Белый Харбин: Середина 20-х

Молитвенный дом баптистов находился вначале на Большом пр., 22, угол Таможенной; позднее — на Короткой ул. Пристани: темный дом с черным четырехконечным крестом наверху; собрания же их были разбросаны по всему городу (Новый Город, Старый Харбин, Модягоу, Корпусной городок, Нахаловка).

Молитвенный дом адвентистов Седьмого дня, с известным в Харбине проповедником Т. Т. Бабиенко (его публичные диспуты с протоиереем Василием Демидовым часто привлекали внимание харбинцев), находился на углу Садовой и Цицикарской ул. Миссия адвентистов организовала Субботнюю общеобразовательную школу, Библейскую школу и издание журнала "Альфа и Омега".

Появилась в Харбине и Сибирско-Маньчжурская Миссия Методистской Епископальной церкви (Телинская, 128) с пастором Д. Ф. Эрвиным. Она сыграла положительную роль в жизни русской эмиграции в Харбине и Маньчжурии, и на ее деятельности стоит остановиться подробнее. Работа миссии велась по двум направлениям: воспитательно-образовательном и религиозном.

В сентябре 1923 г. в харбинской "Заре" появилось объявление:

"Методистская гимназия

Американский Методистский институт предполагает открыть 12-го сентября в Харбине смешанное среднеучебное заведение (для мальчиков и девочек) по типу русских гимназий. Программа этого училища будет также приспособлена к требованиям американских студентов, которые имеют право поступления в американские высшие учебные заведения без экзаменов.

В текущем году намечены к открытию 1-й, 2-й, 3-й и 4-й классы училища, при условии если найдется достаточное число учеников.

Плата за обучение назначена по пяти рублей в месяц в каждом классе. Особое внимание будет обращено на практическое преподавание английского языка, каковое будет производиться по новейшим методам, с применением графофона [граммофона?] и т. д., для того чтобы дать возможность учащимся поступать без всяких затруднений в высшие учебные заведения Америки, Англии, Австралии, а также в американские и английские высшие учебные заведения в Китае. Оканчивающим успешно училище будут выдаваться особые рекомендации, на предмет поступления во все высшие учебные заведения Америки.

Имеются свободные вакансии преподавателей для лиц с соответствующим образовательным цензом и стажем".

Такая гимназия с программой High Schools и двумя отделениями — в Новом Городе на Новоторговой ул. и на Пристани — Диагональная, угол Пекарной, была открыта и стала одной из лучших в городе. Директором ее стал суперинтендант Сибирской Методистской миссии Х. В. Дженкинс.

В 1926 г. Гимназия методистов была передана миссией коллективу ее русских преподавателей. При этом гимназия на Пристани была переименована в Пушкинскую гимназию, став отделением Пушкинской гимназии в Модягоу (с 1924 г.), а гимназия в Новом Городе получила название Гимназия им. Ф. М. Достоевского.

Кроме того, Миссией был открыт упомянутый Методистский институт (специальные классы) с преподаванием английского языка, бухгалтерии, стенографии, русской и английской машинописи, коммерческой корреспонденции.

Методистская гимназия дала в Харбине всего один выпуск — первый и последний, в 1927 г., которым ее окончили, в частности, А. Н. Князев и Слава Лавров.

В "Выдержках из дневника политехника" Алексей Николаевич Князев пишет о том, что директор и администрация гимназии помогали получать стипендии в американских колледжах и университетах, и В. Лавров уехал в США, учился в Джорджия Тэк, закончил его, был оставлен при университете и в последующем стал его вице-президентом.

18 октября 1932 г. у политехников Северо-Маньчжурского политехнического института по случаю начала занятий был банкет в "Стрельне", после чего, в десятом часу вечера, студенты, в числе более 60, два раза прошли строем мимо Чурина в Новом Городе, а затем в колонне по четыре с пением промаршировали дважды по главной улице — Китайской. "Пение наше было таким громогласным, — пишет автор, — что совершенно заглушило мощный громкоговоритель". Публика встречала студентов тепло, хлопала в ладоши, кричала "Ура!" и, по-видимому, была довольна увидеть студентов в таком количестве, и к тому же в полной форме, с начищенными наплечниками, "так что блеску было много".

Про этот марш или другой такой же в 30-х годах пишет и инженер В. Ерофеев. Он сообщает, что в то время около новогороднего магазина Чурина на углу Гоголевской и Новоторговой ул. стояли русские регулировщики движения. Они с почтением давали дорогу студентам и даже козыряли маршировавшим. Этот студенческий марш произвел большое впечатление на окружающих, которые толпились вдоль тротуаров, и из толпы слышались возгласы старушек: "Смотрите, генералы идут… Русская армия пришла" (Политехник. 1979. № 10. С. 50; № 3. С. 19).

