Семя грядущего. Среди долины ровныя… На краю света.

Думы его перебил Шаромпокатилов:

- Товарищ лейтенант, самолет.

Глебов остановился, посмотрел в небо, куда был обращен взгляд ефрейтора и откуда доносился неприятный звук. Маленькая темная точка двигалась с запада на восток где-то над участком соседней заставы.

- Немец, - утвердительно и с тревогой произнес Шаромпокатилов.

- Фашист. Границу нарушил, - подтвердил Глебов, и в голосе его звучала горечь.

К этому привыкли - в последнее время гитлеровские самолеты все чаще вторгались в воздушное пространство СССР. Только простакам была неясна цель этих перелетов - разведывали приграничную полосу.

- А что же наши, товарищ лейтенант? - спросил Шаромпокатилов. - Ведь по инструкции - должны их сбивать!

Ох как больно резанули слова эти по сердцу Емельяна: будто в том, что фашисты вот так цинично, беспрепятственно нарушают государственный суверенитет Родины, повинен он - лейтенант Глебов. Каким-то десятым чутьем Емельян угадывал - боимся. И этот смысл прозвучал подтекстом в его ответе - Емельян не умел притворяться:

- Есть особое указание - не отвечать на провокации.

- Так они могут и до Москвы долететь, - как будто с обидным упреком сказал Шаромпокатилов, и Глебов уже не мог стерпеть такой диалог: в нем все кипело от сознания своей беспомощности. Приказал сердито:

- Соблюдайте дистанцию.

Ефрейтор отстал метров на десять. Вскоре черная точка самолета растаяла в бездонном мареве, а затем иссяк и неприятный звук, и вновь воцарилась та таинственно настороженная тишина, которая бывает только на границе. Тишина эта особая, не располагающая к сосредоточенному раздумью и душевному покою, тишина, которая все ваше внимание берет на себя, заставляет слушать и смотреть. Можно привыкнуть к тишине сторожки лесника и к тишине пустыни, к шуму морского прибоя и гулу самолетов Внуковского аэродрома, можно сосредоточенно и глубоко обдумывать что угодно, сидя в одинокой избушке где-нибудь возле озера или в квартире дома, окна которой выходят на вокзальную площадь. На границе вы думаете только о границе и о том, что тишина ее обманчива.

Река, нахмурившаяся мохнатыми бровями кустов, темная у берегов, отливала золотом на стремнине. Вода казалась мягкой и теплой на вид, но она не манила окунуться, не звала в свои ласкающие объятия, словно в ней водились по крайней мере стада крокодилов, которые сейчас попрятались где-то в зарослях того, чужого, берега и внимательно смотрели тысячью хищных глаз, подкарауливая добычу.

Напряженная хрусткая тишина границы, готовая в любой миг лопнуть вспышкой ракеты, треснуть выстрелом, бухнуть взрывом гранаты…

Заграница. Чужая сторона. Иной мир… Никогда там не был Емельян Глебов, но часто, очень часто жгучее любопытство тянуло его туда: хотелось своими глазами взглянуть и увидеть и ту землю, и тех людей, и порядки в том ненашенском краю. Пришлые с той стороны люди - перебежчики рассказывали: тяжело было жить в панском ярме, еще горше стало в гитлеровском, терпения нет от произвола и мук.

Шли тропинкой вдоль контрольно-вспаханной полосы, на которой нарушитель границы непременно должен оставить свои следы. Прибрежные кусты прикрывали от любопытных глаз с чужой стороны, казавшейся безлюдной. Вдруг Глебов остановился и затем, пробираясь сквозь ольшаник ближе к реке, начал всматриваться настороженно. Подошедшему вплотную Шаромпокатилову вполголоса сказал:

- Там кто-то ходит. Слышишь, сорока встревожена.

Действительно, сорока возмущенно трещала на том берегу, металась над деревьями. Засели, замаскировавшись ветками, стали наблюдать. Глебов не ошибся: не прошло и пяти минут, как на той стороне из кустов вышел человек в штатском, остановился у самой реки, неторопливо оглядел нашу сторону, затем так же не спеша стал раздеваться. Он был молод, строен, с хорошим загаром. Емельян обратил внимание на его рослую, крепкую атлетическую фигуру, подумал - офицер, должно быть. Сделав несколько гимнастических движений, человек полез в воду, окунулся и медленно пошел от берега. Он не плыл - шел, покуда можно было идти, чуть ли не до середины дошел - вода была ему до подбородка.

