Дима, Тима и так далее...

На третьем уроке в шестой «В» пришла новая преподавательница русского языка и литературы. Она должна была заменить учительницу, которую заменить было трудно: весь дом медицинских работников пытался, по просьбе шестого «В», продлить ее трудовой стаж. Болезнь, увы, оказалась сильней медицинских стараний… Но не сильней благодарной памяти. Так что волей-неволей новой учительнице предстояло состязаться со старой.

— Я начну со стихов, — сказала она. — Буду почти целый урок читать вам современных поэтов…

— Наизусть? — спросил Конопатов.

Он не тосковал по ушедшей учительнице, как она, вероятно, не тосковала по нему, но очень хотел вновь обрести утерянную в начале дня форму.

— Наизусть! — бесстрашно глядя в глаза Конопатову, ответила «новенькая». — По тому, какие человек любит стихи, легко понять, какой у него характер. Я, таким образом, хочу помочь вам во мне разобраться.

Она читала подряд полчаса, не называя авторов и делая между стихами лишь краткие передышки. Каждый из ее любимых поэтов имел право сказать, что «чувства добрые» он «лирой пробуждал». Конечно, по-своему и не с могучей пушкинской силой, но «пробуждал». Дима с грустью думал о том, что в некоторых (например, в Конопатове!) пробудить такие чувства почти невозможно. А Тиме не терпелось послать учительнице письмо со словами: «Вы потрясающе читали потрясающие стихи! Ваши друзья».

Когда до звонка оставалось пятнадцать минут, новая учительница сказала:

— Может быть, есть вопросы, связанные с поэзией?

— Есть! — сказал Конопатов голосом, предвещавшим спектакль.

— Я слушаю.

— А вам сколько лет?

— Двадцать три, — сказала она, ни на миг не отсрочив ответа. — Правда, я ждала слов о поэзии.

— А разве это не поэзия? — продолжал наглеть Конопатов. — Двадцать три года!

— Поэзия, — вновь не задержавшись, ответила она. — Но вначале принято осведомляться об имени-отчестве, а потом уж о возрасте. Тут я и сама виновата. Забыла представиться… От смущения. Меня зовут Кирой Васильевной.

— Ваше имя от царя Кира произошло?

Злонамерения всегда воодушевляли Конопатова: он вдруг проявлял находчивость и даже вспоминал древние имена, хотя по истории имел тройку с минусом.

Дима поспешно вырвал листок из тетради и прошептал Тиме в ухо:

— До вечера ждать нельзя. Напишем сейчас же! И переправим… по рукам!

Дима редко терял равновесие, но это был тот самый случай. Он написал: «Заткнись, Конопатов. А не то пожалеешь! Твои недруги».

Кира Васильевна решила представиться более подробно: сообщила, что окончила филологический факультет пединститута, прошла практику, но что это — ее первый самостоятельный урок в жизни. Потом она неожиданно обратилась к Конопатову:

— У тебя нет больше вопросов?

— Нет, — осевшим, беспомощно бодрящимся голосом ответил он.

Тима как бы ввинтил захлебывающийся шепот в самое ухо другу:

— А все-таки письма — большая сила!

— Не зря же классики их любили!

5

Главной гордостью шестого «В» были не Дима с Тимой… Нет, главной гордостью считался Боря Данилин. Его ответам у доски учителя внимали так, будто сами чему-то учились. А потом роптали, что не существует отметок выше пятерки.

— Что вы? Что вы?! — негромко возражал Боря, стесняясь своих успехов.

Когда он единолично побеждал на школьных олимпиадах, по его просьбе фамилия Данилин не называлась, а провозглашали: «Победил шестой “В”».

— Это неверно, — сказала Кира Васильевна. — Но и бороться со скромностью тоже неверно!

Если Борю объявляли «гордостью класса», он говорил:

— А другие?.. А Дима и Тима! В кружок юных химиков ходят…

— Незаконно! — заявил по этому поводу Конопатов. — Мы еще химию не проходим.

