Помоги проекту - поделись книгой:
- У вас должно получиться гораздо лучше… Вы ведь не просто лесник, вы, оказывается, и художник, певец леса.
- Лесничий вам тоже споет. Заслушаешься!
Ярослав тронул лошадь.
- Жаль, - услышал он голос Аллы.
Ему стало неловко за свой недружелюбный тон.
- Нет, в самом деле, обратитесь к лесничему, - проговорил он.
- Так лесничий - мой муж, - вдруг выпалила Алла вслед уезжающему и рассмеялась. В ее словах и смехе не было и тени обиды.
Дом Афанасия Васильевича - рубленый пятистенок - теплый, хотя и не новый, крытый дранкой, вот уже около полусотни лет стоит на большой поляне, под старыми лиственницами, на месте, где когда-то, еще при царе, размещалось лесничество. В гражданскую войну все постройки лесничества сгорели дотла, новое, уже советское лесничество обосновалось в другом месте, в селе, и тогда только что женившийся молодой лесник Афанасий Рожнов построил себе дом на пожарище. Нравилось ему это уединенное место с глубоким оврагом, где зимой и летом под густыми кустами черемухи журчал студеный родник. Здесь всегда было тихо. Даже в самую ветреную погоду, когда кругом гудели вершины деревьев и ошалело метались разорванные тучи.
В доме добротные сени с чуланом и три комнаты; в передней печь; когда-то была большая, русская, занимавшая четвертую часть комнаты, потом, после смерти хозяйки, она была заменена аккуратной "шведкой", в три раза меньше прежней, лучше согревающей дом, но полежать на ней, погреть стариковские кости было невозможно. Впрочем, Афанасий Васильевич пристроил свою высокую никелированную кровать возле самой печки, вплотную, и в зимнее время с наслаждением прислонял усталое тело к теплым белоснежным изразцам. Вторая половина дома разделена глухой двойной тесовой перегородкой на две разные комнаты. Они были аккуратно прибраны - старик любил чистоту и порядок - и, в сущности, пустовали. Раз в год, а иногда и реже к леснику наведывался немолодой уже московский писатель Николай Мартынович Цымбалов - уроженец этих мест, автор широко известного романа о советских ученых. Гостю тогда отводились эти две комнаты, а для лесника наступала счастливая, хотя и недолгая пора: Николая Мартыновича он искренне любил и относился к нему с трогательным уважением, и очень тосковал, когда писатель, пожив недельки две, а иной раз и целый месяц, возвращался в столицу. Теперь же его место в горнице занимал Ярослав.
У Афанасия Васильевича было два сына и дочь. Старший погиб на фронте. Второй сын, кандидат наук, со своей семьей жил в Саратове, а дочь - младшая в семье, врач сельской больницы, - жила в соседнем районе, в шестидесяти километрах отсюда. Оба, и сын и дочь, приглашали отца не только в гости, но и насовсем. В гости он изредка наведывался, а на приглашение жить у них обычно отвечал:
- Уйду на пенсию - там видно будет.
Мысль навсегда расстаться со своим домом, с садом, в котором под старыми антоновками стояли четыре пчелиных улья, была для него неприятной и в общем-то неприемлемой. Старика можно было понять.
Когда Ярослав, поставив в конюшню Байкала, расстроенный первой стычкой с лесничим, вошел в дом, Афанасий Васильевич задумчиво сидел во второй комнате за круглым столом. Перед ним лежали вскрытый конверт и листок исписанной бумаги. Старик был настолько обременен своими заботами, что не обратил внимания на опечаленный вид Ярослава и, потрогав письмо, сказал, подняв блеклые глаза:
- От Степы. Зовет к себе. Насовсем. Новую квартиру получил. Из трех комнат. Одну, значит, для меня. Персонально. Повысили его - в доктора произвели. Это что ж, стало быть, он теперь вроде бы профессор?
- Да, примерно, - подтвердил Ярослав, не вдаваясь в тонкости, так как сам был не совсем сведущ, и присел к столу. Письмо его встревожило, ему хотелось узнать решение старика. Но Афанасий Васильевич не спешил.