Потом на берег вышел второй человек - солдат с автоматом. Тот не раздевался, сел на траву, положив автомат на колени. Штатский так и не плавал - минут десять ходил по дну, вылез из воды, основательно продрогший, оделся быстро и сразу исчез в зарослях. За ним ушел и солдат.

- А вода, видно, еще холодная, - заметил Шаромпокатилов.

- А вы что ж, думаете, он и взаправду купался? - живо спросил Глебов. Ему не то что не терпелось поделиться своей догадкой - хотелось проверить наблюдательность и сообразительность ефрейтора. Он нигде и никогда не упускал случая, чтобы учить своих подчиненных. - Как, по-вашему, что он за человек, почему купался только один, а второй сидел на берегу? Почему купался именно здесь, где и спуск в воду неудобен и дно не песчаное, а не возле поста, где они обычно купаются? Подумайте хорошенько и не спешите с ответом.

Шаромпокатилов соображал вслух:

- Штатский этот, похоже, переодетый офицер. Не умеет плавать, потому и купался, где мелко. У поста ихнего река глубокая. Хотя нет… - Ефрейтор заколебался, нашел свои доводы неубедительными, сообщил, осененный догадкой: - Брод искал?

- Ну-ну, это уже ближе к истине, - подхватил Глебов. - Предположим, офицеру незачем искать броды, они и нам и им хорошо известны. А вот измерить еще раз глубину, проверить дно, какое оно - илистое, песчаное - это другое дело. Так, значит, проверял дно брода. Хорошо. А зачем?

Шаромпокатилов задумался. Лицо его вдруг стало не по возрасту серьезным, озабоченным, от карих глаз побежали лучики морщинок. Выпалил как-то вдруг:

- Форсировать реку?..

- Возможно, - подтвердил Глебов и, давая понять ефрейтору, что разговор на этом окончен, обычной своей пружинистой тигриной походкой без единого звука и шороха двинулся дальше в сторону правого фланга, размышляя над только что увиденным. Пройдя километра два, он остановился. Всматриваясь в противоположный берег, сказал Шаромпокатилову:

- Тут где-то должна быть стереотруба, которую вчера Поповин обнаружил.

Приложил к глазам бинокль и вдруг прыснул от смеха. Ефрейтор смотрел и недоумевал.

- Консервные банки на куст подвешены, - пояснил Глебов и уже сердито добавил: - Черт бы его побрал.

Шаромпокатилов не понял, к кому это относится - к тому, кто повесил эти поблескивающие банки, или к Поповину, принявшему их за стереотрубу. А Глебов испытывал в эту минуту горечь и досаду: поверил дураку и в погранкнигу записал. Пойдет теперь по отряду бродить анекдотом этот нелепый случай, вроде той подводной лодки, о которой докладывал коменданту участка начальник соседней заставы лейтенант Смаглюк. Плыло по реке тяжелое, погруженное в воду бревно. На поверхности из воды торчал лишь железный костыль. Смаглюк принял его за перископ и, не раздумывая долго, сообщил коменданту участка телефонограммой: "По течению реки плывет подводная лодка. Вижу перископ. Веду наблюдение". Комендант, конечно, не поверил, сообщение было слишком вздорным. И вот уже полгода, как, стоит в отряде кому-нибудь сообщить сомнительные сведения, его тут же переспрашивают: "А это не Смаглюкова ли подводная лодка?"

Ближе к флангу начинался лес: сперва островки березовых рощиц, полных грибов в летнюю пору, потом не очень широкой полоской сплошной массив смешанного леса. К березкам, осинам, дубам и кленам пристраивались дружными толпами ели, иногда одинокие сосны сверкали позолотой звонких стволов.

Где-то здесь должен нести службу наряд.

2

Неистовствовали птицы, зяблики соревновались с пеночками, где-то вдали, должно быть за рекой, надрывалась горлица. Крик ее был раскатистый и призывный. Он что-то тревожил в памяти сердца, пробуждал уснувшее. На обочине тропы весело цвела земляника. Повеяло милым детством, защемило душу, заныло. Глебов свернул с тропы, нагнулся: на солнечной стороне кремовыми бусинками уже спели ягоды. Подумал: "В Никитовичах на пригорке возле речки и у Романихиного оврага тоже спеет земляника, а в лесу заливаются зяблики. У Жени Титовой начнутся каникулы. Как раз поспеет земляника в лесу, потом пойдет малина". И опять захотелось на родину, хотя бы на один денек. Приятно и с тайной надеждой подумалось о Жене Титовой.