Отец Алексея Николаевича — Николай Иванович Князев — родился в Москве 10 октября 1881 г. С 1906 г. служил в 4-м Заамурском железнодорожном батальоне, квартировавшем в Харбине. С 1918 г. работал на КВЖД. Начиная с 1925 в течение 15 лет был руководителем Испытательной лаборатории ХПИ, готовя и проводя со студентами различные опыты по "Сопротивлению материалов". Оставил у своих подопечных самые хорошие и теплые воспоминания. Скончался в Сан-Франциско 10 сентября 1959 г.

С первых же лет революции и массовой эмиграции из России широкое распространение получили отъезды русских людей, оказавшихся в Маньчжурии и Китае, еще далее — в Европу, в Австралию, Канаду и, главным образом, в Соединенные Штаты Америки.

В Харбине еще не имелось высших учебных заведений — это было проблемой для большой армии харбинских абитуриентов, и молодежь стремилась уехать для получения высшего образования — в Россию (Томский, Иркутский университеты и другие, находившиеся на территории, контролируемой белыми правительствами), в США, другие страны. Они и студенты, желавшие завершить свое образование, составляли весьма значительную часть уезжавших в то время из Харбина. Одна за другой на учебу в Россию и за границу уезжали большие группы молодежи, материальную помощь которым оказывали Русское студенческое общество, Американский Красный Крест, Христианский союз молодых людей в Харбине и другие организации, сотрудничавшие с российскими и американскими университетами.

В харбинских газетах того времени часто появлялись сообщения о формировании и отъезде за границу таких студенческих групп. Харбинская молодежь уезжала учиться и в Европу — в Германию, Бельгию, Италию, Францию — главным образом для поступления в технические вузы. И особенный успех сопутствовал в этом деле выпускникам Первого Харбинского реального училища, дававшего своим учащимся солидную подготовку.

— Учитесь! Для будущей России! — напутствовали их в Харбине…

Но для России ли? — спрошу вас я.

Харбинцы пристально следили за успехами своей молодежи в разных странах. С юмором было встречено в Харбине сообщение о том, что в Льеже (Бельгия) молодые выходцы из Харбина организовали свой "Самовар-клуб". Прошло всего несколько лет, и харбинская пресса, не пропускавшая ни одного крупного успеха соотечественников за рубежом, стала помещать статьи вроде "Харбинская молодежь завоевывает Америку", упоминая в ней немало фамилий, в частности: И. И. Сокольникова, получившего профессорскую кафедру в Висконсине, Терсцинского — оба — математики; сына Н. В. Борзова, ставшего заведующим Химическим отделением "Ойл-Стар-Компани"; Ковалева — председателя Общества русских инженеров и техников (в Сан-Франциско)… И многих-многих других.

Уже много лет назад, через моего старого друга, интереснейшего человека, воевавшего в свое время в партизанской армии Мао Цзэдуна и Чжу Дэ, крупнейшего знатока китайского языка и китайских национальных обычаев, ныне парижанина, Константина Мильского, у меня завязалась переписка с француженкой Элэйн Фушар (Eliane Fouchar). Постепенно выяснилась следующая история.

Работал в Иркутске профессиональный железнодорожник Михаил Михайлович Попов, родившийся в 1865 году в Пензе. Здесь у них с женой — Марией Павловной (в девичестве Рубцовой, 1870, г. Уфа) родились дочь Юлия (1900) и сын Анатолий (1904).

В 1919 г. Попов получил назначение управляющим Контроля по временной эксплуатации Амурской железной дороги. И начавшаяся гражданская война на два года разлучает семью.

Встречаются они в 1922 г. в Харбине. Юлия вышла замуж и осталась жить в Иркутске. А Анатолий Михайлович уезжает в 1925 г. из Харбина во Францию для продолжения образования. Вполне преуспевает в этом деле и становится инженером-металлургом. В 1930 г. вызвал в Париж родителей. Женился на француженке Элине Радикс, у них пятеро детей. И одна из них — именно эта Элэйн Фушар — и стала моей парижской корреспонденткой…

Преподаватель колледжа. В 1998 г. приезжала в Москву для участия в международной научной конференции "Годы. Люди. Судьбы: История российской эмиграции в Китае", посвященной 100-летию г. Харбина и КВЖД.

