2012. Дерево Жизни

о. Бали, Юго-Восточная Азия

Нам всем нужна вера в то, что мы особенные и что именно мы творим историю. Что мы и есть главные герои нашего фильма. А героев не убивают в первой серии. Так что еще должно случиться много чего, прежде чем мы почувствуем приближение финала. Это ведь здорово – быть героем собственной истории. Смотреть в свое прошлое, как в содержание предыдущих эпизодов, и твердо верить, что в моем-то фильме обязательно будет хеппи-энд.

Никому и в голову не приходит, что он лишь герой эпизода. Например, тому парню, которому оторвало голову здоровенной каменной плитой. Наверняка он думал, что он главный, и это мгновение лишь середина чего-то большего. Но плита сорвалась, а он просто ехал мимо на мопеде. Катил себе домой в нескольких метрах от меня. Прибавь я газу – вместо него лежал бы сейчас под обломками камня.

Рабочие при помощи какого-то допотопного крана тянули плиту-перекрытие вверх, и она нависала прямо над дорогой. А потом вдруг один из тросов оборвался, и плита, словно гигантский молоток, устремилась вниз с такой силой, что просто снесла парню голову в шлеме. Тело еще проехало какое-то расстояние на мопеде и рухнуло, а потом сверху на него упала окончательно освободившаяся от тросов плита. Голова в шлеме отлетела в сточную канаву. Вот такое вот дежавю… Я говорю об этом в прошедшем времени. Хотя должен говорить в настоящем. Я говорю об этом в прошедшем, потому что не могу признаться, что этим парнем должен быть я. Я говорю так, потому что впервые в жизни я поступаю малодушно. Увидев свое будущее в дежавю, я пропускаю вперед человека, намеренно прижимаясь к обочине, уступаю ему право умереть вместо меня… Мы подъезжаем к крану и строительным работам. Я еду впереди, но прижимаюсь вправо, пропуская его вперед. О чем я думаю? О чем? Почему я не кричу: «Стой! Тебя сейчас убьет!»? Не знаю… Возможно, потому, что я просто потрясен. Потрясен тем, что вдруг выясняется, что я вовсе не главный, что я смертен, и еще выясняется, что я малодушен и труслив. Потому что я еще никогда не умирал взаправду. Потому что я не мог предположить, что какая-то балка может снести мне так запросто голову, и она, словно мусор, отлетит на обочину… Я пропускаю его вперед и закрываю глаза. Практически сразу же сбавляю газ за мгновение до страшного грохота и криков. Я останавливаюсь в каких-то метрах от раскореженного железобетона и распростертого на асфальте, дергающегося в нервных спазмах тела. Я не могу на это смотреть… Я разворачиваю мопед и просто еду в другую сторону. Не каждый день тебе дается возможность уступить свою эпизодическую роль «смерть на дороге» кому-то другому… И тут становится так грустно и одиноко, что хочется сдохнуть. Хочется отмотать все назад и проехать вперед. Хочется, чтобы все шло так, как должно было идти… Без этого чуда, без этого моего дежавю, спасшего меня от верной смерти, без этого моего малодушия. В конце-концов, тогда бы уже все прекратилось, и я смог бы наконец расслабиться. Тогда… Когда? Когда бы лежал сейчас, дергая левой ногой в мокрых шортах из-под тонны железа и бетона.

Хочется с кем-то поговорить об этом. Хочется закричать в лицо: «Я чуть не сдох только что! Я тварь! Я уступил право сдохнуть кому-то другому! Тому, кто не должен был подыхать вот так вот! Я тварь тварь тварь! Но я хочу еще немного пожить… Это все инстинкт. Если ты знаешь, что там конец, ты не пойдешь туда. Это все инстинкт самосохранения… так устроены мы. Всегда готовы поменять смерть на жизнь. Всегда!»

Но мне некому кричать все это в лицо. Некому расплакаться на плече. Все мои приятели здесь – просто фон для жизни. Они никто. И я никто для них. И это ранит сильнее, чем плита, упавшая на голову. Это режет сильнее, чем рваный кусок трубы, вылезший из бетонной оправы. Это данность, с которой нужно жить дальше. Которая не даст тебе забыть, кто ты, ни на секунду.

Я качу в ближайший бар. И несмотря на то что сейчас только полдень, заказываю двойную порцию вискаря. Я выпиваю его залпом и киваю своему отражению в зеркале за барной стойкой. «Чертов везунчик! Однажды тебе так не повезет. Однажды… Однажды тебе придется быть самим собой до конца!»

* * *

Если ты о чем-то не знаешь, это не означает, что этого нет. Есть множество вещей, которые существуют на планете без всякого твоего вмешательства. И сейчас, возможно, происходят какие-то крайне важные события, о которых ты не имеешь ни малейшего понятия. Ты не прочитаешь о них в новостях, не просмотришь обсуждения в Интернете. Но они происходят. Нужно привыкнуть к этому. Нельзя объять этот мир. Нельзя уследить за всеми его движениями. Такова реальность.

А есть события, о которых ты просто не хочешь знать. Они вроде бы на виду и вроде бы тоже важны. Но ты отбрасываешь в сторону всякую информацию о них. Потому что что-то внутри тебя блокирует всякий интерес. Потому что на самом деле ты связан по рукам и ногам. Потому что ты сам ведом. Ведом в бездну. Кем? Да хрен его знает… Сегодня 267-й день. Я чуть не умер от несчастного случая… и я повстречал очень красивую китаянку, которая знает меня. Видела меня в Макао и вообще ведет себя интригующе странно. Я пойду с ней ужинать, пока неизвестно в какой ресторан. И эту запись в дневнике я делаю потому, что мне очень плохо и тревожно. Очень. Мне хочется поговорить об этом, хоть с кем-то. Хотя бы с самим собой…

Нью-Йорк

Незадолго до этого

Перед презентацией второй картины Херста

Быть менеджером художника дело крайне хлопотное. Особенно если твой клиент настоящий гений. Нет, не какой-нибудь там выскочка, кого признает гением горстка извращенцев, ведущих богемный образ жизни, запутавшихся в собственных мироощущениях. А гений, чей талант очевиден любому и заставляет каждого терять дар речи и наполняться глаза слезами. Но гении – люди не простые. Этот – спит и работает, спит и работает. И отказывается от персональной большой выставки. Ему нужно, чтобы каждая его новая работа представала перед людьми немедленно. Это непросто. И по меньшей мере странно. Особенно если пока у него была лишь одна такая картина. Одна. Но ее было достаточно, чтобы все вокруг сказали, что Вильям Херст – гений. Такого не бывало ранее. Чтобы что-то, нанесенное на холст, передавало такие чувства и так поражало разум зрителя. Казалось бы – обычные статичные картинки, холст, грунтовка, масло, но все не так просто. От картины Херста исходила буквально сбивающая с ног энергетика. Стоило лишь показать первую работу миру – и за право выставлять ее уже дерутся крупнейшие музеи. А теперь готово второе, возможно еще более успешное, произведение. Художник нарисовал само Время. Каково это – суметь нарисовать то, что нарисовать невозможно?