- Чудно как: первый профессор в нашем роду. - Глаза лесника под прямыми в льняную ниточку бровями осветили смуглое, в грубых бороздах лицо, - Профессор Рожнов Степан Афанасьевич. Во как! На всю Россию, значит. - И затем, понизив голос, прибавил с досадой: - Жаль, старуха моя, Антиповна, не дожила до такой чести. Ее любимец. И в мать Степка-то пошел. Она у меня умная была. В школу не ходила, а грамоте сама выучилась. Самостоятельно, никто не помогал. И читать и писать умела
Обедали вместе - ели грибной суп из сушеных боровиков, жареную картошку с луком. На закуску огурцы и соленые опята. Запивали ядреным искристым квасом, который Афанасий Васильевич делал из хлебных корок и меда. Пил и похваливал:
- В квасе молодость и сила. В старые времена вся трудовая Россия только и держалась на квасе.
Ярослав рассказал Афанасию Васильевичу о загубленных соснах и стычке с лесничим, все подробно доложил. Старик расстроился и осерчал. Метался по дому, бросал ядовитые слова по адресу Кобрина:
- И откуда только он взялся на нашу голову? Землячок лесничего. Ну, погодите! У меня с ним в прошлом году целая история получилась: до райкома дело дошло. Как поселилась эта Кобра у нас, так и начала в лесу безобразничать. Поймал я его - предупредил. Протокол, говорю лесничему, составить надо. А он мне: "Давай, Василич, простим на первый раз: человек новый, порядка не знает". Простили. И что вы думаете - не прошло и месяца, как спять застаю его в лесу: нарубил жердевых елок. Я говорю: сукин сын, нахал ты этакий, теперь ты не вывернешься. Он меня матюком обложил и топором пригрозил. Я без ружьишка был, но на его угрозу ответил: поймаю, говорю, в третий раз - пристрелю; бандит такой - топором грозит мне. Да я, говорю, не таких видал. И что вы думаете - вызывает меня лесничий и говорит: из райкома прислали на меня жалобу, будто я груб с населением, хотел выстрелить в пенсионера Кобрина. В общем, пришла цидуля. А я коммунист. Я тридцать лет в партии состою. Как же так, говорю, - давайте разберемся. Пошел в райком, к первому секретарю. Разобрались и поверили мне, а не ему. Потому что я в жизни своей никогда не солгал. И напраслину на человека возводить не стану. Валентин-то Георгиевич советовал: "Не связывайся ты, Василич, с этим Кобриным, человек он беспокойный и, кроме неприятностей, ничего не добьешься". Я говорю, нет, дудки, как это так "не связывайся". Он, значит, будет лес изничтожать, а я ходи да помалкивай? Во-первых, оформили протокол на шесть жердинок. И в райкоме ему намылили шею и предупредили строго. Помогло. После того не появлялся в лесу ни с топором, ни без топора. Потому как без топора ему в лесу делать нечего. И вот теперь, значит, прослышал, что я уже не лесник, и опять за свое. И лесничий, скажу тебе, тоже хорош. Не лесовод, а лесогуб. Это ж надо - с поганым землячком пропил такое диво-дивное. Не сажал, не растил, а на бутылку променял. Ну, погоди же. Думаешь, Рожнов на пенсии - и нет Рожнова! Теперь можно безобразничать! А Рожнов коммунист, тридцать лет в партии состою. Меня весь район знает…
- Успокойтесь, Афанасий Васильевич, - пробовал увещевать Ярослав. - Что ж теперь поделаешь: сосен не вернешь. А нервы трепать что толку?..
- Как что толку?! - шумел старый лесник и колол Серегина ожесточенным взглядом. - Молчать? Прощать? Так он еще не то вытворять станет.
Расстроенный, взъерошив остатки льняных волос, с трудом переставляя больные ноги, старик вышел в сени. Через несколько минут возвратился притихший, мягкий, розоволицый и какой-то маленький. Только волосы по-прежнему упрямыми пучками щетинились во все стороны. Положил узловатую, в черных крапинках руку на стол, заговорил совсем спокойно, даже ласково, будто прося извинения за свою недавнюю вспышку:
- Ты с ним старайся не ссориться. Сначала приживись. Я сам с ним поговорю. У меня для него давненько припасены ядреные слова… А вот учителке отказал напрасно. И Николай Мартынович у них в школе бывал. Еще в прошлом году она и меня просила поговорить с ребятишками про лес. Да из меня какой говорун: не обучен ораторскому ремеслу. Или от рождения способности в этом самом деле нет. Иной, посмотришь, гвоздя толком вколотить не может, ель от березы не отличит, а речист. Как начнет языком шевелить, и потекли слова из него, как вода из родниковой трубы - конца не видать. А другой и неглупый совсем, даже башковитый, с друзьями-приятелями разговаривает и гладко и толково и за словом в карман не лезет. А выпусти его на люди, перед народом, да хоть и перед ребятишками - и двух слов не свяжет. Отчего это так? От рождения или от тренировки?