Написала про своего отца: "Он передал нам свою глубокую любовь к родине"…

Молодые люди из Харбина ярко проявляли себя в местах своего нового жительства. Российская эмигрантская молодежь вообще стремилась к знаниям: в 1928 г. в Зарубежной России высшее образование получили 15 тысяч молодых людей. Да и молодежь, оставшаяся в Харбине, где в 1920 г. было открыто уже пять вузов, тоже не отставала. Благодаря своему труду, настойчивости, целеустремленности она тоже добилась признания и высоких постов. Биографии инженеров различных специальностей — выпускников прославленного Харбинского политехнического института, которые печатает на своих страницах издающийся в Сиднее журнал "Политехник", лучшее тому подтверждение. И я, как и всякий харбинец, горжусь питомцами ХПИ, прославившими этот харбинский вуз в разных странах.

А теперь о том, что определенно навевает грустные мысли. Крупный русский поэт Арсений Несмелов в стихотворении "Пять рукопожатий" очень точно написал:

Ты пришел ко мне проститься. Обнял. Заглянул в глаза, сказал: "Пора!" В наше время в возрасте подобном Ехали кадеты в юнкера. Но не в Константиновское, милый, Едешь ты. Великий океан Тысячами простирает мили До лесов Канады, до полян В тех лесах, до города большого, Где — окончен университет! — Потеряем мальчика родного В иностранце двадцати трех лет. Кто осудит? Вологдам и Бийскам Верность сердца стоит ли хранить?.. Даже думать станешь по-английски, По-чужому плакать и любить. Мы — не то! Куда б ни выгружала Буря волчью костромскую рать, — Все же нас и Дурову, пожалуй, В Англичан не выдрессировать. Пять рукопожатий за неделю, Разлетится столько юных стай!.. … Мы — умрем, а молодняк поделят Франция, Америка Китай.

Лишь в одном ошибся поэт. Только одно вселяло какой-то оптимизм, который он, видимо, не разделял: уезжали молодые харбинцы и в Россию в 20-е годы. Часто устраивались в городе вечера в пользу уезжавших в Россию учиться.

"На Родину. — Харбинцы и харбинянки! [это последнее обращение мне особенно понравилось. — Г. М.], — призывал тогда жителей города Сергей Алымов. — Поможем. Их призывает родина, тоска по ней…"

Но, повторяю, уезжали и старшие — главным образом люди состоятельные. Основной проблемой для них были квоты на въезд русских в Америку. "Заря" писала, что в декабре 1922 г. Америка могла еще принять 14 тыс. русских, но в январе следующего года оставалось только 8 тыс. вакансий. За месяц в Соединенные Штаты эмигрировали 9 тыс. русских… А квоты все сокращались…

Была открыта официально организованная эмиграция в Канаду.

"Пустеющий Харбин" — писали о городе газеты в 1923 году.

Что же тогда остается сказать о Харбине конца 40-х — начале 50-х годов?..

Мы видим, что даже в годы наивысшего расцвета деловой и общественной жизни Харбина много бывших российских подданных разъезжалось отсюда по всем частям света. Особенно большой "исход" имел место после 1945 г.

Но сегодня (спустя десятки лет) в разных странах — прежде всего в России, Австралии, Израиле, США, Польше, других — существуют и действуют крупные союзы и ассоциации людей, тесно связанных своим рождением, учебой, проживанием и общими воспоминаниями с богоспасаемым Харбином, которого не затронула ни одна война, который остается в памяти его бывших жителей — харбинцев и их потомков — городом их молодости, юности их отцов и дедов, как чудесный "град Китеж", исчезнувшим навсегда, история которого никогда более не повторится, — но и остающимся живым и сегодня…

Поэтому и в наши дни слово "Харбин" остается тем паролем, который при встрече раскрывает сердца самых разных, ранее незнакомых друг другу людей, и сразу способствует возникновению между ними симпатии и взаимопонимания.

Что еще нужно было бы сказать об этом явлении — рассеивании русских, в данном случае — русских харбинцев по всем частям белого света? Отъезд из Харбина дееспособного населения и талантливой молодежи в 20-х годах вел к значительному вымыванию части культурного слоя города, ослаблял его культурный потенциал, его возможности эффективно действовать в разных областях. Разъезд же русских жителей из Харбина за границу в 50-е годы вел к потере их для Родины — России — и тогдашней, и будущей, то есть России сегодняшней, демократической России. Процесс — ущербный, по-моему, для каждой из участвовавших в нем сторон…

А как заключить?

По-моему, следует еще сказать, что история Харбина, которая описывается в моих книгах, Харбина, давшего основную массу русского населения таких городов Китая, как Пекин, Тяньцзинь, Циндао, Шанхай, история русских и представителей других национальностей из Маньчжурии и Китая сегодня в Австралии, США, Израиле и других странах — является важной частью всей истории российской эмиграции в Китае, а следовательно, составной частью истории нашей великой Родины — России. И ее нужно изучать!

