Мы из Коршуна

Но Вера не слушала его. Закрыв лицо руками, она выбежала из комнаты и с громким плачем промчалась мимо изумленной Ираиды Семеновны, задев плечом стоявшего в коридоре Вартана Акоповича.

Вартан Акопович все понял, возвратился в кабинет и грозно подступил к растерянному незнакомцу:

– Ну, что я вам говорил, милейший? Права отца вы навсегда утратили! А то вдруг вспомнили, что у вас есть дочь на белом свете! Старость подкатила, здоровья нет, с деньгами туговато – под крылышко дочери захотелось?.. Молчите?! Хорошо, что хоть молчите. Ну, а мне больше некогда заниматься вами.

Вартан Акопович подошел к двери и широко распахнул ее.

Всю жизнь Вере хотелось иметь отца – заботливого, достойного уважения, любви. Но она увидела его и поняла, что никогда не сможет простить и назвать отцом этого человека.

Вскоре после премьеры Саша поехала домой. На пароходе добралась до села Покровского. Несколько часов под палящим солнцем просидела у дороги, дожидаясь попутной машины, но так и не дождалась. Тогда она пошла пешком.

Идти надо было около десяти километров через кедрач, по проселочной дороге, изборожденной засохшими глинистыми колеями. Солнце сюда не проникало. От ветра защищали высокие стволы могучего сибирского царь-дерева. И стояла здесь особенная тишина – живая тишина тайги.

Было немного страшно. Вспомнился рассказ матери, как на этой дороге, когда она была молодой и работала учительницей в Покровском, зимним вечером мчалась в санях на обезумевшей от страха лошади и за ней бежали голодные волки… Вспомнилось, как отец однажды привёз на телеге тушу убитого медведя, с которым вступил в единоборство тоже на этой дороге…

А теперь вот ей пришлось идти одной по тайге. Без ружья и охотничьего ножа. Без друга-коня, который мог бы спасти от страшных таежных встреч.

Саша старалась думать о другом. Она вспомнила, как утром после премьеры в интернат пришел Ваня и все растерянно оглядывался. Взгляд у него был странный. В лице появилось что-то новое: то ли был он бледнее обычного, то ли в глазах залегло беспокойство. Саша не выдержала, спросила:

– Ты болен?.. Почему я не видела тебя после спектакля?

– Нет, не болен… А после спектакля я торопился туда… – уклончиво ответил он и неопределенно махнул рукой в сторону реки.

В их отношениях появилось что-то новое, непонятное, тревожное…

Саша стремительно шагала по дороге, не глядя по сторонам. Она знала здесь каждый поворот, каждый пенек, полянку.

Вот здесь, за этим отрезком дороги, сплошь заросшим деревьями, с переплетенными над головой ветвями черемухи, начнутся поля…

Как только на открытом взгорке яра появилась тоненькая фигурка девушки, освещенная заходящим солнцем, в доме Ивановых ее сразу заметили. За ворота выбежала Сашина мать – Валентина Петровна. Неторопливо вышел и остановился у калитки отец – Данила Семенович. Потягиваясь и сладко позевывая, выглянула на улицу Зорька – северная лайка цвета чайной розы. Узнав Сашу, она вильнула богатым, как у лисицы, хвостом и с визгом бросилась ей навстречу.

Саша торопливо обняла мать, потом отца и, счастливая, оживленная, оглядела знакомый с детства пейзаж: пустой, высокий берег, загораживающий почти половину широкой реки, за рекой зеленая полоска леса и беспредельный простор неба. Все это было бесконечно знакомое и родное.

…Валентина Петровна принялась проворно накрывать на стол.

Саша то и дело выбегала из дома. Ей доставляло удовольствие пройтись по двору, заглянуть под навес, где у стены строгими рядами стояли поленницы березовых дров, остановиться около невысокого плетня и заглянуть в огород на зеленеющие грядки, покрутить железную ручку колодца с повизгивающим барабаном и бренчащей цепью, на которой болталось старое, помятое, проржавевшее ведро.

Но вот Валентина Петровна принесла из кухни начищенный разговорчивый самовар, и все трое сели за стол.

И только тут Саша увидела, как безжалостно время. Мать, на которую Саша удивительно походила и коричневыми глазами, и нежным, круглым овалом лица, и женственностью своего облика, располнела, ее глаза и волосы уже не были такими яркими и блестящими, как прежде. Еще не появилось у нее седин и морщин, но видно было, что беспокойная молодость уступила место степенной зрелости. И с отцом произошло то же; правда, у него эти перемены были менее разительны.

На отца Саша не походила нисколько. Он был ширококостный, скуластый, с узковатыми, глубоко посаженными глазами, широким, чуть приплюснутым носом – явно выходец из малых сибирских народов.

За чаем не прерывался оживленный разговор. Всем было хорошо. Рыжий кот сидел за столом на табурете. Зорьку не гнали из дома, и она пристроилась возле Саши, поглядывая на нее просящими, преданными глазами. Сашино сердце было полно нежной любви к родителям, к Зорьке и Рыжику, к старому дому. Все, что окружало ее, беспрерывно удивляло милой, прежде не замечаемой красотой…

На другой день Саша и Валентина Петровна занялись шитьем. Валентине Петровне казалось невозможным отпускать дочь в далекую страну с тремя скромными летними платьями. Она купила в сельпо самую дорогую и красивую, как ей казалось, материю: синюю с букетами пестрых цветов. В первый же день приезда дочери достала из старинного сундука эту материю и с гордой улыбкой развернула ее.

– Вот сегодня и раскроим. Вместе шить будем, – сказала она.

Но Саше не понравилась яркая материя с немодным рисунком, напоминающая старинные платки. Обидеть мать не хотелось. Она сдержанно поблагодарила ее и беззаботно сказала:

– Хватит мне платьев. Когда-нибудь сошьем еще.

Мать поняла, что подарок ее не понравился. И так же, как дочь, скрыла свои чувства. «Девушкой стала, не девчонкой. Свой вкус имеет».

Новую материю положили в ящик и занялись переделкой старых нарядов. Коричневую шерстяную школьную форму перелицевали, из широкой юбки сделали узкую, из длинных рукавов с обшлагами смастерили самые модные рукава «три четверти». Потом перелицевали старый жакет Валентины Петровны, хранившийся в сундуке с давних времен. Добрались было и до ее венчального наряда, но Саша решительно запротестовала, хотя и оживилась при виде скромного матово-белого платья с белыми блестящими полосками.

Саша с нетерпением ждала сообщения из школы о поездке в Италию.

Еще стояло лето – сухое, жаркое, душное, с зарницами, со звоном кузнечиков. Но осень уже напоминала о себе желтоватым оттенком травы и то там, то здесь запутавшимся в зелени желтоватым или багровым листом. Она напоминала о себе и неизвестно почему в эту жаркую пору вдруг похолодавшей рекой.

Утром Саша, как всегда, спустилась под крутой яр к воде, разделась на лодке и опустила ноги в воду, но сейчас же зябко подобрала их. Тут только поняла она, что приближается осень. И небо уже не показалось ей таким ярким.

Она поглядела на противоположный берег и заметила, что он стал низким от скошенной пшеницы и совсем рыжим.

Знакомая грусть легла на сердце. И чтобы не упустить этого настроения, она поустойчивее встала в лодке и стала читать:

Унылая пора! Очей очарованье!Приятна мне твоя прощальная краса…

Саша осталась довольна исполнением, весело взбежала на яр и здесь принялась сочинять какой-то танец, который мысленно назвала «Под небом Венеции».

Мать в то время выгоняла корову. Увидев Сашу, негромко засмеялась и молча прошла мимо. А Саша увлеченно напевала, изгибалась, встряхивала плечами, щелкала пальцами. Затем она остановилась, пытаясь локтями сделать какое-то замысловатое движение, но оно не удавалось. Настойчиво пробовала еще и еще, сердилась, ругала себя смешными старинными сибирскими словами, давно уже потерявшими всякое значение:

– Комуха окаянная!

К дому подошел отец с ружьем за плечами, в высоких, мокрых от росы броднях. За патронташ, опоясывавший потертую кожаную тужурку, были заткнуты четыре утки. Их перья переливались то коричневым, то зеленоватым цветом. И были они такие блестящие и живые, что, казалось, освободи из-под патронташа маленькие головки на длинных шеях – утки взмахнут крыльями и улетят назад на свое озеро, заросшее густым тростником и желтыми болотными лилиями.

– Думаю, какая это великовозрастная коза возле дома скачет? – насмешливо сказал Данила Семенович и с упрёком посмотрел на дочь.

У Саши пропало желание танцевать. Она вся так и погасла сразу.

Залезла на сеновал, зарылась в сено. От свежего, пряного запаха чуть-чуть кружилась голова, и запахи эти оживляли в памяти нежные лепестки цветов, резные замысловатые формы листьев, травы. Долго принюхивалась к этим запахам и незаметно заснула.

Есть хорошая поговорка: перед отъездом всегда не хватает дня. Уезжая в Италию, Федор Алексеевич чувствовал, что у него не хватает не только дня, а целого месяца. Дела подступали со всех сторон, и казалось, невозможно их переделать.

Больше всего он занимался Славкой Макаровым, суд над которым должен был состояться в недалеком будущем. Из Брусничного Федор Алексеевич самолетом улетел в областной город, побывал у председателя облисполкома. Игорь Сергеевич и слышать не хотел о Славке.

– Неужели ты действительно веришь этому воришке и не считаешь нужным направить его в исправительно-трудовую колонию?

– Был момент, когда я поколебался. А теперь верю. Парень переболел. Понимаешь, Игорь Сергеевич, переболел.

– А ты не допускаешь мысли, что ему захотелось в Италию и он испробовал все средства, чтоб тебя пронять?

Они стояли посредине большого кабинета с ковром во всю комнату, скрадывающим звуки шагов.

Федор Алексеевич молча вынул из кармана затасканный клочок бумаги и протянул собеседнику:

– Написано до того, как Рамоло Марчеллини пригласил нас в Италию. Славкина мать принесла мне это письмо много позже, нашла в его книгах… Дай-ка я сам прочту.

Федор Алексеевич, расправляя на ладони смятую бумагу, стал читать:

– Игорь Сергеевич! Я знаю, что от наказания не уйду, и не хочу уходить. Не за тем пишу Вам эти строки. Я пишу потому, чтобы Вы не заподозрили, что часы Ваши я украл с участием Вани Лебедева-Лабосяна, чтобы на него тень не упала. Он на такое не способен. Игорь Сергеевич, Ваши часы украл я.

И еще я пишу это письмо потому, что мне все время стыдно перед Вами. Вы тогда о нас, о незнакомых ребятах, так позаботились: и на ночь приютили, и в театр контрамарки достали, а я поступил так нечестно.

Когда-нибудь, только очень не скоро наверное, я куплю Вам точно такие же часы. Клянусь Вам в этом.

Ростислав Макаров.

Игорь Сергеевич протянул было руку за Славкиным письмом, но Федор Алексеевич не отдал его.

– Это нужно для суда, – сказал он. – Педагогический совет и общешкольное собрание решили просить суд взять его на поруки. Тогда он будет жить в интернате. Мне нужно знать твое мнение. Ты сам отец, видишь – парень запутался, но еще не погиб. Не погиб, я знаю это, меня не обманывает чутье педагога.

Игорь Сергеевич подошел к столу, сложил разбросанные бумаги, перелистнул календарь, взял ручку, словно собирался писать, затем бросил ее на стол.

– Ну что же, директор, давай вытягивать парня. Будем вытягивать! – повторил он даже как-то весело.

Вскоре суд состоялся. Приговор был вынесен, и подсудимого из зала суда перевели в ту же камеру предварительного заключения, где он пробыл уже два месяца. Отсюда его должны были отправить в колонию, в небольшой сибирский город неподалеку.

В камере с двумя окнами, выходившими во двор тюрьмы, закрытыми двойной решеткой – крупной и мелкой, – стоял сумрак. Кроме двух скамей, кроватей и стола, вцементированных в пол, здесь ничего не было. На кровати, облокотившись, лежал восемнадцатилетний парень Санька Кулаков, по кличке Паук. Славка просидел с ним уже больше месяца и запомнил его в одной и той же позе: лежа на животе, Паук целыми днями читал.

– Ну, как? Колония? – спросил Паук сиплым басом.

Славка кивнул, опустился на скамейку и заплакал.

Паук презрительно сплюнул сквозь зубы и снова принялся читать.

А у Славки сердце разрывалось от жалости к самому себе. Ему вспоминались рассказы ребят, сидевших в этой камере, о страшных «законах» колоний, установленных самими отбывающими срок. Он перебирал в памяти всех, кого встречал здесь, в тюрьме, и ни с кем не хотелось завязать дружбу. А ведь именно эти тюремные знакомцы станут его товарищами… Значит, он обречен на одиночество. Его посчитают гордецом, возненавидят, будут издеваться и мстить.

Он давно уже стал понимать, как прекрасна жизнь Ивана Ивановича, Саши, Веры по сравнению с жизнью Паука. Как он мог так глупо променять своих друзей на тех, с кем и дружить-то невозможно!

Славка плакал, не стесняясь Паука…

Неожиданно в камеру вошел надзиратель.

– Ростислав Макаров! С вещами!

Сегодня второй раз звучала эта фраза. Первый раз она была произнесена, когда Славку вызвали в суд.

Славка вскочил. Вещи были собраны. У дверей оглянулся, горько подумал: «Уж лучше колония, чем эта мрачная камера».

– До свиданья! – сказал он Пауку.

– Встретимся еще не раз, – лениво ответил тот и засмеялся.

Надзиратель долго вел Славку по тюремным коридорам и лестницам, и наконец они пришли в кабинет начальника тюрьмы.

В просторной комнате, такой же мрачной, как и вся тюрьма, начальник разговаривал с парторгом Коршунской школы – преподавателем истории Филиппом Павловичем.

Славка растерянно отступил назад, задержался у двери.

– Ну вот, – сердито сказал начальник тюрьмы – низкий и толстый человек в военной фуражке, сдвинутой на затылок, и с животом, туго перетянутым ремнем, словно разрезанным надвое, – отдаем тебя на поруки Коршунской школе. Смотри! Малейшая провинность – и в колонию! – Он выразительно присвистнул, изображая паровозный сигнал.

От неожиданности услышанного Славка так растерялся, что не поздоровался с учителем, не поблагодарил грозного начальника тюрьмы.

У крыльца стоял запряженный в знакомый ходок Трошка с мокрой от дождя спиной и приветливо косил на Славку добрым глазом.

Никогда еще Славка не замечал, что ненастье может быть так прекрасно. Точно отполированные, блестели и казались новыми крыши домов, водосточные трубы и крашеные уютные лавочки у заборов. В палисадниках с разноцветных листьев скатывались и падали на сырую землю крупные капли дождя. Канавы стали арыками, по ним с шумом неслись желтоватые, глинистые потоки воды, вздымая грязную пену. Расцвеченная лужами, блестела земля на дороге. Туман окутывал город, небо, горизонт.

– До чего же хорошо! – вслух сказал Славка, по привычке усаживаясь на козлы и подбирая в руки вожжи.

Филипп Павлович ничего не ответил и только понимающе улыбнулся в моржовые усы. Не хотелось ему читать мораль заблудившемуся молодому человеку, но все же не удержался от упрека:

– Вот, Макаров, а мог бы ты сейчас не под дождем из тюрьмы ехать, а гулять по Риму, под ясным небом Италии… Вот он, секрет жизни!

Славке в этот момент было не до Италии. Дорога от Брусничного до Коршуна казалась ему прекраснее и значительнее всех дорог мира. Жаль было одного – в Коршуне он не встретит Федора Алексеевича, не сможет сказать ему великое спасибо.

«Говорят, что на расстоянии можно передать свою мысль, если страстно захочешь этого», – подумал Славка и сосредоточил все свои мысли, все свои желания на одном: чтоб услышал его учитель. Сумасшедшая радость охватила его.

…И Федор Алексеевич почувствовал Славкины мысли.

В эту минуту поезд приближался к границе Италии.

– Знаешь, Леночка, – сказал Федор Алексеевич жене, нажимая кнопку и гася настольную лампу, – я думаю, что педагогический совет больше не будет заниматься Славкой Макаровым. В последнюю встречу с ним я почувствовал, что он станет другим…

Елена Николаевна с сомнением покачала головой, но возражать не стала.

14

Дальний путь был окончен. Поезд остановился. Сквозь окно можно было прочитать два светящихся итальянских слова: «Санта Лючия». Название вокзала.

С чемоданами в руках путешественники вышли из поезда. Беспокойно осмотрелись, поджидая встречающих. Перрон, не очень просторный и совсем малолюдный, заканчивался широкими ступенями, сбегавшими к воде, где, подобно черным лебедям с гордо закинутыми головами, колыхались гондолы. На противоположной стороне поднимался из воды освещенный огнями древний город – с куполами соборов, с легкими изогнутыми мостами над каналами.

К берегу причалила гондола. Она только что стремительно пересекла залив и сейчас чуть заметно колыхалась у белых ступеней. Из гондолы вышел Рамоло Марчеллини. Прихрамывая, он медленно поднимался по ступеням, не переставая улыбаться гостям. Рядом с ним шла молодая женщина, легкая и веселая, и тоже улыбалась.

Рамоло Марчеллини поцеловал руку Елене Николаевне, поздоровался с остальными и представил переводчицу. Носильщики в белых костюмах подхватили чемоданы приезжих, и все двинулись к воде.

Гондольер, старый загорелый итальянец в красной тельняшке и широкополой шляпе, подставлял плечо. Опираясь на него, в гондолу вошли и сели на мягкое бархатное сиденье Сибирцевы, Рамоло Марчеллини и переводчица Минна Грациани. Остальные заняли вторую гондолу. Ловко управляемые одним веслом, гондолы легко тронулись с места и понеслись вперед.

С нескрываемым любопытством сибиряки разглядывали Венецию, о которой так много читали, говорили, мечтали.

Город поднимался из воды все выше и выше. Вот уже гондолы вошли в каналы-улицы и поплыли мимо мрачных, стоящих на деревянных сваях средневековых каменных зданий с решетками на окнах нижних этажей. Сибиряки, привыкшие к свежим лесным просторам и быстротечным рекам, несмотря на полумрак, заметили, что вода в каналах грязная, и ощутили ее затхлость.

Когда гондолы проплывали под аркой-мостом, их осветила вспышка магния. Со встречной гондолы на колени Саши упала записка. Переводчица пояснила, что это адрес фотоателье, где они могут получить только что сделанную фотографию.

С этого маленького эпизода и началось все то необычное, что довелось увидеть нашим путешественникам в далекой Италии.