Он спрашивал вполне искренне, доверчиво глядя на Ярослава. Ярослав пожал острыми худыми плечами, сказал нерешительно:
- Талант, значит.
- Талант не талант, а с ребятишками тебе поговорить надо, - неожиданно повернул старик. - Лекция не лекция, а, говоря по правде, обыкновенная беседа. Николай Мартынович тоже поначалу не хотел. А потом уступил, сдался. Раз Алла Петровна просит - надо уважить. Она женщина положительная и, говоря между нами, умная.
Ярослав задумался. И не над тем, что в самом деле ему следовало бы побеседовать со школьниками как леснику, а над тем, что он не очень вежливо разговаривал с этой "умной и положительной" учительницей. Он принял ее за легкомысленную девчонку, а тут, извольте видеть, - замужняя женщина, жена его непосредственного начальника, да к тому же положительная и умная. И еще - старик этого не говорил, но Ярослав уже знал - симпатичная. Он почувствовал себя неловко, и это его состояние, как бывает у честных и бесхитростных натур, в тот же миг отразилось в глазах. Афанасий Васильевич заметил его досаду, но расценил ее по-своему и сказал неожиданно для себя:
- Вот! Надумал. Ты им о пограничниках расскажи. Ребятишкам такое всласть. Хлебом не корми, а подай про шпионов да про войну. Ты, значит, им и расскажи - сначала про пограничников, а потом про лес.
Старик довольно хлопал ладонями себя по бедрам, встряхивал нечесаной маленькой головой и откровенно, до восторга радовался своей находчивости.
- Про пограничников - ладно, это я могу, - согласился Ярослав. - А что про лес?
- Как что? - удивился старый лесник и вытянулся, как солдат, по стойке "смирно", выпятив грудь, обтянутую, словно доспехами, меховой телогрейкой. - А то, что людям без лесу нельзя. И вообще, без лесу на земле жизни быть не может. Потому как лес - это и воздух, и здоровье, и царство живности всякой, окромя строительного материала и разной там продукции. Ты все это им расскажи и то, что каждое деревце свою жизнь имеет, свое начало и конец, как и все живое на земле, судьбу, значит, свою. А все зачем? А затем, чтоб они сызмальства научились любить лес и беречь. Понимать его красоту и пользу. Про птиц, про зверей, про жучков расскажи, которые полезные, а которые вредные.
- Так ведь я не знаю.
- А ты узнай. Это твой долг: знать. Из книг узнай. Вон их сколько у меня и, считай, добрая половина про лес.
Афанасии Васильевич резким жестом указал на старую, еще довоенную этажерку, заставленную книгами, и сам пошел к ней, тяжело ступая мягкими, подшитыми войлоком валенками, приговаривая:
- Сам покупал, а больше Степа, сын, одаривал отца лесными книгами. Все хотел сделать из меня ученого лесника. А и то правда - человек при деле должен свое дело знать не хуже профессора. Если ты бочкарь, то знай, из какого дерева какая кленка на что годится А так же и лесник. И Николай Мартынович тоже привозил мне лесные книги. - Он извлек из библиотеки два томика: один толстый, другой потоньше, повернулся лицом к Ярославу: - Во, "Русский лес" называется. Леонид Леонов написал. Роман. Николай Мартынович подарил. Он с этим Леонидом Леоновым, вот как мы с тобой, разговаривают и чаи пьют. А это сочинение самого Николая Мартыновича. Называется: "Сердитая книга". - Он протянул Ярославу второй томик. На титульном листе стояла надпись: "Лесному чародею, моему доброму исцелителю А. В. Рожнову - великому труженику земли русской и редкой души человеку - с благодарностью за приют и ласку. Ник. Цымбалов". Ярослав вслух прочитал надпись и видел: старику приятно. Спросил, как понимать "исцелителю"? Афанасий Васильевич охотно пояснил:
- Так ведь он больной, Николай Мартынович. И нестар еще, а больной. На фронте был - ну, это само собой, считай, весь народ через войну прошел. А потом, работа его писательская, как я посмотрел, ох и несладкая. Вот эту книгу он шесть лет писал. А человек он не каменный, и нервы у него, и сердце, и душа. У нас тут в прошлом году случай был: директора гортопа ни за что ни про что в газете пропечатали. Клевета на него. А он чист был, безгрешен. Так расстроился человек, что на другой день скорополительно скончался.