Было душно: тепло струилось от солнца, от нагретой земли, от деревьев. Тепло пахло медом, березовыми вениками, хвоей, летом - пахло густо, терпко. Пошли чащей вдоль тропы, в десяти метрах от нее. Услыхали отрывистый голос, догадались: Федин урезонивает Смирного. Глебов недовольно поморщился: "Наряд называется, тоже мне…" Быстро достал записную книжку, между страниц нашел пожелтевшую вырезку из газеты. Эту маленькую информацию о подвиге подростка-пастушка, вступившего в единоборство с волком, он вырезал еще в 1938 году, когда был курсантом военного училища. Осторожно вышел на тропу и бросил между тропой и контрольной полосой кусочек газеты. Возвратился к Шаромпокатилову и замаскировался в стайке густых елочек.

Тропа им хорошо была видна. Федин шел впереди, угрюмый, как всегда, чем-то недовольный и раздражительный. Рядом с ним на поводке, высунув язык и заискивающе поглядывая на хозяина, юлил Смирный. Сзади, сбив на затылок фуражку и расстегнув ворот гимнастерки, враскачку, точно ладья на морской зыби, плыл Ефим Поповин. Он не смотрел ни на контрольную полосу, ни по сторонам, точно шел совсем не вдоль границы, а по городскому проспекту, беспечно и бездумно.

Глебов закипал от негодования и ждал: обратят внимание на брошенную им вырезку из газеты или пройдут мимо. Вот Смирный остановился, понюхал газету, весело завилял хвостом: должно быть, учуял знакомый запах. Федин остановился, поднял бумажку, брезгливо повертел, прочитал и бросил. Пока он читал, Смирный понюхал свежий след Емельяна, посмотрел в сторону елочек, за которыми прятались лейтенант и ефрейтор, но особого беспокойства не проявил, не чувствуя поощрительной поддержки со стороны хозяина. Наряд продолжал путь вдоль контрольно-вспаханной полосы.

Тогда Глебов вышел из засады и обнаружил себя. Федин был немножко смущен внезапным появлением начальника заставы. Поповин поспешно поправил фуражку и стал застегивать ворот гимнастерки. Ему это сразу не удавалось: толстые пальцы-сардельки никак не могли справиться с пуговицами. Федин докладывал угрюмо, ожидая замечаний:

- Товарищ лейтенант, пограничный наряд в составе пограничников Федина и Поповина несет службу часовых участка. За время несения службы ничего существенного не обнаружено. Старший наряда Федин.

- Существенного не обнаружено, а несущественного? - строго спросил Глебов. Он был со всеми строг, когда дело касалось службы.

- То же самое, - неловко пожал плечами Федин.

- Я видел, как вы что-то подняли и бросили.

- А-а, это так, бумажка, - ответил Федин и посмотрел в сторону, где он поднял и бросил газетную вырезку.

- Доложите: кто на нее обратил первым внимание - вы или эс-эс Смирный, что это за бумажка, как и когда она сюда попала? - потребовал Глебов.

Федин догадался, что лейтенант наблюдал за нарядом, ответил в точности так, как было на самом деле:

- Бумажку обнаружил Смирный, это кусок старой газеты. Как она попала? Мог кто-нибудь из наших пограничников бросить… - тушуясь, начал объяснять Федин, но Глебов резко перебил его:

- Из наших никто не мог бросить. Вы, Поповин, могли бросить?

- Нет, - ответил Поповин, вытягивая вперед сдвоенный подбородок, и глупая улыбка расползлась по его жирному лицу.

- Вы, Шаромпокатилов?

- Нет.

- Вы сами, Федин, могли бросить у дозорной тропы какой-нибудь посторонний предмет?

- У дозорной тропы я не мог. Но газету мог принести ветер, - угрюмо пояснил Федин.

- Мог принести ветер. Хорошо, - сказал Глебов. - Но собака делала попытку взять след от находки. Вы не обратили на это внимания, не следили за поведением собаки. А между тем след привел бы вас к тому, кто бросил обрывок газеты. Плохо, очень плохо несете службу, - недовольно заключил Глебов и пошел вперед по дозорной тропе.