После крушения Российской империи Китайская Восточная железная дорога стала представлять собой лакомый кусок, на который со всех сторон обратились взоры желающих им завладеть. Более всего в КВЖД был заинтересован Китай, вообще-то уже считавший дорогу "своей".

В рассматриваемый период Китай был политически разделен на Север (правительство в Пекине) и Юг страны (где существовало правительство, возглавлявшееся Сунь Ят-сеном, со столицей в Гуанчжоу (Кантоне)). К тому же он раздирался на части междоусобными войнами многочисленных милитаристских клик как на Севере, так и на Юге, полностью господствовавших в отдельных провинциях страны и, как правило, являвшихся проводниками политики того или иного иностранного государства, — Бэйянской, Аньхойской, Фэнтяньской, Чжилийской и других.

Между ними шла борьба за господство над страной, за обладание ее официальной столицей — Пекином, не раз переходившим тогда из одних рук в другие.

В 1917 г. крупный китайский милитарист, глава Фэнтяньской (Мукденской) клики маршал Чжан Цзолинь (1876 — 21 июня 1928) при содействии ген. У Пэйфу (Чжилийская клика) подчинил пекинское правительство контролю Мукдена. Однако вскоре, после поражения, нанесенного ему этим же его недавним союзником, отступил в СевероВосточный Китай (Три Восточные провинции, Маньчжурию), официально объявив ее своей декларацией от 17 мая, вместе с Внутренней и Внешней Монголией, независимой территорией, не подчинявшейся китайскому правительству.

В 1919–1920 гг. Пекин находился под контролем Аньхойской клики во главе с Дуань Цижуем. В июле 1920 г. против этого японского ставленника выступила Чжилийская клика У Пэйфу, снова в союзе с Чжан Цзолинем. Как результат этой войны, в северной столице было создано коалиционное правительство, в свою очередь павшее под ударами фэн-тяньских милитаристов, порвавших с союзниками. С мая 1922 г. в Пекине вновь утвердилось правительство Чжилийской клики, ориентировавшейся на США и Англию. Это правительство долгое время, вплоть до мая 1924 г., препятствовало нормализации отношений между Китайской Республикой и СССР.

В течение первой половины 20-х годов Три Восточные провинции, в которых продолжал безраздельно господствовать клан Чжанов — Чжан Цзолинь, его сын Чжан Сюелян и брат Чжан Цзосян, влиятельный губернатор Гиринской провинции, — оставались в этом кипящем китайском море сравнительно спокойным и экономически устойчивым островком, со столицей в Фэнтяне (Шэньяне, Мукдене). "Независимый" Чжан Цзолинь, вынужденный весьма и весьма считаться с господствовавшей на Южно-Маньчжурской железной дороге и в Южной Маньчжурии Японией, окружил себя иностранными советниками и военными специалистами, в числе которых видное место занимали русские эмигранты, к которым "старый маршал" хорошо относился и даже ратовал за их объединение. Вплоть до своей насильственной смерти в июне 1928 г. (в результате организованного японцами покушения) он продолжал играть важную роль во всех интригах политической жизни Китая и во всех военных действиях, ведущихся в стране.

Его политическим наследником и властелином Маньчжурии стал "молодой маршал" Чжан Сюелян.

Советский востоковед профессор Д. М. Позднеев, работавший в Китае в 1926 г., писал о том, что Чжан Цзолинь не поддавался западному влиянию, придерживался традиционных китайских развлечений, увлекался игрой в маджан (мацзян) и мог проводить за ней дни и ночи.

Другое дело Чжан Сюелян, этот 25-летний "крон-принц Маньчжурии", как его назвал Позднеев. "Молодой маршал" умел танцевать западные танцы (на одном из конкурсов в Тяньцзине получил первый приз), увлекался скачками, лаун-теннисом, любил играть в бридж, в покер и являлся постоянным посетителем иностранного Мукденского клуба. Кроме того, в это время он был начальником всех авиационных сил своего отца и часто принимал участие в авиаполетах.

Примерно то же самое Д. М. Позднеев сообщает и о прежнем императоре Китая — молодом Генри Пу И. Тот постоянно проживал в Тяньцзине, был ярым велосипедистом, много времени проводил в кинематографах, — вместе с женою и наложницей (совершенно счастливое трио!) принимал участие в танцевальных вечерах на иностранной концессии города…

Наблюдения, по-моему, любопытные.