Ярослав улыбнулся этому скорополительно, но смолчал, а старик продолжал:
- А доктора что, доктора душу не лечат. Отдых и покой прописали. Приехал он в наши края. На родину свою, выходит. Какой тут покой, сам видишь. Бывают дни, что и Лель ни разу не гавкнет - не на кого. А без причины умная собака брехать не должна. Правда, весной дело было: птицы шумели - днем дрозды, зяблики, иволга кричала, кукушка, а по ночам - соловей. Тут они в черемухе над оврагом поселение имеют. Ежегодно. Придет пора - услышишь. Только они Николаю Мартыновичу не помеха, а самое что ни есть успокоение для души. Ну, а потом лес - это целая аптека. Что ни дерево, то лекарство, безвредное и пользительное, пей его и денно и нощно, сколько твоей душе угодно. Фитонциды называются, слыхал такое слово? Они и есть это самое древесное лекарство, которым мы дышим. От разных болезней. А самое сильное и пользительное в наших краях - дуб. Потом ягоды, грибы. Мед. Э-э, мед - это, скажу тебе, самое главное лекарство. Я и медком майским Николая Мартыновича поправлял. И маточным молочком. Слыхал про такое? - Ярослав отрицательно покачал головой. - Ну, брат, это же сила! Хотя тебе еще рано, ты молодой, и так здоровый.
На другой день Ярослав поехал на делянку, где шла рубка ухода.
Снег сыпал весь день спорый, густой. Он обильно покрыл землю, укутал деревья, не успевшие сбросить листву. Похоже было, что зима наступила сразу и всерьез, без обычных слякотей и ростепелей. К вечеру подморозило, и, когда снег перестал падать, на небе высыпали беспокойные звезды. Они искрились, дрожали, точно кем-то потревоженные, а может, только так казалось Ярославу, потому что тревога поселилась в нем самом, поселилась еще с утра и не покидала его и теперь, когда в потемках верхом на лошади возвращался в дом Афанасия Васильевича, который еще вчера казался ему и его домом, а сегодня… Сегодня все спуталось, смешалось в голове Ярослава, как моток проволоки, где много концов, да трудно вытянуть нужный кусок. И первопричиной всей этой неразберихи он считал Кобрина, для которого нет ничего святого в этом мире, а существует только он один со своим единственным стремлением - поживиться чем только можно, прибрать к рукам все, что плохо лежит. О Погорельцеве Ярослав еще не составил определенного мнения, а просто был зол на него за девять сосен, за непонимание красоты природы и даже за то, что у него симпатичная жена. "А ведь она не обиделась на меня", - почему-то вспомнил Ярослав веселый добродушный смех ее и такой же тон, когда она призналась, что лесничий - ее муж. И она не одобряет своего мужа и разделяет гнев и возмущение Ярослава. Вот и думай-гадай. И что за человек этот Валентин Георгиевич? Месяц тому назад Афанасий Васильевич о нем отзывался неплохо: мол, дело знает, хозяйственный и к людям внимателен. Бывает грубоват, да с иным без крепкого слова и не договоришься. Интересно, поедет Афанасий Васильевич к сыну или нет? А если поедет, то когда и надолго ли, думал Ярослав, подъезжая к дому. Залаял Лель - добродушно, беззлобно: просто сообщил хозяину, что появились свои, а не чужие.
Во второй половине верхний свет был выключен - это Ярослав заметил, еще подъезжая к воротам. Афанасий Васильевич в темной рубахе, подпоясанной ремешком, и не в старых, ватных, а в новых, выходных брюках и черных катанках, которые он носил с калошами, сидел у телевизора и смотрел концерт коллективов художественной самодеятельности. По его одежде Ярослав понял, что старик куда-то ходил: должно быть, в лесничество. И с досадой подумал: "Как же я не догадался оставить ему лошадь. С больными-то ногами - пять километров туда да пять обратно". Стало неловко. А старик, не отрываясь от телевизора, спросил, скорее для проформы:
- Ты на делянке был?
- Ага, - ответил Ярослав и, подсев к Афанасию Васильевичу, сказал: - Деревья падали, как люди на войне. У меня душа кровью обливалась. Жалко смотреть.