Глебов и Шаромпокатилов сделали не больше двух десятков шагов в противоположную сторону, как вдруг на ровной контрольной полосе, в самой ее середине, Емельяну показалось подозрительным пятнышко свежеразрыхленной земли. Глебов приказал Шаромпокатилову вернуть наряд Федина, а сам стал тщательно изучать клочок слегка разрыхленной земли. В центре лежал сухой ком размером с куриное яйцо. Глебов осторожно отбросил его и обнаружил под ним глубокую дыру. Земля была проткнута палкой, а дыра замаскирована комом земли. В воображении лейтенанта сверкнула догадка: нарушитель перемахнул вспаханную полосу с помощью длинного шеста. Должен быть след. Тревожил главный вопрос: куда прошел нарушитель - за рубеж или в наш тыл? Глебов перешел на другую сторону вспаханной полосы, внимательно осмотрел землю, смятую траву. Да, след был явно заметен, человек шел от реки, из-за рубежа. Сомнений не было. Глебов облегченно вздохнул.

Подошли Шаромпокатилов, Федин и Поповин. Смирный довольно легко взял след, уходящий в лес. Приказав наряду Федина преследовать нарушителя, а Шаромпокатилову закрыть возможный отход в сторону реки, Глебов связался с Мухтасиповым, информировал его лаконично, приказания отдавал четко и уверенно:

- Нахожусь у ручья. Здесь прорыв в наш тыл, по лесу. Нарушитель прошел, вероятно, на рассвете. Федин и Поповин преследуют. Тревожную группу немедленно ко мне. На конях. Ефремова с Казбеком - ко мне. Пусть сядет на Бурю. Двумя нарядами перекройте по тылу выходы из Княжиц и Ольховца. Свяжитесь с бригадой содействия в селе и на хуторе. Сами, лично. Доложите коменданту обстановку и мое решение. Попросите плотней закрыть выходы в тыл. Я думаю, что нарушитель далеко уйти не мог. До вечера он будет отсиживаться где-нибудь в лесу, на хуторе или в селе. Дотемна мы его должны найти. Все.

Смирный так легко и энергично брал след - видно, нарушитель прошел недавно, - что Федин еле поспевал за собакой, а неуклюжий Поповин, катившийся колобком за старшим наряда, далеко отстал, отчего Федину приходилось придерживать собаку. В каких-нибудь четверть часа они насквозь проскочили прибрежную полосу леса и вышли к ручью, за которым были веселые стайки берез. У ручья след нарушителя оборвался. Как и положено в таких случаях, Федин обследовал оба берега. Смирный нервничал, метался, скулил, демонстрируя свою старательность, но след не находил.

- Как в воду канул, - с досадой и злостью произнес Федин, еще не зная, что предпринять дальше.

- А может, и правда канул в воду, - предположил Поповин, тяжело отдуваясь и размазывая ладонью по лицу горячий пот.

Ручей был мелок, вода в нем черная, торфяная, дно вязкое. Действительно, нарушители часто прибегали к такому давно испытанному приему - прятать концы в воду, идти какое-то расстояние по воде. При этом пограничник не знает: вниз или вверх по течению ручья пошел противник, где он вышел из ручья, на какой берег- - на правый или на левый. Для этого нужно с собакой обследовать оба берега и в оба конца. А это требует и времени и сил. Но граница - фронт, пограничная служба - война. Там свои фронтовые законы, не признающие таких понятий, как усталость, невозможность, трудность. Шпион, прошедший в глубь советской земли, должен быть задержан любой ценой.

В общих чертах все было так, как и предполагал Емельян Глебов. Нарушитель перешел границу в полночь, но короткая июньская ночь не позволила ему далеко уйти. Опасаясь быть замеченным в дневное время пограничниками или местными жителями, он углубился в лесную чащу и решил там отсидеться до темноты, чтобы ночью сделать бросок километров на десять - пятнадцать. Он предусмотрел и меры на случай преследования - запутал следы. Да, он дошел до ручья и сделал видимость, что пошел по воде, маскируя следы. На самом же деле от ручья он возвратился в лес по своим следам, шел след в след в ту густую чащобу, в которой решил дневать, - к примеченной им ели. Ель была на редкость разлапистая, густая - не ель, а настоящий шатер. На ней-то он и намеревался отсидеться до вечера. Это был молодой, физически крепкий мужчина, вооруженный двумя гранатами, пистолетом "парабеллум" и финским ножом.