Но Пекин продолжал признавать полномочия царского посланника Кудашева, и до отказа, наконец, в этом признании (сентябрь 1920 г.) открыто предпринять что-нибудь для того, чтобы прибрать дорогу к своим рукам, ему было нельзя. Но подготовка к этому уже была начата.

Назначение в 1919 г. на пост Председателя (дубаня) КВЖД ген. Бао Гуйцина, его действия — являлись первыми шагами в этом направлении.

До него пост Председателя после смерти Сюй Цзинчэна долгое время оставался вакантным, и высшим органом дороги было Правление Общества КВЖД в Петербурге при Управляющем на месте, в Маньчжурии, ген. — лейтенанте Д. Л. Хорвате. После революции остававшиеся в Петрограде члены правления были арестованы; но дорога оставалась в руках "белых", и ее правление было перенесено в Харбин. И вот назначение Бао Гуйцина… Ближайший сотрудник Чжан Цзолиня, генерал Бао занимал сначала должность Цицикарского, затем Гиринского генерал-губернатора, а по совместительству и должности Главноначальству-ющего полосы отчуждения и дубаня КВЖД. На официальных портретах он изображался непременно в парадной генеральской форме с узкими китайскими погончиками и множеством орденов и медалей, неизвестно как и где им заслуженных.

Однако в том 19-м году Бао Гуйцину удалось только ослабить русскую Охранную Стражу дороги, ограничив ее численность 2000 чел. В следующем — 1920 г. в деле ограничения русского влияния в полосе отчуждения он преуспел значительно больше, но об этом ниже. Что же касается статуса самой КВЖД, то в последующем к управлению ею пришел Русско-Азиатский банк и управляющий Б. В. Остроумов, политика которого на несколько лет поставила прочный заслон каким-либо притязаниям Китая на присвоение дороги.

Серия любопытных статей журналиста Евгения Турова под общим заголовком "По Портретному залу Правления КВЖД" (это уже 1935 год, после "продажи" дороги) сообщает много интересных историй, в том числе две, связанные непосредственно с Бао Гуйцином. Они любопытны с точки зрения нравов той эпохи, и я приведу их. Но сначала — почему же "Портретный зал" и что он представлял собой.

Это был величественный по размерам и отделке зал в здании Правления КВЖД на Хорватовском (Вокзальном) проспекте, зал, где происходили все важнейшие заседания правления и торжественные церемонии, в том числе Акт 23 марта 1935 г., по которому СССР уступил свои права на КВЖД правительству марионеточного Маньчжоу-диго (что на бытовом уровне и было названо "продажей КВЖД"). "Посередине его, — пишет журналист, — по-прежнему тянется длинный стол, покрытый тем же зеленым сукном, кругом те же поместительные диваны и уютные глубокие кресла, в которых положительно утопаешь. А в большом кафельном камине горкой сложен уголь, словно ожидающий, что его вот-вот зажгут, чтобы в этом официального типа зале стало потеплее".

А Портретным он назван потому, что на стенах зала висели портреты русских и китайских руководителей дороги, начиная с первого Председателя правления Сюй Цзинчэна, перепиленного надвое деревянной пилой повстанцами-ихэтуанями в 1900 г., и внушительного по внешнему облику Кербедзя, и кончая предпоследним дубанем КВЖД Мо Дэгуем и предпоследним советским Товарищем Председателя "любителем пожить и покутить" А. И. Емшановым. Справа от камина, обращенными лицами на Вокзальный проспект, были размещены портреты русских Товарищей Председателя Правления С. И. Кербедзя и А. Н. Венцеля, одетых в парадные мундиры инженеров путей сообщения императорской России, с орденами и медалями. "Раньше на дороге служили подолгу, — замечает Е. Туров, — имея все возможности ознакомиться с делом. Блестящий пример тому — Венцель, фактический глава дороги с 1903 г. по 1918 г., т. е. в течение 15 лет, — в отличие от советских товпредов, которые сменялись на дороге с калейдоскопической быстротой, недаром за 10 лет их успело перебывать, начиная с Серебрякова и до Кузнецова, целых 10 человек".