- Это ничего. И рубить надо, и сажать. Только с умом.
- Я понимаю - рубили законно, спелый лес. Все как положено. Но я не могу смотреть спокойно, когда такую красоту губят.
- Ну, а это - глянь, разве не красота? - старик многозначительно кивнул на экран телевизора. Там скрипач играл Шопена.
- Тут другое дело, - неопределенно отозвался Ярослав, не понимая, что хотел сказать старик.
- И совсем не другое. Скрипка, она из чего сделана? Из ели. Вон она какая певунья, наша северная ель. Выходит дело, и срубили ее не напрасно. Для пользы человеческой. И красоту не загубили. Потому что в жизни так устроено: природа и человек могут и должны жить в мире и согласии. Помогать друг другу. А то, что душа, говоришь, болит - это по молодости. Я вот тоже, помню, мальчонкой был. Больно любил цветы. Возле нашего села луг весь в цветах. Ну такая красотища! Заберешься в траву, ляжешь на спину среди ромашек да разных колокольчиков, смотришь в небо, а кругом такая благодать, что невольно плакать хочется от радости и полноты. А потом в июне выйдут косари и всю мою красоту подстригут под корень. Жалко. Да как ни жалей, а красота эта опять же на пользу пошла: скотине корм на всю зиму.
Старик умолк и задумался. Немного погодя Ярослав спросил:
- Вы, никак, выходили, Афанасий Васильевич?
- Прошелся маленько… по первопутку. С ружьецом. Думал, косого встречу, - схитрил старик.
- Какая обида! Я-то, голова садовая, Байкала угнал, - сокрушался Ярослав.
- На что мне Байкал? Он теперь твой. Законный. Так что ты не сумлевайся насчет справки. С Валентином Георгиевичем все обговорено - честь по чести. А тебе придется теперь уважить просьбу Аллы Петровны - я слово дал.
"Настойчивая, однако", - подумал с возрастающим любопытством Ярослав и спросил:
- Вы ее видели?
- Дома у них был. Чаевничали. О тебе говорили, - не глядя на Ярослава, с преднамеренным безразличием ответил старик.
Подложив в печь три березовых полена и приглушив звук телевизора, продолжал, не отрывая взгляда от экрана:
- Все расспрашивала: много ли картин нарисовал. Оно, конечно, новый человек появился - интересно знать, что да кто. Так уж заведено.
Ярослав так и не понял, к чему все это говорилось. Одно было для него совершенно ясно: беседу со школьниками придется проводить, и эта неизбежная необходимость (старик слово дал) ложилась не просто обременительным, а даже очень беспокойным грузом. Беспокойным и странным, потому что его охватило то двойственное чувство, когда и хочется, и боязно.
Афанасий Васильевич показался Ярославу каким-то новым в этот вечер, чем-то озадаченным. Леля в дом впустил, побаловал кусочком сахара. Седой мохнатый пес с глазами, спрятанными в длинной густой шерсти, доверчиво и преданно улегся у ног старика возле телевизора, не проявляя никакого интереса к голубому экрану. Он тоже был задумчив и, как показалось Ярославу, печален. Перед самым сном, ласково проводив Леля за дверь, Афанасий Васильевич сообщил, что он решил уехать к сыну теперь, не откладывая, так, чтобы встретить Новый год с внучатами, а когда вернется - не знает, возможно, по весне, как настанет время открывать пчел. Значит, всю зиму Ярославу предстоит жить здесь одному, опекать Байкала и Леля, содержать в порядке дом, как содержал его сам хозяин. И, конечно, готовить себе пищу. И не забывать о пище для птиц. Под окнами к двум старым березам прикреплены кормушки. Туда с первых морозов старик подсыпал хлебные крошки, ягоды, иногда крупу. Большие синицы, гаички, поползни стаями водились у дома лесника. Сорок и соек, норовивших поживиться в кормушках, Афанасий Васильевич не любил, ворчливо отгонял со двора, иной раз, рассердясь, постреливал. Их он считал вредными, хищными врагами мелкой пичужки, и никакие доводы ученых о якобы полезности сорок не убеждали его, потому что за свою жизнь он насмотрелся, как во время гнездовья сороки беспощадно пожирают яйца и птенцов пеночек, славок, дроздов, овсянок и прочей певчей мелюзги. Из зимней птицы он особое предпочтение отдавал поползню, большой синице и гаичке.