Укрывшись на вершине ели, он видел, как по его следам быстро промчались пограничники с собакой. Облегченно вздохнул, решив, что хитрость ему удалась. Но окончательное спокойствие не приходило, тревожила назойливая мысль: а что, если пограничники разгадают его уловку, возвратятся по следу обратно и обнаружат его? Тогда он пойдет на крайнюю меру: бросит в них сверху гранаты, перестреляет из пистолета и уйдет за кордон, чтобы через день попытаться перейти границу на другом участке, а быть может, даже здесь. Правда, его строгое начальство будет недовольно, но что поделаешь - такова шпионская служба. Когда он смотрел сверху на пробегающих мимо двух пограничников, ему казалось, что уложить их из пистолета ничего не стоило: двух выстрелов вполне достаточно. А собаку он оглушит гранатой. Но в этом пока не было необходимости. Если потребуется… Шпион был настроен достаточно решительно.

Глебов ждал на тропе.

Вскоре послышался звон копыт, и затем на поляну выскочили четыре всадника: Ефремов с Казбеком и группа во главе с сержантом Колодой. Глебов не очень полагался на Федина и Поповина, особенно на их "четвероногого друга" Смирного. Он решил взять на себя преследование и поиск нарушителя. Надо было позаботиться о том, чтобы надежно закрыть отход нарушителя к реке, за границу. Для этой цели он и вызвал тревожную группу, влил в нее ефрейтора Шаромпокатилова и разбил на два парных наряда, которые, действуя самостоятельно, должны были не допустить прорыва нарушителя обратно за кордон. Сам же вместе с Ефремовым и Казбеком пошел по следу.

У Казбека была "своя метода" брать след - он не суетился, не нервничал и даже, кажется, не спешил. Долго и с каким-то недоверчивым пристрастием обнюхивал длинный шест, которым пользовался нарушитель, перепрыгивая через контрольно-вспаханную полосу. Потом нюхал то место, где нарушитель дольше всего стоял на земле, перед тем как сделать прыжок с шестом. И уж потом уверенно пошел по следу, постепенно входя в азарт и ярость. Об этом красноречивей всего свидетельствовала крепкая шея, на которой щетинилась шерсть, как перо у петуха во время драки. Ефремов, держа в левой руке поводок, в правой пистолет, внимательно следил за мордой собаки и как бы читал каждый отпечаток следа. Он не дергал поводок - знал, что это отвлекает собаку, заставляет ее нервничать, раздражаться, - бежал широкими скачками, растягивая длинные ноги, проворно и ловко перепрыгивал через пни и завалы.

Глебов не отставал от Ефремова, соблюдая дистанцию зрительной связи. За Глебовым то рысцой, то шагом шла Буря, весело и довольно мотая головой.

Треск сухого валежника заставил шпиона насторожиться, и тотчас он увидел стремительно идущего по следу огромного черного пса. Он сразу догадался, что это другой наряд, что застава без шума поднята по тревоге и его ищут. Молнией пронзила мозг неприятная мысль: бежать обратно за кордон вряд ли удастся - путь к реке определенно блокирован.

Собака вместе с вожатым промчалась мимо ели, на которой сидел нарушитель, но, пройдя не больше десяти метров, остановилась, резко повернула назад и стала обнюхивать ель. Шпион боялся пошевелиться. Гранаты были в кармане, пистолет в правой руке. Собака вдруг резко подняла голову кверху и, злобно рыча, начала царапать лапами ель.

В этот момент раздался тревожный окрик Глебова:

- Ефремов, за дерево! - Сам он стоял за толстой сосной, из-за которой уже успел высмотреть замаскировавшегося шпиона.

Ефремов отпустил поводок и шарахнулся за ближайшую ель, крикнув на ходу:

- Казбек, ко мне!

Короткая автоматная очередь вспорола полуденный покой леса. Это Глебов выстрелил из ППД по ели чуть повыше того места, где сидел нарушитель. Он хотел ошеломить его. Крикнул грозно:

- Бросай оружие и спускайся вниз!.. Иначе буду стрелять!

Пограничники занимали более выгодную позицию, чем нарушитель, для которого они были просто неуязвимы. Шпион понял, что сопротивляться ему бессмысленно. Бросил "парабеллум", нож, гранаты. Затем начал спускаться сам. Когда до земли осталось метра два, задержался на последнем суку, попросил дребезжащим голосом:

- Я прошу вас… собаку… придержите собаку… Я все расскажу… Я сам, добровольно решил сдаться…

Прибежали Федин с Поповиным - услыхали автоматную очередь. Собрали под елкой "трофеи", обыскали нарушителя. А он все торопливо, умоляюще и настойчиво убеждал, косясь с пугливой опаской на Казбека:

- Меня послали… Важное задание. А я решил не выполнять. Я не хочу им служить… Я расскажу вам важное… Это очень страшное. Я вам все расскажу, гражданин начальник. Если б вы знали, если б вы только знали, что они замышляют! Боже мой, боже!.. - И он заплакал.