Джеймс Хук закончил с отличием Художественную академию, но даже он не представлял себе, что же увидит на новом полотне своего подопечного. Джеймс всегда мечтал стать художником, но не имел для этого способностей, а потому стал арт-менеджером, здраво рассудив, что лучше быть возле лучших, чем одиноко волочиться где-нибудь в хвосте.

Джеймс сидел за столиком в кафе и задумчиво разглядывал свой мобильник. Только что ему позвонил Херст, он хотел, чтобы новая картина немедленно предстала перед зрителями. Джеймс же испытывал по этому поводу некоторое беспокойство. Что-то внутри его противилось и кричало: «Беги, Джеймс, беги!» Но он никуда не бежал. Он хмурил брови и пил чай в кафе. Он думал о странностях Вильяма Херста и о силе его искусства. О том, что первая его картина «Вестники утра», на которой изображались скворцы, охваченные пламенем, подкрашенные красным рассветным заревом, превращающимся при соприкосновении с черным опереньем в живой огонь; эта первая его картина, тогда еще совсем неизвестного художника, заставила опытного арт-менеджера и галериста Джеймса Хука опуститься на диван и завороженно замолчать. Просто сидеть и молчать. И смотреть, как проклятые скворцы сжигают предрассветный мегаполис. Ничего подобного Джеймс в своей жизни еще не испытывал. Никогда.

Ни в Лувре, ни в Эрмитаже. Да, безусловно, творения великих мастеров бывало заставляли открывать рот и не дышать какое-то мгновение, но чтобы так – никогда. Это был просто вселенский катарсис. Неудивительно, что, когда Джеймс по просьбе Херста организовал телевизионную презентацию работы на крупном нью-йоркском телеканале, весь город замер на несколько минут. Просто встал. А на следующий день к маленькой, никому ранее не известной галерее «Пикассо» потянулись люди. Выстроилась гигантская очередь. Такая, что приехала полиция и попыталась хоть как-то навести порядок. Но очередь все росла, и, когда стало ясно, что людей гораздо больше, чем сможет пропустить через себя выставочный зал даже за неделю, Джеймса охватило странное чувство. Да, это был невероятный успех. Но Джеймсу было страшно. Он боялся этого безумного успеха. Он боялся этих людей, которые, как заколдованные, часами стояли под дождем, чтобы попасть внутрь маленького душного помещения и простоять свои пять минут перед «Вестниками утра», а потом выйти со слезами на глазах и побрести куда-то в полнейшей прострации. А еще Джеймс боялся, что Херст попросит его продать картину. Хотя это была бы самая логичная просьба в данном случае. У Херста не было ни гроша за душой, а невероятный успех гарантировал, что работа будет продана за сумму с пятью нолями. Этот успех без всяких сомнений обернулся бы существенным пополнением банковского счета и самого Джеймса, которому надо было оплачивать свои огромные текущие расходы. Но Джеймс не хотел продавать картину. Он боялся, что купивший ее коллекционер спрячет шедевр от посторонних глаз в своем маленьком частном музее, и никто больше, а главное сам Джеймс, не сможет смотреть в это смещающее сознание предрассветное небо. И на этих птиц… А потому Джеймс сразу же начал вести переговоры с музеями. Картина могла принести деньги и другим способом. Она могла отправиться в тур по галереям. Чтобы больше и больше людей могли увидеть ее. Чтобы весь мир узнал о таланте Вильяма Херста и о его успешном менеджере. И что бы ни случилось, Джеймс всегда сможет смотреть на картины Херста. Да, да, да.

А еще галериста переполняло беспокойство относительно нового шедевра. Обещанное «Время» было сдано в срок. Но что скрывается на холсте за тканью? Потрясет ли эта работа так же, как предыдущая? Или разочарует? Ведь при таком безумном по своей успешности старте сложно держать планку и раз от раза поражать зрителей. Джеймс бы многое отдал, чтобы хоть глазком посмотреть на новую работу Херста. Но, увы, скрытный гений настаивает на том, чтобы первый просмотр опять состоялся по телевидению. На этот раз это не так хлопотно. Более того, два крупнейших в стране канала предложили хорошие суммы за право трансляций и пообещали сделать достаточное анонсирование. Все шло к тому, что скоро Джеймс и его подопечный станут богатыми и знаменитыми. НО, это гигантское НО, засевшее у Джеймса в разуме. Он и сам не знал, что оно означает, что именно вызывало его странную тревогу. Джеймс был опустошен, обеспокоен и подавлен. И сейчас он твердо знал лишь одно – как только Херст закончит обещанный цикл из пяти работ, он, Джеймс, отправится в отпуск.

Хук допил чай и подумал, что, наверное, неплохо было бы все-таки позавтракать. Ведь предстоял безумный по своему накалу день, и кто его знает, когда еще выпадет свободная минутка. Он подозвал официанта и заказал стандартный завтрак заведения. Принесли яйца пошот, тосты и джем. Яйца были меньше куриных и имели ярко-желтую середину. Джеймс вспомнил, что в этом сезоне все как с ума посходили, и в моду вошли яйца скворцов. Джеймс ухмыльнулся. «Интересно, – подумал он, – Херст знал о том, что скворцы так в моде в этом сезоне, или просто попал в точку, или, может, вообще сам создал этот тренд?»

Яйца были вкусными. Тост хрустящим, а абрикосовый джем сладким с легкой кислинкой. Все что надо для хорошего начала утра. Джеймс выдохнул и подумал, что ему просто необходимо успокоиться. Что все идет по плану. Что все будет хорошо. Повторяя себе вновь и вновь, как мантру, «Все будет хорошо», он заплатил по счету и вышел из кафешки. Ему предстояло множество дел. В восемь вечера в галерее «Виктори» была назначена презентация новой картины Вильяма Херста под названием «Время».

о. Бали, Юго-Восточная Азия

«Звонили из банка. Они требуют погасить весь кредит до конца месяца. У тебя чудовищная просрочка. Они грозятся отобрать вашу квартиру. Знаю, что тебе все равно, но подумай о ней! Бедная девочка, она ни в чем не виновата и уж точно не заслужила такой судьбы! Мама».

Первое смс от мамы за полгода. Видимо, дело действительно дрянь, раз она отважилась послать мне сообщение. Проклятая ипотека. Ты можешь сбежать от кого угодно, даже от себя самого на край света, но ты никуда не денешься от банковских обязательств. Они достанут тебя даже в Антарктиде. Когда мы покупали квартиру, я и подумать не мог, что жизнь моя даст такой резкий крен и что мне уже будет плевать практически на все, кроме одного… Я прекрасно понимал, что эта квартира мне сейчас абсолютно не нужна, но вот родители… Они никогда не смогут этого понять.

Когда ты должен кому-то пару сотен тысяч долларов, ты не можешь нормально расслабиться. Это сидит внутри как заноза. И понимание того, что этот долг никак не отодвинуть и от него не сбежать, угнетает немыслимо. Конечно, мне надо было остаться в Макао. В этом райском городе шпионов и грязных денег, блестящих казино и подпольных тотализаторов. За полгода я потихоньку смог бы скопить там достаточно денег, чтобы выплатить все кредиты, и меня бы больше никто никогда не беспокоил. Но что-то мне подсказывает, что я должен торопиться. У меня нет времени на Макао. У меня нет времени на решение дурацких бытовых проблем. Пусть забирают все. Пусть только оставят меня в покое. В конце концов, когда я сделаю ЭТО, все будет уже не важно. Все вернется на свои места. Я достаю телефон из кармана, перечитываю смс еще раз и стираю его. Я постараюсь больше не думать об этом. Постараюсь сделать вид, что и не приходило никакого сообщения. Я выброшу все эти мысли про квартиру в Москве из своей головы. Господи! Где я и где эта квартира? Это совсем другая реальность. Эта смс-ка пришла из параллельного мира, где я, возможно, вообще больше никогда не окажусь.

Я надеваю рубашку и джинсы. В последний раз я наряжался так около месяца назад, когда ходил на какое-то местное светское мероприятие в Самайя – роскошный вилловый комплекс и ресторан на берегу океана. Тогда я еще испытывал потребность хоть иногда быть в таких местах. Но потом что-то внутри надломилось, и мне стало окончательно наплевать, как я одет. Если подумать, то последние две недели я хожу в одних и тех же шортах и, кажется, уже дней пять не менял футболку. Так что сегодняшний наряд вызывает у меня некоторый внутренний протест. Мне кажется, что я выгляжу нелепо. Мне крайне некомфортно, но, увы, – сегодня я должен быть нарядным. Будет крайне вызывающим прийти на встречу с Миа в образе хипповатого серфера. К тому же мы ужинаем в Саронге, одном из красивейших и самых дорогих мест острова. Откуда я это знаю? Я просто знаю. Миа была права. Моя интуиция подскажет мне многое. Я угадаю ее имя, а также время и место встречи, как бы безумно это ни звучало. Ко всему прочему, я чувствую, что тучи над моей головой сгущаются. Все это не случайно. И эта смс от мамы, и эта балка, раздробившая голову бедняге индонезийцу. Все это как-то связано между собой. Будто кто-то хочет, чтобы я прекратил свои поиски. Остановился, отвлекся, забылся. И Миа… Возможно, она тоже из этой же серии. Друг она или враг пока не понятно. А потому нужно быть великолепным, общительным, головокружительным. Чтобы никто и не догадался, что внутри у меня полнейшее смятение. Чтобы враг хотя бы на мгновение превратился в друга. И дал мне столь важную сейчас информацию. Куда идти? Где искать? Я запутался совсем. А если тот чертов китаец в Гонконге обманул меня? Вдруг все ложь? Вдруг я трачу время впустую? Вдруг у меня заберут все, пока я бегал за несуществующим призраком? Но уже слишком поздно что-то менять… нужно идти до конца. Когда не знаешь, что делать и особенно страшно, нужно делать шаг вперед, даже если впереди темнота.

Я выхожу из своего коттеджа. Дежуривший у ворот старик одобрительно кивает мне и желает удачи сегодня вечером. Он подзывает мне такси, и я еду в Саронг.

* * *

Когда я только приехал на Бали, больше всего я любил просыпаться за мгновения до рассвета, подниматься на балкон второго этажа с чашкой чая и сидеть в тишине, наблюдая за тем, как небо, покрытое облаками, словно слоями краски с разными оттенками и плотностью, постепенно, не спеша наполняется солнечным светом. Только в эти минуты с балкона были видны горы. Два, почти идеальных, конуса, опоясанные кольцами облаков, словно это и не горы вовсе, а далекая планета Сатурн. Я сидел затаив дыхание и слушал абсолютную тишину. Только в это очень непродолжительное время еще не поют даже птицы. У меня было минут двадцать идеального спокойствия. Потом в воздухе, где-то вдалеке появлялось первое тарахтение мотора автомобиля, потом включались птицы, потом слышались первые людские голоса. Но эти вот первые двадцать минут после рассвета и акварельное небо с горами на горизонте, они стоили того, чтобы сюда приехать. Даже если вспомнить, как и почему я здесь оказался. Даже если в итоге я проиграю или даже погибну… все равно. Я увидел то, что хотел.

Зачем я здесь? Сейчас Миа спросит меня об этом. А я скажу ей, чтобы увидеть настоящее спокойствие. Чтобы исполнилась моя давняя мечта, и я научился бы серфингу, чтобы вылечить почти уничтоженную сильнейшим стрессом психику. Все это правда. Мне не обязательно врать. И вовсе не обязательно игнорировать ее вопросы. Я могу отвечать правду, я могу просто не рассказывать ВСЕ.

«Кто ты?» – задаст она вопрос. А я отвечу, что я банальный дауншифтер. Человек, сбежавший от цивилизации, семьи и хорошей работы. Чтобы смотреть, как цапли садятся на рисовое поле. Как они осторожно перешагивают колоски и строем, словно отряд солдат, прочесывают территорию, водя узкими длинноклювыми бошками из стороны в сторону. Как одна из них вдруг замирает и выстреливает клювом, словно из автомата: раз, два, три… клац-клац. И вот ее смертельное оружие уже выхватывает из зеленой поросли лягушку-партизана. А я смотрю на это все из окна и понимаю, что мне достаточно этого, чтобы жить. Так что, Миа, – я дауншифтер и ты зря ужинаешь со мной в этом роскошном ресторане.

«Откуда ты знал про девочку в Ку-Де-Те? И как ты выигрывал в казино?» – задаст мне она прямые вопросы, которых не избежать. А я скажу – я долбаный наркоман, у меня поврежден мозг. Я не видел никаких снов более года. А потому все эти образы, которые ты видишь ночью, они где-то копятся в голове, и иногда я брежу. Я вижу чертовы дежавю. Мне кажется, что все это было. И я вижу это слишком часто, чтобы мне было интересно насыщать свою жизнь событиями. Меня вполне устраивает мой отшельнический образ жизни. Чем меньше событий, тем меньше дежавю. Может, это все кажется тебе странным, но в мире полно странностей. И ты каждый день смиряешься с этим. Мою странность тоже надо просто принять и не удивляться ей.

«Зачем ты фотографируешь деревья?» – спросит она.

Это меня успокаивает – скажу я ей. У меня не все в порядке с психикой. Около года назад, в Москве, я испытал ужасный стресс, и мне просто необходимо делать что-то такое… умиротворяющее. Мне врач сказал, ходи на берег и слушай океан… или фотографируй деревья. Я чередую эти процессы.

Вот что я скажу Миа, когда она вздумает задавать мне вопросы. Все это почти полная правда. И этого объема информации достаточно для нее. А что я попрошу у нее? Я попрошу ее помочь мне с переводом. Может, она сможет более толково расспросить у всех этих старцев, какое дерево на острове самое древнее и где оно растет. Мне бы это очень помогло. И уверен, что вид этого дерева баниан очень успокоил бы мою нервную систему. Мне бы очень хотелось посидеть и помедитировать в его тени. Вот о чем я попрошу Миа.

Я подъезжаю к Саронгу. Выхожу из машины и прохожу в зал. Замираю прямо в центре под роскошной люстрой и оглядываюсь по сторонам. Миа нигде нет. Наверное, пришел слишком рано, – думаю я и занимаю один из удаленных, укрытых от лишних глаз, столик на четверых.

Ненавижу столики на двоих. Мне за ними слишком тесно. Мне кажется, что они ущербны. Даже если я планирую быть только вдвоем, мне все равно хочется чуть больше пространства. В ресторанах плохо относятся к таким вот посетителям, и хостес непременно сделает попытку пересадить вас за столик для двоих. Поэтому в таких случаях я всегда вру. Говорю, что нас будет, наверное, трое. Когда к тебе придет только один гость, будет уже слишком поздно. К тому же мало ли. Обстоятельства ведь могут у кого угодно измениться, и мой второй гость может почему-то задержаться или вовсе не прийти. Я заказываю мартини бьянко со льдом и долькой лимона. Двойную порцию. Блюда буду заказывать, когда придут мои гости.

Мне приносят мартини, и я жадно выпиваю его почти залпом и прошу повторить. Второй мартини я уже смакую, прислушиваясь к своим ощущениям в организме, к тому, как во мне постепенно улетучивается всякое беспокойство. Как внутри становится тихо и мирно. Как мысли перестают дергаться в голове, как они начинают течь плавно и безмятежно. Я думаю о Миа. При других обстоятельствах я бы попробовал закрутить с ней роман. Где-нибудь в другом месте или в другой жизни. Мне кажется, что она из тех девушек, с которыми бы все хотели закрутить роман, но большинство просто не решается сделать хоть какой-то шаг в этом направлении. Идеальная красота может отпугивать не меньше, чем страшное уродство. Идеальная красота слишком опасна для твоего собственного эго. Не каждый способен вытянуть это бремя. Нужно быть очень уверенным в себе человеком, чтобы сказать такой девушке: «Будь моей».

Я сижу и жду. А ее все нет и нет. Неужели я ошибся? Неужели я все себе придумал про нее и придумал неверно? Черт подери меня с моими вечными колебаниями! Гребаные Весы. Туда-сюда. Верно—не верно. Будь уже мужиком, в конце концов! Начал что-то делать – делай. Пришел сюда – жди молча, раз уж пришел. Жди, пока не придет она или пока не закроется этот расчудесный ресторан!

Так прошло два часа. Я выпил шесть мартини и, поддавшись психологическому давлению официантов, заказал карпаччо из оленины. Мне настойчиво пытались впарить новое фирменное блюдо от шеф-повара – жареного скворца. Сказали, что в Европе и Америке это настоящий тренд. Все только и едят этих несчастных скворцов. В Саронг свежайшие птичьи тушки доставляют самолетом, а местный повар, француз по происхождению, потрясающе готовит их в соусе из белого вина и перечной приправы. И, похоже, только я один никак не подвержен этой скворцовомании… Официант грустно принял заказ на карпаччо и передал его на кухню. А я потом грустно и неторопливо поедал это сырое струганое мясо, запивая его мартини, словно водой.

Ресторан начал пустеть. А я изрядно поднапился. Когда уже стали закрывать кассу и меня попросили рассчитаться, стало очевидно, что ко мне никто не придет. Я был расстроен. Я расплатился и уже собирался уходить, как ко мне подошел мой официант и передал записку со словами: вам просили передать, когда вы уже будете уходить.

Я развернул бумагу и прочел следующее:

Здравствуй. Как видишь, ты все правильно угадал, и я тоже в тебе не ошиблась. Один твой старый приятель приглядывает за тобой и просил передать тебе привет. Ты его пока не можешь увидеть, он так хотел. Но скоро все изменится, и тебе будет назначена встреча. Я знаю, что ты ищешь дерево. И я знаю, что это очень важно. Я хочу помочь. Но, пока ты здесь ждал меня, я забрала у тебя из компьютера снимки. Не злись, я просто хочу их сохранить. И еще на них все равно нет ТОГО САМОГО дерева. Нужно продолжать искать. Ты топчешься на месте. До встречи.

МИА.

* * *

«Ты в ответе за тех, кого приручил». Вполне возможно, Экзюпери хотел сказать, что если ты пишешь музыку, прекрасную грустную мелодию, проникающую вместе со звуками куда-то глубоко в легкие слушателю или сжимающую его сердце, так, что он испытывает на мгновение сильнейшую боль, возможно иногда очищающую, но все же боль, то будь готов к тому, что кто-нибудь примет сверх нормы снотворного под твое творение. Или выпрыгнет из окна, или удавится в петле, сконструированной из кожаного ремня для брюк. Или пойдет и выстрелит ТЕБЕ прямо в сердце четыре раза. Понимаешь, о чем я? А? Джон Леннон, ты должен был знать это, когда писал «Imagine»! Потому что для кого-то это слишком красиво, чтобы жить с этим, это слишком больно, чтобы тебе позволить жить дальше! Когда ты создаешь что-то фантастически прекрасное и вдохновляющее, ты должен знать, что кто-то обязательно умрет. И этот КТО-ТО, возможно, ТЫ.

Нью-Йорк

Незадолго до этого

Перед презентацией третьей картины Херста

– Вы знали этого человека, мистер Херст? Я говорю о человеке с ЭТОГО снимка. – Полицейский тычет в лицо Херста фотографией, на которой двумя лишь красками, что очень ограничено, по мнению Херста, изображен мужчина. Точнее, его часть. Часть лица. Та часть, что уцелела после нескольких выстрелов прямо в голову. На снимке отчетливо видны входные отверстия от пуль. Чуть выше правой брови, правая щека. Нижняя челюсть, слева от рта. Неплохая кучность. Похвальная для стрелка. Пули легли с интервалом в несколько сантиметров, не оставив жертве никаких шансов. Полицейский выкладывает еще пару снимков, на которых можно увидеть, что тело лежит на спине, раскинув руки в стороны. Человек одет в клетчатую рубашку. От его головы растеклась огромная лужа крови. Будь фото цветным, мы бы узнали, что рубашка была нелепого светло-коричневого цвета в тонкую желтую клетку. – Вы когда-нибудь видели этого человека, мистер Херст? – повторяет полицейский и раскладывает еще несколько снимков на столе подобно тому, как крупье в казино раскладывает карты. Снимки очень похожи. Другие ракурсы одного и того же. Все они говорят лишь об одном – парень был застрелен несколькими выстрелами в голову. А еще совершенно ясно, что именно Херст ответит на эти глупые вопросы.

– Боюсь, что я никогда не видел этого человека. Насколько я могу разглядеть по этим снимкам, конечно, – отвечает Херст и отворачивается от полицейского. Он отходит к своему огромному мансардному окну и встает напротив, глядя на проникающие лучи солнца.

– Странно… а он вас знал, – говорит полицейский.

– Сейчас многие меня знают. Так уж вышло.

– Да… согласен. Вы очень известны, Вильям Херст. Но этот человек знал вас лучше других. Я скажу больше, он наблюдал за вами.

Полицейский подходит к Херсту и пытается заглянуть ему в глаза. Он ниже его на голову. Одет в джинсы и свитер. Он похож на полицейского из сериала «Полиция Майами». Такой же крепкий и настырный.

– Мало ли психов… многие люди тратят свою жизнь за наблюдением за знаменитостями, – отвечает Херст и отходит обратно к своему столу.

– Да… возможно. Но вы ведь дважды знаменитость, не так ли?

– О чем вы? – Херст иронично приподнимает брови.

– Я о том, что вы тот самый человек, который тридцать шесть лет пролежал в коме, а потом проснулся живой и здоровый. Про вас писали газеты.

– Простите… я упустил, как вас зовут?

– Детектив Вилсон.

– Моя болезнь… знаете… это нелучшая часть моей жизни. И я не люблю говорить об этом. Я потерял всех близких… По понятным причинам я не читал этих газет.

– Я тоже не читал, пока не побывал в комнате у этого парня. Вся его квартира обклеена газетными вырезками о вас. Я такое видел только в фильмах. Помните «Семь», с Брэдом Питтом? А? Мне нравится этот фильм… Так вот. Я никогда не видел ничего подобного. Вы были для него как наваждение. Все его жилище – это вы. Вырезки про вас, его наблюдения за вами. Его мысли о вас. Репродукция вашей картины на стене. Этот парень бредил вами.

– Согласен. Это очень неприятно.

– Что неприятно?

– То, что есть такие уроды, которые своими поступками ставят в тупик вас и отнимают время у меня. Простите, детектив, у вас есть что-то по существу, что-то, кроме всей этой чуши, которая, откровенно говоря, очень огорчает меня?

Полицейский подошел к Херсту. Так близко, что можно было почувствовать, что он ел на завтрак.

– Я хочу сказать, что этот парень хотел вас убить. Он пишет об этом в своем дневнике. Он пишет, что вы – дьявол, что вы хотите уничтожить мир и все такое…

– Бедный больной человек…

– Он даже купил пистолет. Девятый калибр. Он все рассчитал и все продумал. Завтра. Завтра он собирался привести свой план в действие, когда вы выйдете из дома, чтобы забрать письма и посылку, что приносят вам из ближайшего магазина. Доставка на дом. Вы почти не выходите из дома. И он знал это. В девять утра он уже ждал бы, когда вы выйдете забрать все это у посыльного. Но! Одно большое НО.

– Какое, черт подери, НО?

– Кто-то другой выстрелил ему прямо в лицо четыре раза. С расстояния три метра в его собственной квартире. Кто-то другой, кто не хотел, наверное, чтобы он успел воплотить свой план в жизнь. Кто-то другой, кого, возможно, наняли ВЫ.

Говоря «вы» полицейский неожиданно даже для себя сказал это слишком высоко. Так высоко, что смутился, покраснел и тут же закашлялся.

– Вздор! А вы не думаете, что этот парень просто наркоман, который должен кому-то кучу денег? Мне кажется, вы пытаетесь связать события, никак не связанные друг с другом на самом деле. Я никуда не выхожу из дома и почти ни с кем не общаюсь. Хотя, честно скажу, я рад, что вышло так, а не как задумал этот несчастный. Пожалуйста, если у вас будет что-то более конкретное, приходите ко мне, поговорим. А сейчас мне пора работать. Я должен сдать свою новую картину через два дня. До свидания.

Херст довольно грубо взял полицейского за локоть и проводил к двери. Полицейский не стал сопротивляться. Переступив порог, он обернулся и спросил Херста: «А вы правда дьявол? Я видел вашу картину. Человек не может ТАК рисовать». Херст сказал «До свидания» и закрыл дверь. Поднялся к себе в мансарду, снял с мольберта белую занавеску и продолжил работу. На холсте уже был набросок руки, обращенной к небу. Руки без одного пальца.

Нью-Йорк

1969 год

Высоченная стеклянная стена нависла над головой. Подойдя к ней вплотную и посмотрев вверх, можно было увидеть, как свет, проникая откуда-то сверху сквозь ее толщу, раскладывается на спектр и рисует прямо внутри этого гигантского монолита необычную кристаллическую радугу. Вильям прижимается щекой к стене и прищуривает один глаз. Он поражен необычным зрелищем. Настолько, что даже не думает о главном: Зачем здесь эта стена? И что делать дальше? Если ты зашел так далеко, то это наверняка имеет какой-то смысл. Но сейчас его заботит только радуга, застывшая внутри прозрачной глыбы. Он вдруг понимает, что цвет – это сложнейшая из форм света. Что он живой. Что, смешивая краски в своих работах, он не просто создает необходимые для изображения деталей оттенки, он создает новые формы жизни. Он создает некую энергию. Он запускает какой-то механизм. Он и правда может все. ВСЕ!

Вильям улыбается.

«И что там, за стеной?» – говорит он, обернувшись.

«Там? Там практически ВСЕ, что только можно попытаться себе представить. И одновременно ничего, – отвечает ему смуглый человек, сидящий позади него на корточках. Он увлеченно ковыряет землю прутиком и даже не поднимает голову».

«Разве так бывает? Опять загадки…»

«Только так и бывает в этом мире. Любое НЕЧТО родилось из абсолютного НИЧТО и в это же ничто превратится. Так и здесь. Один закон для всей вселенной».

«Это не ответ. Так можно отвечать на любые вопросы. Меня интересует нечто более конкретное. Кто мог выстроить здесь такую стену? И что в действительности находится за ней? – Вильям нервно убирает упавшие на лоб волосы».

«Поверь мне, однажды ты узнаешь, что там. Более того, подчинишь себе это знание. Просто пока не пришло время».

«Черный человек, ты говоришь загадками. Каждый раз ты подбрасываешь мне новую и новую загадку…»

«Я просто приглядываю за тобой. И буду приглядывать, пока ты не станешь совсем взрослым. Это важно. И ты, Вильям, тоже очень важен».

Человек встает с корточек и подходит к Вильяму. Хлопает его по плечу и исчезает.

Вильям Херст остается один. Он оборачивается к стеклянной стене и прикладывает к ней ухо. Он чувствует едва различимую вибрацию. Будто где-то вдали работают какие-то станки. Это продолжается несколько секунд. Потом вибрация исчезает. Зато появляется неприятный звук. Звук идет изнутри самого Вильяма. Нервный раздражающий звон. Он рвется наружу прямо из живота. И Вильяму начинает казаться, что живот его начинает светиться, что из него вот-вот вырвется наружу что-то совершенно дикое. Юноша пытается разорвать одежду у себя на животе, звон будильника становится невыносимым, и Вильям просыпается. Утро. Ему пора на учебу.

Гонконг

Начало пути

Когда ты вдруг срываешься с места и исчезаешь, даже не оставив записки, даже не поговорив с родителями, даже не написав заявление на увольнение с работы, не стоит ждать понимания от коллег, друзей, родственников. Нужно уехать за двенадцать тысяч километров от дома, чтобы понять, что на самом деле ты всегда был один. Точнее… У тебя был один-единственный друг и, когда он на время покинул тебя… на какое-то неопределенное, но очень долгое время… ты остался совсем один. Чтобы осознать всю глубину своего реального одиночества, нужно исчезнуть и посмотреть, будет ли тебя искать кто-то кроме служб безопасности банков, где ты по глупости набрал больших и маленьких кредитов, думая, что жизнь всегда будет течь как течет. Будто не может случиться ничего такого, отчего ты просто не захочешь продолжать делать то, что делал. Ходить на работу, получать зарплату и покорно заносить в кассу Сити-банка одинаковую сумму седьмого числа каждого месяца. Когда ты покупаешь гигантскую плазму на стенку и жадничаешь платить сразу всю сумму и берешь кредит, ты и представить себе не можешь, что однажды тебе будет так глубоко плевать на эту плазму, что ты забудешь, что это вообще такое и какой логотип стоит на ее передней панели. Что ты просто выкинешь московскую сим-карту после третьего звонка из клиентского отдела с дурацким вопросом «Вы не собираетесь в ближайшее время менять телефон или адрес?». Да я, блин, уже в Гонконге! Бегу за собственной тенью! Знаете, девочка с ледяным голосом, чей звонок каждый раз, безусловно, записывается только для улучшения качества обслуживания, так вот запишите это – МЕНЯ УЖЕ НЕТ! Я УЖЕ ПОМЕНЯЛ МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА! Только я не знаю, где я буду завтра. Знаете, куда бежит бешеная собака? У нее полная пасть слюней и хвост поджат к яйцам, и она вся в мыле, потому что бежит уже третий день подряд, без остановки! За ней никто не гонится. Она просто бежит. Бежит, потому что, если она остановится, ей придется признать страшный факт – ОНА БОЛЬНА! И ОНА НЕМИНУЕМО СДОХНЕТ! Эта бешеная собака и есть я. Вся в мыле. С билетами в один конец и тремя открытыми наспех срочными азиатскими визами. Вы звоните мне на мой московский номер, который не отключат, пока не стукнет минус двадцать одна тысяча на счету. И только поэтому вы все еще можете звонить мне. А потом… Потом появится еще один желающий получить по счетам. Но вот незадача, как со мной связаться, если они сами же выключат телефон за неуплату?! «Укажите, пожалуйста, по какой причине вы не занесли платеж своевременно? Скажите, пожалуйста, четко, это записывается». По какой причине?! Да мне вдруг стало просто плевать на все!

С вами не случалось такого?! А?! Так и запишите! Мне насрать на ваш банк, насрать на все мои покупки, которые я сделал за всю свою жизнь. Мне ничего теперь из этого не надо. За тридцать лет жизни я не приобрел ничего такого, чтобы могло служить противоядием от моего бешенства! Ничего! Девушка, вы мне не подскажете, на хрена я вообще жил?! «Скажите, пожалуйста, когда вы планируете внести очередной взнос?» Холодный спокойный голос. Полная противоположность моей истерике. Лучше бы она наорала на меня в ответ. Лучше бы она занервничала и повесила трубку. Чем вот так. Спокойно вбивает гвозди в крышку моего гроба. Ей, наверное, лет двадцать. И это ее первая паршивая работа. И, возможно, у нее впервые такая ситуация с психом клиентом, который несет под запись эту ахинею. Ничего. Будет что рассказать своему парню вечером, когда они вместе пойдут в кино в «Атриум».

– С тобой что-то не так, – скажет ей он.

– Тяжелый день.

– Что случилось?

– Один клиент. Очень странно себя вел. Мне кажется, он сошел с ума. Он кричал мне в трубку про то, что он бешеная собака, что во всем виноват Сад Сирен и что он должен найти Дерево Судьбы. А потому он не собирается отдавать банку кредит.

– Псих.

– Да. Жалко его… Купи мне попкорн.

Сука! Купи ей попкорн! Я не могу слушать ее бред. Не могу повторять отдельные фразы только из-за того, что были помехи и «наверное, плохо записалось». Я не могу истерить в два дубля. Я просто вешаю трубку и выкидываю сим-карту из окна отеля. С тринадцатого этажа старого, тонкого как игла высотного здания отеля «Централ-парк» на Голливуд-роуд. Четырнадцать квадратных метров клетки, обставленной дизайнерской мебелью. Бешеная собака бегает по ней кругами. Потому что не знает, куда бежать дальше, но остановиться тоже не может. Я вывешиваюсь из окна и смотрю, как в пятнадцати метрах от меня, в другом таком же узком и высоком здании, пожилая китаянка развешивает белье на веревки, высунувшись из окна. Я улыбаюсь ей и машу рукой так сильно, что начинает болеть плечевой сустав. А она даже не смотрит на меня. Я кричу ей: «Эй!» А она даже не оборачивается. Потому что я призрак. Потому что на самом деле меня нет ни для кого, кроме сотрудников этих долбаных банков. А если так, то, может, это и есть любовь? А? Чтобы о тебе хоть кто-то начал беспокоиться, может, нужно просто взять большой кредит? А?

Я плюхаюсь на маленькую квадратную кровать в стиле минимализма. Беру с минималистической тумбочки стакан, до краев наполненный чистым виски, и делаю несколько больших глотков.

Срабатывает рвотный рефлекс, но я сдерживаюсь, морщусь и продолжаю пить. Мне очень хочется напиться. Очень. В дрова, в хлам, в дым. Чтобы из бешеной собаки превратиться в отвратительную пьяную русскую свинью. Я буду вызывать у всех отвращение, но я смогу хоть на мгновение перестать бежать. Я выпиваю еще один полный стакан. Чувствую, как в голове все мутнеет. Одеваюсь и выхожу из номера. Спускаюсь на лифте в маленький холл отеля. Вычурно улыбаюсь портье и иду в ближайший бар. Бреду по Голливуд-роуд минут двадцать пешком в сторону центра. Потом наугад сворачиваю в какой-то переулок, потом еще раз и еще. Потом шагаю куда-то дальше. Дорога тянет в горку под таким углом, что у меня начинается сначала легкая, а потом и сильная одышка. Я потею как свинья, с непривычки, от бешеной влажности и от того, что пьян, и моя пешая прогулка не самое простое испытание для человека, принявшего на грудь триста грамм. А я все иду и иду. Это мой первый день побега. И мне совсем не хочется спать. Потому что я выспался в самолете, потому что бешеная разница во времени. И в Москве сейчас еще рабочий день, а здесь уже давно стемнело и по улицам шастают лишь любители ночных приключений. И вот я вижу какую-то вывеску на китайском, без дубляжа на английском. Я спускаюсь в полуподвальное, совершенно пустое, помещение с большой черной барной стойкой. Сажусь напротив появившегося будто из-под земли маленького пожилого бармена-китайца, заказываю еще выпить, но прежде, чем мне принесут стакан, я вижу свое первое дежавю. Я вижу, как дверь бара открывается и входит шумная компания. Три европейца и две шлюхи-китаянки. Они плюхаются справа от меня и заказывают дайкири. Это все выглядит как какой-то долбаный глюк. Будто я напился до чертей, и мерещится всякое. И я говорю китайцу-бармену: «Не спешите закрываться, сейчас к вам завалят еще пятеро любителей дайкири». Китаец хлопает глазами и подает мне мой виски. Дверь открывается, и входят эти пятеро. Садятся на стулья справа и просят те самые пидерско-сутенерские коктейли. Не знаю, кто больше удивляется, я или китаец. Наверное, все же я. Я понимаю, что начинается что-то, что указывает: я бегу в верном направлении. И я должен продолжать бежать, во что бы то ни стало… Мне становится грустно и страшно. Я иду в туалет, умываюсь холодной водой. Фыркая, брызгаю в лицо воду. Так размашисто, что заливаю джинсы и рубашку. Выхожу из туалета пошатываясь. Ловлю брезгливые взгляды этой компашки. Отвечаю им взглядом «Щасубьюсуки», заставляющим их на минуту замолчать и уткнуться в свои стаканы. Кладу на барную стойку несколько расписных гонконгских баксов и выхожу в ночь. Иду куда-то вверх, пока не упираюсь в маленький садик с прудом и храмом. Сажусь на лавочке у воды и плачу. Да. Я рыдаю как девчонка. Размазываю слезы по щекам и чувствую, как соль больно колет кожу. А потом я просто ложусь на лавочку и засыпаю. Просто вдруг все становится совершенно темным, и сознание выключается на какое-то время. Я проваливаюсь в темноту без малейшего намека хоть на какое-нибудь сновидение. Я сплю и вижу лишь громадное черное одиночество. И я вижу его каждый раз, когда укладываюсь спать. Это и есть мой ночной кошмар.

* * *

Когда-то давно, в другой жизни, в Москве, мы ходили на психологический тренинг, смысл которого был в осознании того, что каждый из нас абсолютно целостное существо и совершенно самодостаточная по сути система. Что все, что нам нужно, давным-давно лежит внутри нас самих и главное, чему мы должны научиться в процессе жизни, – это извлекать изнутри все, что только нам необходимо. Это может звучать странно, но «Мерседес», который ты хочешь давным-давно, лежит внутри тебя, и там же рядом – поездка на Мальдивы. А еще там квартира на Басманной и клубная карта «Сохо-Румс». Все внутри тебя. Там же в придачу хранятся все твои хорошие эмоции, которые и есть ключ и сила, заставляющие появляться на свет все эти вожделенные предметы. Такой вот тренинг. Есть люди, которые с ума сходят по всем этим тренингам. А есть люди, которые неплохо зарабатывают на организации этих самых тренингов. Но я никогда еще не видел человека, который сосредоточился бы и извлек из себя «Мерседес» S-класса. Никогда. Я видел только странных, заморенных жизнью людей в поисках хоть какого-то оправдания, почему же их жизнь не похожа на то, о чем они мечтали, а больше напоминает какую-то идиотскую дрочку. И вот они идут на такой тренинг, чтобы потом говорить за ужином друг другу – это все потому, что ты не настроен на нужные волны. Это все потому, что ты никак не научишься извлекать из себя необходимые энергетические потоки. Да! Вы не научились, и именно поэтому ваша жизнь больше похожа на НТВ-шный сериал, чем на фильм с участием Скарлетт Йохансен. А что там делал я? Тоже, наверное, искал объяснение своей неудовлетворенности. И тоже, наверное, хотел научиться извлекать из себя хоть что-то отличное от обычных, природой выданных на старте естественных испражнений. Столько горечи и желчи внутри. Ее надо было как-то нейтрализовать или материализовать в нечто страшное. Способное изменить и даже погубить мой собственный мир. Мы – саморазрушители по природе своей. Бог дал нам инстинкт самосохранения, чтобы мы не могли убить себя. Мы придумали тысячи способов обойти его инстинкты и убиваем себя исподтишка. Медленно и осторожно. Дабы не сработал этот самый инстинкт, дабы не нарушил он наши коварные далеко идущие в своей разрушительности планы. Кто-то говорит: «Научитесь извлекать все изнутри». А я говорю: «Забей покрепче все свои долбаные щели, потому что внутри тебя может оказаться одно дерьмо! И тебе это может очень не понравиться. Но будет слишком, слишком поздно. Ящик Пандоры должен быть ВСЕГДА НАДЕЖНО ЗАКРЫТ. Иначе будет поздно». Это мой антитренинг. Это то, во что я теперь верю. Это то, что пишу в своем дневнике, сидя на тринадцатом этаже в номере отеля «Централ-парк» в Гонконге. Это то, что могу прочитать всякий раз, когда вдруг почему-то забуду про ключевые выводы своего антитренинга под названием «Моя жизнь».

* * *

Новый английский GQ, купленный в супермаркете «Бали-Дели», говорит мне, что я безнадежно отстал от жизни. Он говорит, что в моде короткие узкие брюки и пиджаки на одной пуговице. Он говорит мне, что скоро выйдет новый альбом Depeсhe Mode и Том Круз снялся в новом эпическом фильме про войну. Он говорит, что мир меняется стремительно как никогда, что мы на пороге новой культурной революции. Он говорит мне, что впервые за тысячи лет из моды выходят часы и кольца. Что наступает эпоха настоящей свободы от времени и бремени символов. Он говорит мне, что новые герои формируют сознание масс. Он печатает портрет одного из них на обложке, и мне становится плохо. Потому что однажды я уже видел этого человека в своих снах. Он говорит мне, что этот человек Вильям Херст и он новая икона стиля мышления бла-бла-бла. Журнал печатает репродукции его нескольких работ и публикует карту, по которой видно, как его работы перемещаются по миру, срывая бесконечные овации зрителей. Он говорит мне, что я самый большой идиот на планете Земля, потому что, возможно, лишь я один не дрочу на его картины. Он говорит мне, что я наверняка окончательно попал. Он говорит мне, что надо торопиться, что времени не осталось совсем и что надо сделать то, что я задумал, что, возможно, у меня в запасе лишь несколько дней. Я смотрю в глянцевый журнал и читаю между строк. Возможно, лишь я один понимаю, что это не просто картины. Херст задумал нарисовать цикл из пяти работ. Три уже гуляют по свету. А это значит, что ему надо написать еще две. Не знаю, как, но все это как-то связано со мной. GQ говорит мне, что я должен успеть найти это долбаное дерево до того, как мир увидит его пятую работу. Он орет мне в лицо это имя – Вильям Херст. Имя из сна. Он показывает мне вновь и вновь лицо человека, приснившегося мне когда-то и перевернувшего все в моей жизни. Оно смотрит на меня с обложки GQ, улыбается и говорит: «Лузер! Ты проиграешь при любом раскладе!» Я в бешенстве бросаю журнал в мусорное ведро. Туплю в совершенно пустую папку в компьютере, где еще недавно были тысячи снимков деревьев баниан, одеваюсь и с решимостью сержанта Гаврилова, последнего защитника легендарной Брестской крепости, иду начинать все сначала.

Нью-Йорк

1974 год

– Дариа… странное, но красивое имя. Откуда вы?