- Лучшие друзья леса, - с любовью говорил он о них, - потому как работают круглый год. И пожирают разных лесных вредителей видимо-невидимо. Каждое деревце так обработают, так очистят-выхолят, что не всякая мать за своим дитем так ухаживает. Птице главное - корм. При хорошей кормушке им никакие холода-морозы не страшны. И улетают на зиму от нас птицы не потому, что им холодно, а потому, что жратвы для них нет. Сегодня целую стаю дроздов видел. Снег выпал, а они не улетают. А в прошлом году задолго до холодов улетели. А почему? Потому что рябины не было. А нонче посмотри: весь лес красный от рябины. Кумачом полыхает. А для них рябина - царственная еда. И не улетят, пока всю не склюют.
Много разного наказывал Ярославу старик. С ружьишком быть поосторожней, как бы сгоряча человека не подстрелить. И не скучать. Потому что, как говорит Афанасий Васильевич, скука - для бездельников, лентяев и малодушных. Настоящие же люди скуки не знают.
Ярослав не был ни бездельником, ни лентяем. А вот скуку познал в первые дни после отъезда Афанасия Васильевича. Это была еще незнакомая, никогда прежде неведомая ему тоска одиночества, и настигала она его обычно долгими вечерами, когда усталый он возвращался в пустой дом, заброшенный в лесную глушь, где на пять километров вокруг нет никакого жилья, и, случись беда - никто тебя не услышит и не поможет. Эта неожиданная тоска усугублялась странным поведением Леля. Прежде доверчивый и дружелюбный к Ярославу, он вдруг повел себя отчужденно, с почти нескрываемой неприязнью: молодой, обходительный человек, поселившийся в их доме, был виноват во внезапном отъезде его старого хозяина. Вначале Лель не обращал на Ярослава никакого внимания, будто дом был пуст после отъезда старика. Три дня он не притрагивался к пище, даже не соблазнился душистой костью, извлеченной Ярославом из щей. На зов Ярослава не откликался и глазом не повел в его сторону. Лежал на снегу возле будки задумчивый и отрешенный и, казалось, дремал. Ярослав бросил кость прямо у его морды, но пес по-прежнему оставался безучастным.
И Байкал не давался седлать, а выйдя из конюшни, сразу направлялся к крыльцу дома, тыкался мордой в дверь и не хотел выходить за ворота. Ярослав понимал животных, был с ними ласков и внимателен. Вечером позвал Леля в дом, тот поколебался, потом, словно делая уступку новому хозяину, вошел с независимым видом, не спеша обследовал все комнаты и, не найдя Афанасия Васильевича, возвратился к выходу, молча остановился у двери. Но Ярослав не спешил выпустить собаку, делал вид, что не замечает желания Леля выйти, взял кусочек сахару и сел на стул возле телевизора, где обычно сидел Афанасий Васильевич. Минут пять постоял Лель, ожидая, когда ж наконец ему откроют дверь, и, не дождавшись, лег у порога.
- Лель, поди ко мне, - ласково позвал Ярослав. Пес пошевелил ушами. - Ну, поди, поди, - попросил Ярослав, и Лель сдался, неторопливо встал, подошел к телевизору. Ярослав дал ему сахару, приговаривая: - Хорошо, Лель, хорошо. Все будет хорошо.
Лель съел сахар и улегся у ног молодого лесника. С этой минуты между ними установились новые отношения доверия и дружбы. Пес смирился с отсутствием старика, которому верно служил девять лет, и признал нового хозяина.
На голубом экране мелькнула надпись: "Конец фильма". Ярослав выключил телевизор и поднялся. Из окошка настенных ходиков выскочила кукушка, похожая на маленького серого мышонка, и прокуковала восемь раз. Встал и Лель, поднял глаза: мол, ну а дальше что? Ярослав понял этот взгляд, сказал:
- Сейчас пойдем в наряд. На службу пойдем. На границу. Пойдем на границу, Лель?
Пес оживленно вильнул хвостом, выражая свою готовность. Ярослав надел присланные позавчера отцом куртку на меху с цигейковым воротником и цигейковую ушанку, сунул в карман фонарик и четыре патрона, взял ружье.