Странно и неприятно было видеть, как плачет взрослый и не слабый на вид человек, крепколобый, стриженный под бокс, как из глаз текут крупные слезы и он их размазывает по загорелым, совсем еще юным щекам дрожащими руками.

Потом уже, сидя в канцелярии заставы, он рассказывал Глебову и Мухтасипову:

- Я давно решил: как только перейду границу, сразу сдамся советским пограничникам и все расскажу.

- Почему ж сразу не пошел на заставу, а полез на дерево? - перебил его Глебов, весело щуря глаза.

- Испугался. Поверьте - собак испугался. Как увидал, что двое с собакой… Не вы, а те, что потом пришли. Не с черной, а с другой, которая поменьше. Я очень боюсь собак. В детстве меня покусала…

- Хватит, - холодно прервал его Глебов. - Вы обещали сообщить что-то важное, а рассказываете сказки.

- Я все расскажу, гражданин начальник, вот честное слово, могу перед чем угодно поклясться. Я получил задание - убить подполковника Грачева. Я должен был убить его двадцать первого июня. Желательно вечером.

- Почему именно двадцать первого? - спросил Мухтасипов.

- Двадцать второго на рассвете начнется война. Гитлер нападет на Советский Союз. Я это слышал от одного знакомого поляка, а ему сказал немец по пьянке. Штабной писарь. Это точно. Верьте мне - я хочу предупредить. И войска прибывают к границе. Много войск. Танки, мотоциклы, машины.

В тот же день задержанный нарушитель был доставлен в штаб погранотряда.

3

Рассказ нарушителя о возможности гитлеровского нападения взволновал Глебова. Он почему-то верил, что шпион говорил правду о той части, что касалась предстоящей войны. Из головы не выходила фраза: "Война начнется на рассвете". Сначала все было как-то просто: ну что ж, дескать, война так война, нападут - будем драться. Как нападут и как драться - такой вопрос поначалу не возникал, он заслонялся другими мыслями. Убить начальника погранотряда подполковника Грачева… А что, собственно, даст это убийство? Воинская часть останется без командира. Вспомнилась попытка покушения на него, и тогда снова мысли уходили куда-то в сторону: как, каким путем и где должно было состояться покушение на подполковника?

Еще не давая себе отчета, зачем он это делает, скорее, инстинктивно, чем осознанно, подталкиваемый тревожной мыслью, выраженной в краткой до жути фразе: "Война начнется на рассвете", Емельян Глебов пошел по дзотам. Всего их было пять - долговременных земляных огневых точек, расположенных вокруг заставы почти правильной звездой. Они предназначались на случай нападения на заставу крупных вражеских сил и были приспособлены к длительной круговой обороне. Бревенчатый накат и толстый слой земли, по расчетам, должен был надежно защищать от мин, легких и средних снарядов. Прямого попадания бомбы или тяжелого снаряда дзот, конечно, не выдержит, но Глебов почему-то думал не о бомбах и тяжелой артиллерии - он думал о танках, о тех бронированных чудовищах с желтой свастикой, перед которыми не могла устоять ни одна армия Европы. Что можно противопоставить фашистским танкам? Связки ручных гранат? И все. "Завтра же надо выкопать на подступах к дзотам глубокие щели для истребителей танков", - решил он и уже начал определять места для этих щелей.

Емельян обошел двор заставы: заглянул на конюшню, в собачник. Проходя мимо кухни, услышал разговор старшины Полторошапки с поваром, выпустившим из хлева поросенка. Поросенок куда-то убежал. Старшина приказывал повару немедленно найти его, а тот щелкал каблуками и говорил:

- Есть найти поросенка! Только у меня варится каша, товарищ старшина. Пока я буду искать, как бы того… без ужина заставу не оставить.

- Разговорчики! - строго оборвал Полторошапка. - Выполняйте!

И повар, почему-то потрогав на голове не совсем чистый колпак и нерешительно поглядывая то на дверь кухни, то на старшину, пошел в сторону кустов, которые почти вплотную подходили к столовой. Он ждал, что старшина одумается и отменит свое приказание, но Полторошапка еще крикнул ему вслед своим зычным голосом: