прозрачном теле кристалла, разъять который ей, впрочем, с первого раза не удалось. Но Таллури решила, что есть какой-то секрет. И только собралась спросить об этом жреца, как услышала его голос:

– Тебе нравится?

– О! Очень-очень! Ой, прости, спасибо тебе!

– Не мне. Человеку, которого я навещал, моему другу. Он один из тех, кто временно укрылся в этих горах. Отвечаю на не заданный тобою вопрос: это детская игрушка. Из весьма древнего альвийского рода. Она напитана энергией красоты и гармонии, что полезно для ребенка само по себе, но, кроме того, еще и обучает: в ней много загадок и секретов.

– Можно узнать, каких?

– Узнать можно, – его глаза смеялись. – Узнай. Сама.

Нетерпение узнать все сразу было так велико, что она выпалила:

– Ну, скажи о ней хотя бы что-то еще!

– Ладно. Итак, она разбирается. Ключ к разборке – макушка пирамидки. Это первое. Второе – без макушки стороны деталей «слипаются», но не крепятся прочно, поэтому будь внимательна, иначе растеряешь всё. Для начала достаточно. Играй, потом сообщишь мне, что захочешь. Что-то еще?

– Да. Кто он, твой друг? Почему решил подарить игрушку мне? И могу ли я его отблагодарить?

– Хорошо. Это учтиво и неглупо. К сожалению, имени моего друга я тебе сообщить не могу. Пока не могу. Игрушка принадлежала его маленькой дочери и была настроена на нее – на ее возраст и образ мышления. Как настраивается на каждого отдельного ребенка любая кристаллическая игрушка альвов и разряжается, когда ребенок вырастает или… Впрочем, довольно. Почему он решил отдать пирамидку тебе, не знаю. Он не сказал. В ответ, в качестве благодарности, достаточно будет передать, что ты получила удовольствие.

– Да-да! Огромное! Пожалуйста, передай ему это.

* * *

Много дней Таллури возилась с великолепным подарком. Очень быстро она обнаружила, как пирамидка разбирается: достаточно было особым движением (будто охватываешь и согреваешь указательным и большим пальцами две ее стороны) сместить макушку вбок. Как только макушка «съезжала» со своего места, сборные части пирамидки становились податливо-мобильными, просто как соединенные кусочки магнита. Ухватив же макушку за две другие стороны и «посадив» ее на место, можно было вернуть игрушке монолитность.

Но это было не всё! Еще более хитроумным и забавным оказалось то, что «смагничивание» деталек в то же мгновение вызывало внутри пирамидки чудесное разноцветное искрение, которое продолжалось некоторое время хаотично, а затем снопы искр стекали и концентрировались на наружных сторонах, образуя узоры, рисунки, значки и буквы, и пропадали, если Таллури трясла кристалл.

Однажды Таллури вдруг узнала несколько букв своего родного языка.

– Смотри, смотри! – кинулась она к Энгиусу. – Пирамидка знает мой язык!

– О! – Энгиус был, похоже, приятно удивлен. – Она и на тебя настроилась! Это хороший знак. Что же ты прочла?

– Вот видишь, здесь из зеленых искорок сложилось слово «море». А тут, справа, из белых – «дельфин»! А это, рыженькое, нет, скорее золотистое, не знаю, как сказать, но оно похоже на мое имя. Звучит немного странно. Наверное, в Тууле так раньше говорили, ведь имя мне дал дед.

– Верно. Это слово звучит так же, как твое полное имя, а значит оно – «любопытный зверек, служащий боже– ству», – он взглянул на затаившую дыхание Таллури почти с лаской: – Хорошая настройка. И просто великолепная работа! Я говорю об игрушке. Теперь следи внимательно за рисунками на разных сторонах – пирамидка станет не только развлекать тебя, но и загадывать загадки или предложит игру. Я сам не до конца знаю, что и как, – Энгиус взял пирамидку и стал вглядываться в ее мерцающую глубину: – Мой друг сказал: «Отдай игрушку зверьку, что живет в твоей пещере». Зверек – так назвал тебя он. А ведь я даже не упоминал о тебе!

* * *

Целыми днями Таллури собирала и разбирала свою игрушку, озадаченно поворачивая ее так и этак, то ахая от восторга, то хмуря лоб и слизывая пот с верхней губы.

– Да, – вдруг пришло ей на ум, – а отчего ты сказал «подарки»? Не «подарок», пирамидка, а именно «подарки»? Я точно помню.

– Ты точно помнишь. Это так, я сказал «подарки» и вручил тебе пирамидку. Но я не оговорился. Я хотел, чтобы ты сама спросила. Это значило бы, что ты внимательна, чутка к тому, что я «нес» в тот момент в себе.

– Я оказалась нечутка… – расстроенно прошептала Таллури.

– Небрежна, – уточнил Энгиус. – Слово прочно осело в твоем сознании, хотя ты пренебрегла им на время в пользу игрушки. Да, есть еще один подарок. И считаю, он гораздо важнее для тебя.

Она внимала.

– Мы скоро уйдем отсюда, – жрец сделал торжественную паузу. – Наше заточение окончено!

Но Таллури не знала, радоваться или огорчаться, поэтому не выразила никаких эмоций.

– Ты в замешательстве, – констатировал Энгиус. – Что ж, это нормально. Но уверяю, то, что ждет тебя впереди достойно твоей радости. Уточним: открыто выражаемой радости.

Она непроизвольно улыбнулась:

– Что же ждет меня, Энгиус?

– Университет!

* * *

Горы, долгие месяцы остававшиеся им добрым убежищем, высились за спиной – на несколько часов хода Энгиуса и Таллури поглотил лес. Он обступал их со всех сторон и, касаясь хвойными лапами рук, плеч, спин, будто прощался. Снова, как и год назад, жрец вел Таллури по тропе, теперь уже окончательно затерявшейся в траве и молодом подлеске. Каким-то образом они вышли на поляну, ту поляну, где некогда выпрягли Ечи и оставили повозку.

И следа не было, что кто-то побывал здесь хотя бы раз. Повозка стояла на прежнем месте. Энгиус, борясь с высокой сильной порослью душистых трав, обошел ее со всех сторон и удовлетворенно хмыкнул:

– Что ж, все в порядке, слава Единому! Дальше поедем на лошади.