На дворе стояла хрупкая звездная тишина. Мороз слегка пощипывал уши. Ярослав стал на лыжи и несколько минут колебался: брать или не брать собаку с собой в обход. Лель нетерпеливо поджидал у калитки. Небо светилось зеленоватым светом, отраженным от снежной белизны, и от этого дрожащего хрусткого сияния, разлитого в морозном воздухе, от ярко мерцающих звезд в небе и от снега на земле было не то чтобы светло, но видно на расстоянии десятка шагов. И зоркие, привыкшие на границе к ночной темноте глаза Ярослава без особого напряжения различали лыжню, по которой он ходил позавчера, вчера и сегодня.
Утром Погорельцев собрал лесников и еще раз напомнил об усилении бдительности, особенно в предвечернее и вечернее время: до Нового года остались считанные дни, начинается трудное для лесников время - полоса хищнического истребления молодых елок. Лесники галдели: и когда это кончится! Каждый новый год губят миллионы молодых елок.
- А и без елки нельзя: что ни говори, а ребятишкам радость, - рассуждал степенно Филипп Хмелько.
- Для детей можно в школе делать, в детсадах, в клубах, во Дворцах культуры, - отвечала ему Екатерина Михайловна, и потом, обратясь к Ярославу: - Вам, Серегин, надо особенно смотреть за участком у шоссейной дороги. Там обычно рубят приезжие.
Именно к шоссейной дороге и шел сейчас Ярослав. Легко скользят лыжи по проторенному следу. Лель лениво семенит сзади, ломая лапами непрочную лыжню. До шоссе около пяти километров. Идти хорошо и приятно в новой теплой куртке, только заброшенное за спину длинноствольное ружье немного мешает. Куда удобней карабин или автомат. Думалось о доме: его ждали к Новому году, а он написал, что никак не сможет. В посылке вместе с теплыми вещами - елочные украшения. Ярослав понимает: сестренка положила. Елка у него стоит не в комнате, а во дворе - прямо перед крыльцом, живая, постоянная голубая ель. И у всех работников лесничества, и прежде всего у Погорельцева, возле дома растут новогодние елки. Их посадили четыре года тому назад по указанию самого лесничего, а точнее - по предложению его жены. "Давайте создадим новую традицию, - обратился Валентин Георгиевич к своим сослуживцам. - Не будем рубить новогодние елки, нарядим их живыми, на воле". Его поддержали. Этот почин подхватили в Словенях, и прежде всего председатель колхоза Кузьма Никитич, для которого любое начинание Погорельцевой было чуть ли не гениальным, потому что в его глазах Алла Петровна была самой умной и самой красивой женщиной на всем белом свете. Теперь во дворе каждого колхозника на почетном месте росла новогодняя елка. "Танечкина посылка кстати, - с благодарностью думал о сестре Ярослав. - Елку наряжу, как все".
Вдоль шоссе тянулся смешанный доспевающий мягколиственный лес. Среди пятидесятилетних берез и осин, под их защитным покровом, бурно шел подрост - молодой ельник, готовый через какие-нибудь пятнадцать - двадцать лет прийти на смену этой звонкой веселой березовой роще. Именно здесь, в этой роще, Ярослав услышал от Афанасия Васильевича об удивительной закономерности в жизни леса - смене пород.
- Сеять елку в открытом поле - дело трудное и почти безнадежное, - объяснял тогда ему старик. - Молодая ель, она больно нежная, всего боится: и осенних заморозков, и летней жары, и высокой травы, и ветра. Гибнет. А вот когда самосевом среди взрослых берез и осин - чувствует себя великолепно. Еще бы, под крылышком таких клуш! Погляди, какой еловый подрост идет. Потому как и мороз в лесу умеренный, и жары нет, и затишь, и трава не глушит. А потом - почва. Лесная подстилка - это особая статья. Лес сам себе почву создает - такую, какая ему нужна. Гнилые листья, сучки, пни, корни - это ж ценнейшее питание для дерева. Через двадцать лет тут будет шуметь темный бор… если его не растащат браконьеры.
Рожнов признался своему молодому преемнику, что целую неделю перед Новым годом днюет и ночует в лесу. Это был деликатный совет, и Ярослав запомнил его и без напоминания помощника лесничего собирался в предновогодние дни дежурить на наиболее уязвимых участках.
Шоссе не было магистральным, и в этот вечерний час машины шли редко. Ярослав остановился на опушке, прислушался. Вдали, над темной громадой леса, неяркой короной сияло зарево: там был город со стотысячным населением, добрая половина которого работала на крупных заводах всесоюзного значения. Город не спал. Город трудился. Город готовился к встрече Нового года. И вспомнилась Москва, уютная квартира, мама с Таней, наряжающие елку.