— А они интересуются, изучают… Опыты производят.

— Отличиться хотят!

— И ты отличись… чем-нибудь хорошим, — посоветовал Боря.

— Зачем это мне?!

С виду Боря Данилин был непредставительным, но представляли его всем как визитную карточку шестого «В», а то и всей школы. Тем более, что он еще и рисовать умел. Его картины «Школьный двор» и «Их имена» были премированы на конкурсе детского творчества. Школьный двор Боря нарисовал летним, пустым, каким он бывает во время каникул. Казалось, двор ощущал одиночество и с нетерпением ждал первого осеннего дня. А на картине «Их имена» был изображен старшеклассник, стоящий в задумчивости возле доски с именами бывших учеников школы, павших в бою. По лицу старшеклассника угадывались его мысли. Он думал о том, что они, не вернувшиеся домой, были почти его сверстниками. И о том, что ходили вот по этому же школьному коридору…

Рисовал Боря и шаржи, которые называл дружескими. Известный художник, увидевший их однажды, сказал:

— Характеры воссоздает не с внешней, а с психологической точностью! Умеет углядеть самое типичное в душе человека и вытащить на поверхность. Да еще и обострить средствами шаржа!

Характер Конопатова он обострил до такой степени, что тот не пожелал себя узнавать. А когда доказали, что это все-таки он, Конопатов сказал:

— Я тоже искажу его внешность!

Услышав это, Дима и Тима предупредили Конопатова, что и его внешность может быть искажена не только карандашом. Драться они не собирались, но догадывались, что Конопатов трусоват. И догадка их подтвердилась: он притих.

Но зато на стенах стали появляться корявые надписи, впопыхах нацарапанные то углем, то мелом, то чем-то еще. За деликатность свою и доброжелательность к людям Боря Данилин обзывался «подхалимом», за скромность — «придурком», за то, что был аккуратен и подтянут, — «пижоном», а за то, что шарж на Машу Подзорову был уж чересчур дружеским, Боря обзывался «девчатником». Дима и Тима старательно уничтожали надписи, терли кирпичи до тех пор, пока они не становились чище соседних, будто только что вынутыми из печи. Но надписи опять возникали…

Как-то перед уроками Конопатов стал размахивать рисовальным альбомом, который накануне вытащил из Бориного портфеля.

— Здесь у него Подзорова на каждой странице по сто раз нарисована! — орал Конопатов. — Такую из нее красавицу сотворил — не узнаешь!..

Когда Маша вошла в класс, он умолк, потому что собирался сдуть у нее задачку по физике.

На первой же перемене Дима и Тима отозвали Конопатова в дальний угол коридора. И Тима, оглядевшись вокруг и убедившись, что никто не услышит, выкрикнул:

— Когда кончишь стены марать?

— Что значит «марать»? — пытаясь не терять гордой осанки, спросил Конопатов.

— Мараешь, — тихо, но убежденно сказал Дима.

— Так это вы небось насчет Машки Подзоровой и насчет новой училки каракули мне присылали? Двое на одного?

— Не строй из себя рыцаря. Ты не рыцарь, — спокойно, но с грозной внушительностью промолвил Дима. — И запомни, крепко запомни… Даже на своем красивом носу заруби! Твою соседку по парте зовут не Машкой, а Машей. Запомнил?

— Запомнил, — повторил Конопатов.

— Альбом с шаржами на нее…

— Какие там шаржи! — попытался воспрянуть духом Конопатов. — Там же…

— Альбом сейчас же, еще до второго урока, вернешь владельцу. То есть Боре Данилину…

— Вернешь?! — тесно собрав пальцы в кулаки, вскрикнул Тима.

— Двое на одного?..

— На тебя бы всем классом надо! — медленно произнес Дима. — Договорились? Вернешь?

— Верну… — вовсе сник Конопатов.

— Это только во-первых! — продолжал Дима. — А во-вторых, Кира Васильевна — не училка, а учительница. Повтори. Кто она?

— Учительница.

— И в-третьих… Стены перестанешь пачкать всякими анонимками? — глядя на Конопатова снизу вверх, но не робея перед его ростом, шевелюрой и правильными чертами лица, прокричал Тима.

— Какими анонимками?

— Раз не подписываешься, значит, анонимки! — тем же криком объяснил Тима.

— Вы мне тут не приписывайте…

— А ты не выкручивайся, — вновь делая беседу более спокойной, но оттого и более внушительной, предупредил Дима. — Ты стены на улице портишь!

— Откуда вы…

— Откуда? — перебил Дима. — Да кто у нас еще, кроме тебя, в четырех коротких фразах три ошибки насажает? Кто еще?! «Потхалим», «предурок», «пежон»… Даже ни один нормальный придурок (который через букву «и»!) так не напишет.

Вечером приятели, засев у Тимы на кухне, решили сочинить письмо Маше Подзоровой и отправить его по почте.

Тимина мама, в отличие от Диминой, любила по-хирургически прямо вторгаться внутрь происходящих событий. В том числе и происходящих на кухне… Она вошла и, ощутив атмосферу таинственности, спросила:

— Что, строчите «донос на гетмана-злодея»?

— На Конопатова-злодея! — в сердцах проговорился Тима.

— Вы уверены, что Конопатов — злодей?

Она прикусила нижнюю губу, словно делая зарубку на память.

— В этом все уверены… кто его знает! — впав в откровенность, продолжал Тима.

— И зачем же вы строчите донос?

— Чтоб открыть на него глаза… соседке по парте!

— Говорите, все его видят насквозь, а ей хотите открыть глаза. Нелогично.

— Она одна не видит. Одна… Во всем классе! — Тима удрученно воздел руки вверх.

— Почему же она не видит? — Антонина Семеновна интересовалась деталями так, будто собиралась делать Маше операцию и должна была все про нее узнать. — А остальных она видит в истинном свете?

— Остальных — да!

— А почему его — нет?

— Это ее личная тайна, — вмешался Дима.

На кухню, почти всю ее загромоздив собой, вторгся Михаил Михайлович, Тимин папа. Рукава рубахи были засучены, мощные руки, сложенные на груди, были покрыты волосами, как густой, но полегшей травой.

— Антонина, у меня завтра сложная операция. Хочу с тобой посоветоваться! — прогремел он. — И не мешай детям. У них — свои дела!

— Но эти их «свои дела» должны быть нам известны, — жестко ответила Антонина Семеновна.

— Не обязательно! Если мы им в общем и целом доверяем, то не обязательно… А я им доверяю вполне.

— Что ж, хоть я доверяю не в такой степени, но ухожу на консилиум, — сказала Антонина Семеновна. Однако, прежде чем удалиться, предупредила: — Если мы не вмешиваемся в ваши дела… то и вы в чужую личную тайну вмешивайтесь поосторожней.

Дима и Тима, сами того не заметив, постарались учесть пожелание Антонины Семеновны, но все же объяснили Маше Подзоровой, что Конопатов не стоит и мизинца Бори Данилина. И подписались: «Твои друзья».

* * *

Через несколько дней утром приятели почувствовали, что Маша их послание уже получила. Она здоровалась со всеми растерянно, чуть-чуть сутулилась, пригибалась, в каждом подозревая одного из авторов письма. Она вправе была думать, что авторов много: подпись «Твои друзья» не определяла числа писавших. Может, их трое или семеро?

А потом она вошла в класс… Увидев Конопатова, распрямилась, чтобы выглядеть стройной. Подойдя к парте, раскрыла портфель и сама, не дожидаясь просьбы, протянула ему тетрадку. Словно отвечая тем, кто прислал ей письмо… И как бы в знак молчаливого, но решительного протеста.

А Дима и Тима в тот момент поняли и запомнили на всю жизнь, что любовь никакими словами переубедить нельзя: она должна сама во всем убедиться.