Портрет Д. Л. Хорвата, который из Управляющего в 1918 г. превратился в директора-распорядителя КВЖД, — в полной парадной генеральской форме с эполетами, многочисленными орденами и медалями, висит рядом с Венцелем, но по другую сторону разделяющего их камина. "По случайному совпадению, — пишет журналист, — с него не сводят глаз семь советских Товарищей Председателя, портреты которых развешаны по узкой боковой стене правленского зала. Семь пар враждебных глаз. Но Хорват спокойно взирает через Вокзальный проспект на расстилающийся перед ним Харбин, его детище…" Рядом с Хорватом — портрет сменившего его в 1920 г. В. Д. Лачинова. Смена, по мнению Турова, была вызвана тем, что китайские верхи не хотели больше того, чтобы дорога возглавлялась крупной политической фигурой, а тем паче деятелем такого государственного масштаба, как генерал Хорват, который долгое время был символом центральной всероссийской власти…

Портреты китайских сановников размещаются на двух противоположных стенах Портретного зала. "Все чопорные, облаченные или в безупречные фраки с гортензиями в петлицах, или в драгоценные шелковые национальные халаты, вызывают большой интерес. Только один — вместо обыкновенной черной — в широкой рамке коричневого цвета и занимает при этом центральное место — портрет Сюй Цзинчэна"… Далее, как я уже говорил, пост Председателя (которым по договору обязательно должен быть китаец) долгое время оставался вакантным. Только в 1917 г. его занял, причем только номинально, видный китайский сановник Го Цзунси. "В то время, — пишет Е. Туров, — русские были еще в силе и назначение это носило чисто декларативный характер, а реального значения на дороге не имело, хотя все русские относились к нему с уважением и почетом".

С ослаблением России усиливалось китайское влияние на дороге, признаком чего стало назначение в 1919 г. Председателем правления генерала Бао Гуйцина, ближайшего соратника Чжан Цзолиня… Здесь же портреты маститого Сун Сяоляня, англизированного Ван Цзиньчуна, популярного в русской колонии Юй Чунханя, Люй Жунхуана и совсем не популярного у русских Мо Дэгуя.

"В этой портретной галерее, — заключает Е. Туров, — как в капле воды отразилась вся многогранная и бурная история КВЖД, пережившая смену десятков режимов и навидавшейся на своем веку всяких видов…"

Но вернусь к Бао Гуйцину. С ним произошли такие истории, описанные Е. Туровым:

"Скупой по природе, Бао при переводе его из Цицикара решил сэкономить на переотправке своих золотых запасов в Гирин и отправил свое кровное золото "малой скоростью" багажным порядком по КВЖД. Ему пришлось прибегнуть к этому трюку, так как в то время администрация дороги никаких поблажек даже высоким сановникам не делала, и им приходилось еще платить наряду с частными грузоотправителями.

Но за эту попытку обмануть ту дорогу, которой ему пришлось в скором времени самому руководить, он был жестоко наказан. Ради удешевления отправки он обозначил в провозных документах свое золото "менее ценным грузом", чем и воспользовались какие-то мошенники, своевременно узнавшие об этой проделке генерала Бао.

Велик был его ужас, когда на станции Куаньчэнцзы он обнаружил в своих ящиках вместо золота, тот самый "малоценный груз", который и был обозначен им в накладной.

Трагедия только усиливалась оттого, что он был лишен возможности даже предъявить какие-либо претензии.

Не менее красочный эпизод разыгрался с генералом уже в бытность его гиринским генерал-губернатором. У этого богатейшего уже тогда человека имелось многомиллионное имущество — и в Харбине, и в других местах — в виде маслодельных заводов, мельниц и множества домов. Однажды отправил он своего сына для ревизии своих харбинских предприятий. И, в частности, для инкассации скопившихся в них денежных поступлений. Сын выполнил эти задания, собрал что-то около трех миллионов долларов, и затем в течение нескольких дней проиграл их полностью в одном из фуцзядяньских игорных притонов.

Старик Бао, необычайно скупой, узнав об этом, выбросился с горя из окна своего генерал-губернаторского дома и жестоко разбился. В дальнейшем ему пришлось долго и безнадежно лечиться, потеряв и значительную толику своего состояния, и свое здоровье, которое ему так и не удалось восстановить".

Однако было бы несправедливо, рассказав здесь о Бао, не упомянуть подробнее и о Сун Сяоляне (да и о других китайских Председателях правления КВЖД).

"При нем, — пишет Е. Туров, — начался широкий приток русских эмигрантских масс в Маньчжурию, значительный процент которых сумел пристроиться на дороге и даже на высококвалифицированных должностях.

Были при нем, у руля приняты Г. К. Гинс, И. А. Михайлов, К. П. Харитонов, инженер В. П. Максимов и многие-многие другие, усилившие в деловом и культурном отношении русские кадры на дороге.

Сама наружность Сун Сяоляня — этого убеленного сединой старца с тонкой бородкой, располагала к себе, и пребывание его на дороге может быть охарактеризовано необычайно дружным сотрудничеством с Б. В. Остроумовым и с Русско-Азиатским банком, только что добившимся к тому моменту своих прав на соуправление дорогой.