Яркие лучи автомобильных фар издалека полоснул стылую темноту и спугнули невеселые мысли Ярослава. С мягким шипением прошуршала "Волга". И снова тишина, снова те же мысли: а не написать ли в газету о новогодних елках, о начинании Аллы Погорельцевой, поддержанном жителями села Словени. Так и написать: по инициативе жены лесничего… Нет, лучше - учительницы Словенской средней школы Аллы Петровны Погорельцевой. Чем плохой новогодний подарок для нее? Можно было бы в стихах. Только стихов он никогда не писал. А почему это он думает о человеке, которого видел всего один раз, да и то мельком, и которому, кажется, нагрубил? Новогодний подарок! Спустись на землю. Посмотри, как вонзаются в морозную темень два огненных меча. Стоп: свет фар погас и мотор заглох. Странно. Любопытно.
Ярослав быстро пошел вдоль шоссе, туда, где погасли огни автомобиля. Прежде чем увидеть стоящий на дороге самосвал, он услышал стук топора. Пошел по следу, с трудом различимому в темноте. Ружье повесил на шею, Лелю приказал идти сзади. Ярослава охватило знакомое по службе на границе волнение. Он снова в наряде, на страже интересов народа. Перед ним нарушитель законности, браконьер-порубщик, злейший враг природы. Сейчас для Ярослава этот нарушитель мало чем отличался от тех, которые пытаются перейти линию государственной границы.
Ярослав достал фонарик и направил луч на порубщика. Стук топора умолк, но вместо этого послышался, густой самоуверенный бас:
- Ну, ты, чего светишь? Ослеп, что ли? Надень очки!..
Этот грубый надменный тон бросил Ярослава в дрожь. Он даже хотел было сначала выстрелить вверх, чтоб охладить нарушителя, а потом уже с ним разговаривать. Но вспомнил наказ Афанасия Васильевича: "С ружьишком не балуй. Ты молод, горяч, как бы беды не накликать". Да и Лель выручил: он решительно шагнул вперед, дважды гавкнул злобным, предостерегающим басом. Ярослав, не выключая фонарика, на какой-то миг скользнул лучом по Лелю, чтобы показать порубщику, с кем он будет иметь дело, а затем направил луч и на самого браконьера, негромко приговаривая: "Спокойно, Лель, спокойно… Ко мне. Рядом". Пес, злобно щетинясь, не очень охотно подошел к хозяину и стал рядом, продолжая рычать. Здоровенный детина в десяти метрах от Ярослава стоял с топором, широко расставив ноги, обутые в валенки, и жмурился от света. Подле него лежала срубленная пушистая елочка. Лель взволнованно подался немного назад и пролаял в сторону шоссе Ярослав услыхал шаги сзади себя, быстро бросил к шоссе луч фонарика и увидел человека, идущего от машины. В голове сверкнула мысль: "Их двое - я один. Впрочем, не один". Лель напомнил о себе свирепым рычанием.
Южнорусские овчарки отличаются выносливостью, злобностью и недоверчивостью к посторонним. Всеми этими качествами обладал и Лель. К тому же это был рослый и сильный пес, и Ярослав опасался, что он может выйти из повиновения и наброситься на людей.
- Бросьте топор, - не приказным, но достаточно твердым тоном сказал Ярослав, - собака волнуется. - Он воткнул палки в снег, открепил лыжи, снял ружье с шеи.
- Да мы ведь ничего, мы вот елочку хотели к Новому году, - уже совсем другим, виноватым голосом проговорил порубщик, разведя в стороны руками. Лель снова зарычал и сделал движение вперед.
- Еще раз говорю: бросьте топор, я не могу удержать собаку.
А вы кто будете? - Порубщик явно тянул время, поджидая своего товарища, идущего от машины
- Я лесник, черт возьми! Вы понимаете русский язык?
Он понял русский язык, когда Лель изготовился для прыжка. Опустил топор в снег.
- Лель, ко мне! - строго приказал Ярослав. Собака, рыча, попятилась к хозяину и вдруг повернулась в обратную сторону, откуда раздался голос человека, запыхавшегося от быстрой ходьбы:
- В чем дело? Что случилось?
Но, увидев человека с ружьем и мохнатого зверя, настроенного явно недружелюбно, спросил как-то уж очень ласково:
Поделиться книгой: