Мы из Коршуна

– Это ведь тоже по зову сердца…

Тогда Вартан Акопович поднялся, почистил руками брюки и весело сказал:

– Значит, сын весь в отца. Валяй, Ванюша!

На другой день после Славкиного признания из городского уголовного розыска позвонили по телефону коршунскому участковому милиционеру. Ростислава Макарова надлежало взять под стражу, дело передать следователю.

Невесело складывалась Славкина судьба. В ожидании суда он сидел в камере предварительного заключения в Брусничном. Лето наступило жаркое, сухое, без ненастий, с редкими, короткими, но страшными грозами. В такие минуты казалось, что земля от молний, грома и ливней разваливалась и небо горело.

Федор Алексеевич велел запрячь Трошку и поехал на свидание со Славкой.

Трудно было выбрать время для этой поездки. В школе перестилали полы, красили стены, окна, двери и парты. В августе нужно было закончить ремонт. А в первых числах сентября намечалась поездка в Италию.

Федор Алексеевич залез на высокое сиденье ходка, взял в руки вожжи и не успел пошевелить ими, как Трошка послушно, мелкой плавной рысцой побежал знакомой дорогой.

Ехал не торопясь, не глядя по сторонам. Вспомнил, как весной, вот на этом же ходке, вместе со Славкой отмерили они путь от Коршуна до Брусничного, как тот убежал, не имея мужества сознаться в своих грехах.

Странно, почему же позднее Славка обрел в себе силу и сам пришел в милицию? И можно ли этот поступок считать началом Славкиного исправления?..

Свидания с подследственными не разрешались. Но директор Коршунской школы был на особом положении. Он пользовался уважением, и о его педагогическом таланте и большом сердце шла слава по всей области.

Больше часа просидел учитель со своим воспитанником в комнате, которая олицетворяла теперешнюю Славкину жизнь.

Комната была темная, мрачная и холодная, грязноватая, неуютная. Из нее хотелось немедленно выйти на улицу, в яркий солнечный день. Славка сидел перед Федором Алексеевичем осунувшийся, бледный, молчаливый.

– Ну как, Ростислав, жизнь-то оказалась сложнее, чем ты представлял? – тихо, почти шепотом, спрашивал Федор Алексеевич.

– Да… Ее на кривой не объедешь. – Славка глубоко заглянул своими черными неспокойными глазами в глаза Федора Алексеевича, словно хотел убедиться, что учитель верит ему.

Они замолчали. Славка думал о своей навсегда загубленной жизни. Федор Алексеевич – о том, что воспитывать молодежь надо не словами, а примером. Он представил себе вечно пьяного Славкиного отца, беспомощную мать. Первые годы он нередко вызывал ее в школу, требовал, чтобы она занялась воспитанием сына. А она в ответ заливалась слезами и твердила одно: «Что ж я-то могу? Я-то ведь ничего не могу…»

В молчании прошло еще полчаса. В дверь постучали.

– Ну, я пошел, Славка, прощай! – поднимаясь, сказал Федор Алексеевич. – Будь сильным волей. Будь настоящим человеком. Помни, что у тебя есть друзья.

Он крепко пожал Славкину руку и почувствовал, как хотелось сейчас Славке броситься к нему на грудь и оплакать свою распроклятую жизнь.

– Спасибо, Федор Алексеевич… – наконец сказал он, но поднять голову, посмотреть в глаза учителю не осмелился. И чуть слышно добавил: – Вере Каменевой скажите, чтобы лихом меня не поминала…

«Делегатом от народа» к Вартану Акоповичу пришла Фекла Ивановна. Пришла, как была на работе: в синем халате, в спадающих с ног галошах. Даже на плече забыла полотенце, которым вытирала посуду.

У Вартана Акоповича в это время сидел бухгалтер, и оба придирчиво просматривали документы. Фекла Ивановна не послушала секретаря, когда та пыталась остановить ее, вошла в кабинет, даже не постучав.

Вартан Акопович сердито поглядел поверх очков на непрошеную посетительницу.

– А я к вам, Вартан Акопович, по срочному делу… – Фекла Ивановна по-хозяйски села на стул, расправила юбку и, только теперь заметив полотенце, сняла его с плеча.

– Что случилось? – отодвигая бумаги, спросил Лабосян.

Фекла Ивановна только собралась ответить, но на столе зазвонил телефон.

Директор снял трубку. Провод ее так закрутился, что до уха она не доставала. Он стал раскручивать. Невольно вспомнилась своя роль, но по пьесе это надо было делать стоя. Он встал, взял в руки газету и принялся медленным движением руки раскручивать шнур.

– Алло! Слушаю вас, – с легким раздражением сказал он.

Послышался звенящий от смеха Сашин голос:

– О! Узнаю! Директор завода Семен Семенович?! Вартан Акопович! В Коршуне настоящее восстание. Весь поселок хочет быть на премьере, но билетов больше нет, а зал вмещает лишь двести человек.

– Подожди, Сашенька… – сказал Лабосян, осторожно кладя трубку на стол, и обратился к Фекле Ивановне: – Так что у тебя, Фекла Ивановна?

– Я все о том же… – И, подскочив к столу, сказала в трубку: – Ты, Саша, помолчи. Я уж тут сама от народа скажу… А ты, Вартан Акопович, послушай. В народе-то знаешь как про театр говорят? «Вот, мол, и в Коршуне теперича словно в городе. Есть на что поглядеть». А ты двести человек допустил, да и тех по блату. На дворе-то лето, директор. Неужто на заводской площадке разместиться нельзя? Ну, балаган какой состроить. Мужики вмиг сгоношат. И бесплатно.

Лабосян был рассержен.

– Да что ты в этом деле понимаешь, Фекла Ивановна! Какой балаган! Слово-то какое выискала!

А сам подумал, что к предложению старой женщины надо прислушаться.

Вскоре на большой площадке лесозавода – той, что выходит к берегу реки, коршунцы начали строить открытую сцену. Строили с охотой, торопились. И когда закончили, артисты сразу провели генеральную репетицию, а на следующий день состоялась премьера.

Восторг зрителей был особенно бурный, когда на сцене появлялись Саша или Лабосян. Саша играла главную роль – студентку-сибирячку, приехавшую на лето к дяде – директору завода. Здесь ее застала война. Дальнейшая ее судьба напоминала судьбу Зои Космодемьянской. В те минуты, когда Саша была на сцене с Вартаном Акоповичем, зрители забывали, что сидят на заводской площадке и смотрят пьесу. Им казалось, что перед глазами проходит сама жизнь.

Фекла Ивановна сидела в переднем ряду. Одета она была в новое сатиновое платье, коричневое в крапинку, которое надевала только по большим праздникам. Голова ее была повязана черным платком с разводами, на пальце сверкал до блеска начищенный медный перстень. Чувствовала она себя важным человеком: ведь главная артистка, да и половина остальных, – из интерната, ее «воспитанники». Чувство удовлетворения и гордости испытывал и Федор Алексеевич. Было приятно, что юные актеры увлечены своей работой.

Вартан Акопович участвовал в первом и последнем актах. Остальное время он провел за сценой, волнуясь за актеров. Минутами он задумывался: «Со стороны мое поведение кажется, наверно, странным. Веду себя как мальчишка». И становился степенным. Но вот за кулисами появлялся новый актер, и Вартан Акопович, забывая обо всем, бросался к нему с объятиями и снова становился таким же восторженным, как и его молодые коллеги.

Ваня и Вера сидели в третьем ряду, среди своих одноклассников. Обменивались репликами и веселыми замечаниями. Но и они замолкали, когда на сцене появлялась Саша в военной гимнастерке, в пилотке и сапогах, с охотничьим ружьем за спиной. Ее карие, подведенные глаза были незнакомы ни Ване, ни Вере. Обычно нежный, кругленький подбородок, всегда опущенный к шее, был сейчас волевым, приподнятым. Она ходила пружинистой мальчишеской походкой, решительно встряхивая головой. Движения ее были резкие и порывистые, а голос неузнаваемо низкий, глубокий. Большое впечатление оставила сцена, когда юная партизанка уходит в разведку. Вот она задерживается у костра. Здесь под гитару негромко поют бойцы.

– Дай, спою, – протягивает она руку к гитаре, садится на пенек. Долго, задумчиво перебирает струны, начинает петь:

Бьется в тесной печурке огонь.На поленьях смола, как слеза.И поет мне в землянке гармоньПро улыбку твою и глаза…

Она поет первые куплеты песни, положив гитару на колени и склонясь над ней:

Про тебя мне шептали кустыВ белоснежных полях под Москвой.Я хочу, чтобы слышала ты,Как тоскует мой голос живой…

Потом встает, прижимая к боку гитару, подходит к краю сцены и, задумчиво глядя поверх голов – туда, где за рекой подпирают небо вечнозеленые великаны кедры, продолжает:

Ты сейчас далеко-далеко,Между нами снега и снега.До тебя мне дойти не легко,А до смерти – четыре шага…

– Ах ты, боже ж мой! – со слезами в голосе, громко вздыхает Фекла Ивановна.

Саша отпускает гитару и стоит, задумчиво глядя вдаль, – выжидает тишины. И когда стихают аплодисменты, решительными мальчишескими шагами возвращается к костру, подает бойцу гитару:

– Ну, Федор, до скорой встречи!

И говорит так, что и бойцы, и зрители понимают – не будет ни скорого, ни далекого свидания. Жизнь свою эта девушка отдаст за Родину, за людей…

Кто-то из зрителей всхлипывает. «Механики» волнуются – не могут закрыть занавес: веревки заело. Не двигается и Саша. С грустной улыбкой переводит она взгляд с одного бойца на другого. Недвижимы бойцы. С состраданием смотрят они на уходящую девушку. Потом на их лицах появляется напряженное ожидание: когда же закроется сцена?.. Наконец занавес дрогнул и пополз… И вот снова дружные хлопки и восторженные крики несутся из зрительного зала.

Саша кидается к Вартану Акоповичу и говорит:

– Здорово как получилось, Вартан Акопович! А мы не могли финал придумать! Вот и надо кончить спектакль затянувшимся молчанием, живой картиной! Это как многоточие получается.

Вартан Акопович взволнованно обнимает Сашу, говорит торжественно:

– Хорошо, Сашенька, хорошо!

Он недоговаривает мысли. А мысль такая: «После школы пошлем учиться в Москву».

Спектакль окончен. Народ не расходится. Рабочим хочется пожать руки своим товарищам актерам. К сцене бегут школьники. Не уходят и те, кто не имеет отношения ни к заводу и ни к школе. Им любопытно поглядеть на актеров, доставивших зрителям столько радости.

Вера бросилась к подруге, молча поцеловала ее.

Саша беспокойно оглядывалась. Почему в этот необыкновенный момент ее жизни не было рядом Вани?

А он так и не поднялся по новой лестнице. Остановился в кругу школьников, постоял, рассеянно послушал их веселый, восторженный говорок и не торопясь, никем не замеченный, пошел к реке.

Река начиналась тут же, за «Театральной площадью». По берегу к самой воде подступала ровная широкая дорога со следами машин. Воды почти не было видно. От берега до берега, всюду, куда хватал глаз, плыли бревна. Вернее, не плыли, а лежали, тихо покачиваясь и чуть заметно подвигаясь вперед.

А за рекой лежала обширная зеленая долина, расцвеченная пестрыми июльскими цветами. Кое-где в заречной долине поднимались молодые березки. Стояли они на тонких белых ножках, словно газом, окутанные мелкой ярко-зеленой листвой, сквозь которую проглядывалась темная, грозовая тайга. Тайга на сотни километров: на восток, на запад, на юг и на север. Всюду тайга.

Ваню неудержимо потянуло туда. Вспомнилось детство, безрассудные игры.. Он подошел к берегу, шагнул на одно бревно, на второе и проворно побежал на другую сторону. Это было опасно, но ему хотелось острых ощущений. Наконец он благополучно добрался до высокого берега, ухватился рукой за кустарник, поднялся на яр. Постоял немного и пошел по полям, не замечая, что топчет ногами хрупкие желтые лилии. У тонкого изогнутого ствола молодой березки он бросился на траву. Одуряюще пахло мятой и белоголовником. Небо было синее, безоблачное. Горячо и ласково дышал ветер. В воздухе звучал низкий бархатный голос:

Пой, гармоника, вьюге назло,Заплутавшее счастье зови.Мне в холодной землянке теплоОт моей негасимой любви.

«Как хорошо она играла сегодня», – подумал Ваня. Но почему же вместе с радостью в его сердце поднялось беспокойство?

Трезвый взгляд всегда был присущ ему. Он умел глядеть вперед. И теперь ясно представлял то недалекое будущее, когда Саша уедет в Москву и, конечно, будет принята в театральное училище. Он останется в Сибири, поступит в сельскохозяйственный институт. Они будут писать друг другу письма, встречаться во время летних каникул. А потом пути их неизбежно разойдутся. Ее будущее – город, его – село. Она отмечена большим человеческим счастьем – талантом, он – обыкновенный человек, с самыми заурядными способностями…

Но сейчас ему не хотелось заглядывать так далеко. Надо жить настоящим. Захотелось сейчас же сказать Саше о своем большом чувстве. Он вскочил и по старой тропинке, заросшей подорожником, клевером и ромашкой, побежал к реке.

На «Театральной площади» никого уже не было. Зрители разошлись, унесли с собой стулья и табуретки. И только песчаный наст, заслеженный сотнями ног, говорил о том, что здесь были люди.

Ваня поднялся за кулисы. Трое молодых рабочих убирали декорации. Саши не было. Он торопливо пошел к школе, но у ворот замедлил шаги. Те же сомнения вновь начали обуревать его: «Разве ей до меня сегодня? Она, наверно, и думать обо мне забыла».

Он постоял у ворот и направился домой. Из раскрытых дверей услышал оживленный разговор Вартана Акоповича и Макаровны: тенорок приемного отца с мягким акцентом на шипящих буквах и короткие, сухие, как выстрелы, фразы Макаровны.

Он смутно припомнил, как одиннадцать лет назад в детский дом пришел Вартан Акопович.

Этот человек показался мальчику великаном. А когда воспитательница спросила, хочет ли он иметь такого папу, Ваня ответил убежденно: «Так это же и есть мой папа».

И сейчас, прислушиваясь к голосу Вартана Акоповича, Ваня понял, как он любит этого человека.

Темнело. От реки за огородом повеяло прохладой и чуть уловимым запахом рыбы. Синее небо разрисовали красные блики заката. Набежал свежий ветер.

Ваня думал о Саше, о себе, о любви. Он думал о том, почему из всех девушек Коршуна выбрал именно Сашу. Что за странность такая – любовь? Зачем существует она на свете, если людям приносит такие страдания?

А Саша в эти минуты обливала слезами подушку.

Радость, которую пережила она сегодня, не могла заглушить обиду, боль, недоумение, которые первый раз причинил ей Ваня. Почему в самый счастливый момент ее жизни его не было с ней? Куда он исчез?

13

Конец лета стоял сухой и знойный. По утрам на ясное небо всходило солнце и до заката нещадно палило Коршун и обширные поля вокруг него. Солнце сушило землю и реку. Только в тайгу не проникали его горячие лучи. Было здесь прохладно. Пахло грибами, пихтой, папоротником и кедром.

В городах в эту знойную пору ослабевает темп жизни. Город пустеет. Люди уходят в отпуск, отдыхают, уезжают ближе к природе. В сельской местности, наоборот, это время самое горячее: начинается уборка хлебов, приближается срок созревания овощей. И если земля родила отлично, у землеробов празднично-приподнятое настроение.

Вот и коршунцы в это знойное лето ходят веселые, гордо оглядывают роскошные массивы дозревающей пшеницы и ржи, низкорослую густую и сочную ботву картофеля, под которой зреют обильные плоды.

Летом сельские школьники заняты не меньше, чем зимой. Трудятся на полях, в колхозных бригадах. Только одна Вера в это лето отстала от своих одноклассников: работает она на лесозаводе токарем в механической мастерской.

В это памятное для нее утро она пришла на завод рано. В проходной будке постояла с тетей Лизой. Та спрашивала о Славке.

– В Брусничном он, тетя Лиза. Суд в сентябре. А мы в это время будем, наверно, в Италии…

За работой время летело быстро. Вера, как обычно, стояла у своего нового бесшумного станка и пела одну песню за другой. Не успела она перепеть всех песен, как на стене загорелась красная лампочка и послышался резкий звонок. Половина рабочего дня закончилась.

Вера пошла в умывальню; вымыла руки, сняла с головы платок, причесалась. Комбинезон ее был замасленный, но переодеваться на один час не хотелось. Так и пошла в столовую. У двери не без гордости взглянула на доску Почета, разыскала глазами свою фотографию – появилась здесь фотография вчера.

Веру наперебой звали к себе работницы из деревообделочного цеха. Но села она за стол к Марье Матвеевне – багорщице из бассейна.

И не успела прослушать новости бассейна, как в столовую вплыла пышная Ираида Семеновна – секретарь-машинистка. Она оглядела столики, и обедающие примолкли под ее строгим, ищущим взглядом.

– Вера Каменева! – вскричала она, точно уличая ее в чем-то. – К директору!

Вера вышла из столовой, миновала длинный коридор, чуть слышно стукнула в дверь кабинета директора и вошла.

Вартан Акопович стоял посередине комнаты и разговаривал с пожилым мужчиной. Незнакомец едва доходил до плеча директору. На нем был серый, выгоревший и помятый костюм, расстегнутая застиранная рубашка, на ногах пыльные, скособоченные брезентовые туфли.

Незнакомец производил неприятное впечатление всем своим обликом, особенно отекшим, небритым лицом с колючими бегающими глазками.

– Вот Вера Каменева, – сказал Вартан Акопович, недружелюбно взглянул на него и вышел из комнаты.

И по тому, как незнакомец вскинул на нее глаза, полные любопытства, затаенной надежды и даже мольбы, страшная догадка обожгла Веру.

– Я твой отец, Вера, – сказал незнакомец и прикоснулся к ее пальцам своей дрожащей влажной рукой.

Вера поспешно отстранилась от него и, задыхаясь от волнения, сказала:

– У меня нет отца!

– Вера, пожалей… Я инвалид. Я совсем один… – говорил он жалобным хриплым голосом, в чем-то оправдывался.