Семя грядущего. Среди долины ровныя… На краю света.

- Поживей поторапливайтесь, поживей! Бегом!

- А как же с ужином? - тихо и совсем по-домашнему спросил старшину вынырнувший неожиданно из-за угла столовой Глебов.

- Так и поросенок уйдет, товарищ лейтенант. Ночью волки съедят. Кто отвечать будет? - попробовал оправдаться старшина.

- А вы сделайте так, чтоб и поросенок был цел, и застава сыта, - сказал Глебов и пошел дальше, однако не спеша: ему хотелось понаблюдать за дальнейшими действиями старшины, которого на заставе не любили не столько за строгость - Глебов был не меньше строг, - сколько за самодурство, шедшее от глупости.

- Матвеев! Отставить! Возвращайтесь на кухню! - крикнул Полторошапка повару и, увидев затем идущего к кухне довольного собой Поповина, так же зычно, на весь двор, приказал: - Товарищ Поповин, пойдите разыщите поросенка!

- А какой он? Я его, товарищ старшина, в лицо не знаю, - сипло проговорил Поповин, рассыпав смешинки из узеньких щелочек глаз. Но это не подействовало на старшину.

- Посмотрись в зеркало - узнаешь. И чтоб живо, без разговоров! - строго, без намека на улыбку ответил Полторошапка. Поповин нехотя поковылял навстречу Матвееву и стал с ним консультироваться, как лучше ему выполнить приказание старшины.

Возле крыльца флигеля, в котором жил политрук, Глебов встретил Нину Платоновну с охапкой березовых дров.

- Емельян Прокопович, я на вас обижена, - шутливо заговорила Мухтасипова.

- Что ж, пишите жалобу, - сказал Глебов и улыбнулся: Нина Платоновна, эта хрупкая женщина, ему нравилась своей какой-то особой женской отзывчивостью и теплотой.

- Нет, правда, почему вы к нам не заходите?

- Наверно, потому, что мы с вами и так видимся по сто раз на день, а с Махмудом и того чаще.

- Это не в счет. Заходите, Емельян Прокопович, я вас чудесным чаем угощу.

- Чай не водка, много не выпьешь, - ответил Глебов в шутку.

- И водка найдется. Только кто б уж говорил насчет выпивки.

- Каждому свое: одни только говорят, а другие молча делают.

- Вы на Махмуда намекаете?

- А разве он пьет? Да еще втихую?

- Нет, что вы, - смутилась, Нина Платоновна. - Он вроде вас - трезвенник.

- А для кого ж водку держите? - Емельян с хитрецой смотрел на Нину Платоновну.

- На всякий случай: а вдруг гость зайдет.

- В таком случае буду гостем, - сказал Емельян и, поднявшись по ступенькам крыльца, вошел в дом.

Махмуд Мухтасипов, в хлопчатобумажных галифе, синей майке и тапочках на босу ногу, сидел у стола перед разобранным патефоном и ковырял отверткой в механизме. Вид у него был сосредоточенный и раздраженный: видно, дело не клеилось.

- А, черт, не получается никак, - пояснил он вошедшему Глебову.

- Что, мастер дела боится? Разобрать разобрал, а собрать не можешь.

- Не хватает каких-то частей. Наверно, Ниночка затеряла.

- Вот так всегда на меня сваливает, - раздался из кухни голос Нины Платоновны. Бросив возле плиты дрова, она вошла в комнату веселая, улыбающаяся. Вообще, глядя на эту жизнерадостную, никогда не унывающую маленькую женщину, как-то само собой приходило хорошее настроение, и Глебов подумал, как хорошо, что зашел именно сегодня к Мухтасиповым. Как это ни странно, а бывал он редко в доме политрука, от приглашений Нины Платоновны попить чайку отказывался, однажды узнав, что Махмуд ревнует свою жену к пограничникам, бросающим и скромные, и нескромные взгляды на молодую симпатичную женщину. Чего доброго, начнет и к начальнику заставы ревновать без всяких к тому оснований. Молодожены…

Мухтасиповы ждали ребенка, и Махмуд с нежным укором сказал жене:

- Опять ты, Ниночка, не слушаешься. Зачем дрова таскала? Ну что мне с тобой делать?

Эти слова его как-то снова вернули Глебова к только что отступившим нелегким думам, и он озабоченно повторил вслух:

- Мм-да, что делать, что делать?.. А делать что-то надо.

- Ты о чем, Прокопович? - насторожился Махмуд.

- Все о том, дорогой мой политрук, все о том же, - машинально, продолжая думать, произнес Глебов. Затем очень живя посмотрел в глаза Мухтасипову: - Не умеем мы обороняться. Нет, не умеем.

- Ты о заставе говоришь? - Лицо Мухтасипова стало строгим.

- Именно о нашей заставе. И не только о нашей. Я сейчас прошел по дзотам. Надо завтра же вместо занятий вырыть у каждой огневой точки минимум по две глубокие щели для истребителей танков, для наших гранатометчиков. Расчистить от травы секторы обзора и обстрела.

- Не надоело вам: все дзоты, обзоры да обстрелы. Неужто и на час нельзя об этом забыть? - вмешалась своим певучим голоском Нина Платоновна.

- Не тебе это говорить, Нинок, не нам слушать, - сказал Мухтасипов.

- Особенно сегодняшний день… - добавил Глебов и не закончил фразы.

- Да, денек сегодня у нас жаркий, - подтвердил Махмуд. - Такой денек и отметить не грех.

Плутоватые глазки его сверкнули, и Нина Платоновна тут же отозвалась:

- А Емельян Прокопович так и сказал мне: есть водка - буду гостем.

- Предположим, не совсем так, - заулыбался Емельян, - но разговор был. Кажется, о преимуществе водки перед чаем или наоборот. Уже забыл.

- О, значит, вы уже все согласовали. Тогда готовь закуску, Нинок!

Когда Нина Платоновна вышла в кухню, Мухтасипов заговорил вполголоса:

- Я хотел посоветоваться с тобой, Прокопович. Ребенка мы ждем. Обстановка на границе - сам знаешь. Не отправить ли мне Нину к моим, на Волгу?

Такая мысль у Глебова появилась раньше, чем ее высказал политрук. Он посмотрел на Мухтасипова дружески доверчивым взглядом и ответил тоже вполголоса:

- Обязательно. И немедленно. Двадцать второго, а то и раньше. Пусть завтра и выезжает. А то как бы не было поздно. У меня такое… ну как бы тебе сказать… предчувствие, что ли…

- Ты поверил задержанному?

- Да, поверил, - твердо ответил Емельян и повторил: - По-ве-рил!

- А я не очень. Уж слишком у них все как-то примитивно, будто немцы законченные идиоты и олухи. Никакой конспирации. Начало войны - это ж величайшая тайна. Об этом знают только на самом верху, и то строго ограниченный круг людей. А тут какой-то писаришка сболтнул какому-то шинкарю, а тот, в свою очередь, - агенту. Понимаешь, как все это кажется неправдоподобно. И в то же время… другие факты заставляют задумываться.

Вошла Нина Платоновна, поставила на стол тарелки с нарезанным беконным салом и солеными огурцами. Мужчины сразу оборвали разговор. Она это почувствовала и не стала им мешать - вышла хлопотать над закуской. А когда вернулась с поллитровкой водки, Емельян вдруг сказал уже совсем серьезно:

- Да вы что, Нина Платоновна? Я ведь пошутил. И не ставьте - я пить не буду.

- Ну по маленькой, Прокопович, - попробовал уговорить Мухтасипов. Но Глебов как топором отрубил:

- Ни в коем случае. Сейчас у нас, как никогда, должны быть светлые головы. А представь себе - вдруг что случится… Пили чай, говорили о всяких пустяках, без особого интереса и воодушевления, потому что мысли были заняты другим.

4

На следующий день все свободные от службы пограничники были разбиты на две неравные группы. Одна - большая, возглавляемая сержантом Колодой, - приводила в порядок дзоты и рыла щели для истребителей танков; другая - во главе с Демьяном Полторошапкой - делала деревянные болванки ручных гранат. Сам старшина с Василием Ефремовым мастерил макет танка: взяли обыкновенную двухколесную тележку, обшили ее досками и фанерой, выкрасили в черный цвет, вместо пушки вставили оглоблю - получилась диковинная штуковина, не очень страшная, но все же внушительная на вид.

Группа сержанта Колоды работала гуртом - косили траву и вырубали кустарники перед дзотами, поправляли в дзотах амбразуры, подравнивали осыпавшуюся в весеннее половодье землю. Работали весело, безумолчно болтали, подначивали друг друга, говорили о доме, о том, что на Полтавщине уже идет жатва, а в Ростове на рынке появилась черешня, в Мурманске не заходит солнце и в Ленинграде стоят белые ночи. Такую географию избрали потому, что были они из тех мест: Федин вырос в Ленинграде на Измайловском проспекте, семья Шаромпокатилова пятый год жила в Мурманске, куда переехала из Тамбова, Колода родился и жил на Полтавщине, Поповин - в Ростове.

Леон Федин был всегда замкнут и раздражителен, ни с кем не дружил, страдал излишним самомнением и высокомерием - учился один год в университете и поэтому считал себя на заставе самым умным. В разговоре с товарищами у него нередко звучали нотки снисходительного презрения. Не терпел, когда коверкали русский язык, и даже однажды поправил грозного старшину Полторошапку, когда услышал, как тот произносит слово "магазин" с ударением на втором слоге.

- Культурные люди, товарищ старшина, говорят "магазин".

- В магазине селедкой торгують, а патроны бывають только в магазине, - парировал находчивый старшина.

- В русском языке есть единое слово - магазин… - начал было Федин, настроившись на философский лад, но Полторошапка сверкнул на него холодными глазами и крикнул почти свирепо:

- Разговорчики, товарищ Федин!

Нелегко было Леону Федину, любившему порассуждать о серьезных вещах, о "свободе", "демократии" и "неповторимой индивидуальности", примириться с воинскими порядками. Его все раздражало - и веселый нрав Шаромпокатилова, распевавшего вечерами песни, и прилежность Ефремова, с которой он делал любое дело, и пошленькие анекдоты Поповина, которые он рассказывал, безбожно коверкая русский язык.

- А что будет больше, Кремль или Исаковский собор? - спрашивал Ефим Поповин Федина, когда они, приведя в порядок дзоты, сели перекурить.

Федин пренебрежительно скривил тонкие сухие губы, презрительно повел ниточкой бровей и поправил своим глуховатым барабанным баском:

- И-са-а-ки-евский… Исаковский - это поэт такой есть, а собор Исаакиевский.

- Ай, не все равно! - огрызнулся Поповин. - Стоит из-за одной буквы спор поднимать.

- Это смотря какая буква и где ее вставить или выбросить, - сказал, поправляя ремень, всегда молодцеватый Шаромпокатилов. - У нас один дядька пострадал из-за одной буквы: фамилию прокурора перепутал. Три года дали.

- Не люблю длинных фамилий, - сказал Поповин. - Чем короче, тем лучше. Я, например, твою фамилию обрезал бы наполовину. Откуда она у тебя такая?

- Наверно, предки были больно богатые: шаром покати, - ответил Шаромпокатилов и рассмеялся звучно, заразительно. - А вот ты совсем не соответствуешь. Фамилия у тебя поповская, а сам из торговцев. Почему так?

- А зачем соответствовать? - Поповин хитро прищурил один глаз и уставился на маленького сержанта Колоду. - Вон у сержанта тоже несоответствие. Я на вашем месте давно поменял бы.

- Это что ж, вроде шапки получается, - иронически отозвался сержант. - Поносил одну - не понравилась, давай другую.

- Ну и что ж тут такого? Раз мне не нравится, - рассуждал Поповин.

- И много раз ты менял? - спросил Шаромпокатилов.

Вместо ответа Поповин спросил снова Федина:

- Ну так что больше - Кремль или собор?

- Как понимать? Что значит - больше? Ты хочешь сказать - выше? - уже холодно посмотрел на него Леон Федин.

- Ай, ну что ты придираешься! Ты ж сам понимаешь, об чем я спрашиваю, - хорохорился Поповин.

- Был один грамотный человек на всю заставу и тот уехал, - с сожалением произнес Федин, закуривая папиросу.

- Это кто ж такой? - поинтересовался Поповин.

- Нина Платоновна сегодня домой к родным укатила, - догадался Шаромпокатилов.

- И хорошо, что вовремя, - затягиваясь, проговорил Федин. - Кто знает, что тут будет завтра. Может, огонь и пепел. Может случиться так, что от Исаакия останутся только осколки гранитных колонн.

- Это почему же? - очень живо спросил Поповин.

- А потому, что Гитлер к войне готовится.

Сразу стало тихо и тревожно. И слышно было, как прозвенел шмель. Полминутная пауза казалась нестерпимо длинной. Прервал ее Шаромпокатилов:

- Да, ребята, войной попахивает. Вчера мы с лейтенантом видели, как они на той стороне брод изучали.

- У нас есть договор о ненападении, - напомнил Колода.

- Вы верите бумажкам, товарищ сержант? - прищуренным глазом нацелился Поповин.

- Договор они могут и нарушить, - быстро сказал Шаромпокатилов, - а вот насчет Исаакиевского собора Федин загнул. Мы что, допустим их до Ленинграда?

- Ты знаешь, как было в Испании? - вместо ответа спросил его Федин. - Земля горела. Соборы и дворцы - в руины… Читал небось и в кино смотрел. Знаешь, как их танки прошли через Францию?

- Советский Союз не Франция, - сказал сержант Колода.

- Это давно известно всем, исключая разве Поповина, - ровным голосом продолжал Федин. - Я о другом говорю.

- О чем?

- О том, что война будет страшной. Мало кто уцелеет.

- По-твоему, выходит, что мы тут напрасно с этими дзотами мозоли себе на руках набиваем. - Поповин посмотрел на свои ладони, на которых действительно обозначились мозоли. - Тогда зачем все это?

- Может случиться, что и добежать до дзотов не успеем, - сказал Федин.

- Как так? - спросил Колода.

- А так, что один тяжелый снаряд или бомба - и от заставы мокрого места не останется.