Опытный администратор, Сун Сяолянь учитывал культурную роль русских и не ошибся в своих расчетах, твердо опираясь на русских специалистов, так как как раз в этот промежуток времени КВЖД именно и достигла особенного расцвета.

С чисто европейской точки зрения, Сун отличался, пожалуй, некоторыми чудачествами, но самого безобидного свойства.

По каждому нужному и ненужному поводу он, например, сочинял стихи, начиная даже и свои официальные деловые документы стереотипной фразой: "Я, Сун Сяолянь, чин, имеющий павлинье перо"… и т. д.

Положительная сторона Сун Сяоляня оказалась вместе с тем и его "ахиллесовой пятой" в оценке правителей Мукдена, где уже начинали к тому времени греметь шовинистические литавры.

Для успешного же похода против русского влияния в те годы, в дни существования в Маньчжурии Межсоюзного Технического Комитета (МТК), нужен был человек, привычный к обращению с иностранцами, чтобы найти ту опору со стороны американца Стивенса, француза Па-теони и других верховодов этого учреждения. И выбор Чжан Цзолиня пал на выкормыша великобританской культуры, владевшего английским как родным и получившим образование в Лондоне, — доктора Ван Цзиньчуна, энглизированного в самой своей внешности, всегда щегольски одетого в ультрасовременный костюм и державшего себя на чисто европейский манер.

В то время как патриархальный Сун Сяолянь держался соглашательской политики с русскими руководителями дороги, д-р Ван сразу же вступил в ожесточенную борьбу с Остроумовым, опираясь на свои связи в МТК.

Дело доходило до таких резких сцен между ними, что по нескольку дней и даже недель они состояли в разрыве "дипломатических отношений", а за кулисами по инициативе д-ра Вана устраивались даже разного рода враждебные инсценировки вроде демонстрации фуцзядяньской черни против русского влияния на дороге и прежде всего против Остроумова.

Но "энглизированный" д-р Ван был, в сущности, абсолютно чужд Мукдену, и когда закончилась роль МТК и стали явственно обрисовываться контуры китайско-советского соглашения, то "мавр сделал свое дело", и Ван был выброшен, поспешив перебраться в орбиту нанкинского правительства.

Заместителем его оказался ныне хранитель печати империи Маньчжоу-диго Юань Цзинькай, один из крупных маньчжурских деятелей, руководивший дорогой в самое сложное переходное время к "советовластию" на ней от 1924 по 1925 год…" (см. об Юань Цзинькае также Главу VIII настоящей работы).

Многие официальные китайские лица — ближайшие сотрудники "старого маршала" хорошо относились к русским, помогая в их нелегкой адаптации к условиям жизни в Китае. Среди них я хочу назвать такие имена, как Сергей Иванович Лю Цзэжун, сын Ивана Ивановича Лю — управляющего кабинетскими чайными плантациями на Кавказе, в императорской России; ген. Ян Чжо, крестник Хорвата; ген. Чжу Цинлань, много сделавший для русских беженцев; Ли Тьяао, игравший ключевую роль в новом китайском суде, созданном в полосе отчуждения вместо прежнего русского; ген. Чжан Гочэн, выпускник Коммерческих училищ, лучший китайский контрразведчик; ген. Василий Александрович Лю Хуау, большой друг русских; Нина Сунтай, выпускница Харбинского политехнического института; Му Вэйтан, владелец известного в Харбине магазина "Тун Фа Лун", и многие-многие другие. Однако подробнее о них я надеюсь рассказать в другой книге.

Здесь же о представителях той многочисленной группы подлинных русофилов из среды китайцев, которые были тесно связаны с русским населением экономическими и культурными узами, приобщали к этим связям и своих детей, давали им прекрасное русское образование — и вместе с тем сохраняли связь с китайской культурой, с китайскими бытовыми особенностями и обычаями. Они являли всей своей жизнью поразительный сплав, слияние, синтез двух культур — китайской и русской. Из ряда наиболее ярких представителей этой группы харбинцев я, несомненно, выделю старейшего ее представителя — Михаила Ивановича Лютая и его семью, проживавших в Харбине на углу Стрелковой и Николаевского переулка, в доме № 40.

Это был простой выходец из Шаньдуна, искуснейший печник — кладчик голландских печей и каминов в городе, затем крупный подрядчик КВЖД (подрядчиками называли поставщиков материалов для дороги или производителей каких-либо работ), бывал в Москве и Петербурге; имел много русских друзей, среди которых считался совершенно своим. Но вместе с тем оставался китайцем.

Например, в "Заре" я прочитал сообщение о том, что в апреле 1922 г. по Харбину прошла процессия в честь 80-летия матери М. И. Лютая. Сотни китайцев несли в подарок ей разноцветные шелковые полотна-знамена с иероглифами на них, выражающими пожелания долголетия и благополучия, и другие дары. Процессию сопровождал оркестр Винчи, а замыкали ее несколько десятков щегольских экипажей гостей…

Дал своим детям прекрасное образование и воспитание. Его сын Александр (Шура Лютай) — студент, затем доцент ХПИ, живет ныне в Австралии. Автор статьи "О русско-китайской дружбе" (Политехник, 1989, № 12, с. 191–194), в которой есть такие строки:

"У русских и китайцев много общего — честность, упорство, широта натуры, трудолюбие, работоспособность, широкое гостеприимство, умение сближаться с другими и приспосабливаться к изменяющейся обстановке…

Очень хочется верить, что эта беззаветная чистая дружба между русскими и китайцами, начатая еще нашими прапрадедами, еще сыграет свою роль в жизни мира, хотя правда уже, увы, без нашего участия. Пусть будет вечно жить "руска-китайска настояща братка игоян"". ("Игоян" — ломаное китайское "одинаково", "одно и то же".)

Чувства эти безусловно близки многим миллионам людей, и спасибо за них Шуре Лютаю из далекой Австралии!

В. Д. Казакевич в своих воспоминаниях где-то бросил фразу о том, что политические события обходили стороной стены Харбинских Коммерческих училищ, в которых благодаря твердой руке директора Н. В. Борзова сохранялась высокая дисциплина и плавно и последовательно продолжался учебный процесс.

И действительно, я только тогда обратил на это внимание: в воспоминаниях моего отца о его школьных годах (окончил училище в 1921 г.) он пишет о преподавателях, об учебном процессе, очень много об искусстве в Харбине в этот период… И очень мало о политических событиях, разворачивавшихся вокруг, за стенами Коммерческих училищ, но, видимо, действительно получавших какое-то смягченное, ослабленное, что ли, отражение в учебной жизни.

Но, вероятнее всего, это относилось главным образом именно к привилегированным училищам и к их основному контингенту — детям железнодорожников, старожилов Маньчжурии. А может быть, педагог и тонкий психолог Николай Викторович Борзов намеренно оберегал души своих питомцев от страшных потрясений, которые несла с собой жестокая гражданская война в Сибири и на Дальнем Востоке, от калечащих душу ребенка впечатлений?..

Отец продолжает о своей учебе:

"Учился я успешно, и как-то невольно вышло так, что я и Володя Швецов почти с 1-го класса стали друзьями-соперниками за первое место в классе. Скажу откровенно, что я не ставил себе этой цели и нередко получал двойки за невыученные уроки, а тем более не думал в это время о золотой медали!

Я не был задирой, но и не трусил схватываться с обидчиками (из других классов), которые были сильнее меня. Не был "ябедой", "подлизой", "зубрилой"! Может быть, за все это ребята в классе и относились ко мне очень хорошо.

Редкое воскресенье меня не приглашали к себе в гости: Троицкий-Богородский, Гаевский, Семенов, Данченков, Швецов, Варламов, Нациевский, Новиков, Фельзинг, Носов. Отчасти это сказалось и в своего рода классном "Журавле", который в 6-м классе написал наш классный "поэт" Гаврюшка Нациевский. По порядку рядов, по каждой парте он дал характеристики всех 28 учеников.

Куплеты были остроумные, меткие, временами ядовитые. Не буду приводить всего "Журавля", дам некоторые выдержки:

…На четвертой парте один типчик есть, Про него не стоит даже речи весть!… (Это он про себя!) На передней парте шимпанзе сидят — Вальтер да Семенов — все время галдят… Вот на первой парте — первый ученик, — Швецов, подлиза тонкий, зубрит каждый миг… …Мелихов Василий — классная краса Своего соседа дерет за волоса! Геометриста жертва благим матом орет, Всякий тут Сергеева по реву узнает…

В тот день вместе с "Журавлем" Гаврюшка принес и "Похождения Саши и Эдгаши" — намек на наших преподавателей, "произведение" абсолютно неприличное! Всем было интересно прочитать этот "шедевр", но пускать его по рукам было очень опасно — кто-нибудь мог и "попасться". Поэтому, узнав, когда наш Эдгар Мартынович будет на рисовании в Женском училище, решили прочитать "Похождения" на соответствующей перемене в более или менее "спокойной" обстановке. Приняв все меры предосторожности, собрались в кружок. Я начал чтение, держа "Журавля" под рукой. Чтение под хохот слушателей уже подходило к концу, как вдруг в дверях показался Эдгар Мартынович.