Лесные дали

- Анкетку, что ль? - быстро переспросил Рожнов. - Так он уже заполнил у меня. Полный порядок. Парень деловой, работящий.

Слова Рожнова смутили Серегина: никакой анкеты он не заполнял.

- Извините, - тихо и медленно сказал Ярослав, обращаясь к лесничему. - Афанасий Васильевич немножко сочиняет. Никаких листков я не заполнял.

- Как не заполнял? - всполошился старик. - Ты у меня обедал? Обедал. А это лучше всякой анкеты. Как раньше хозяин работника нанимал? Посадит за стол - ешь, А сам смотрит. Справно ест человек, быстро - значит, и в работе будет быстер. Вот и весь листок по учету кадров.

Посмеялись.

- Ну что ж, я тебе верю, Василич, - великодушно решил лесничий. И лесничий был, разумеется, рад, что демобилизованный пограничник Серегин пошел в лесники. Правда, в лесном деле он еще не очень разбирался, но это придет с годами, да и Афанасий Васильевич обещал помочь пареньку освоить лесную азбуку.

Так Ярослав стал лесником. Произошло это в конце сентября. А сейчас шел октябрь. Мягкие крупные снежинки ложились на черную гриву ко всему равнодушного Байкала. И вдруг справа от себя, вдалеке Ярослав услыхал рокот мотора бензопилы. Захлебывающийся, как пулеметная дробь, он доносился со стороны Синей поляны, на которой еще несколько дней тому назад Ярослав сделал два, как он считал, отличных этюда. Сама поляна в здешних местах была чудом природы. Большой правильный круг метров сто с лишним в диаметре со всех сторон замыкала березовая роща, светлая, звучная, задорная, как хоровод. А в самом центре поляны, образуя уже совсем маленький кружок-беседку, стояли девять приземистых густокудрых сосен. Их бронзовые стволы ярко сверкали на солнце, а кроны плотно сплелись друг с другом, создавая своеобразный шатер, под которым хорошо было прятаться от дождя и от летнего зноя, наслаждаясь густым терпким ароматом хвои. Поляна называлась Синей, потому что летом синела от колокольчиков вся сплошь, от опушки до опушки, и казалось, в ней, как в круглом зеркале, отражается купол знойного неба. Ярославу не довелось видеть поляну синей: в сентябре она была зеленой, с редкими желтыми точками поздней куриной слепоты. Но сосны, звенящие литой бронзой, такие нарядные, с тучными вершинами, поражали и завораживали. Им было, по словам Афанасия Васильевича, лет по сто. Росшие в затишье, в изобилии солнца и света, они не тянулись ввысь, как их собратья в густом бору, а раздавались вширь, горделиво выставляя свои пышные кроны. Несомненно, сосны эти посадила рука человека для украшения земли, потому что невдалеке, сразу за березовой рощицей, шла излучина реки с высоким песчаным берегом, а за рекой, за ее широкой поймой, лежало большое старинное село Словени с белой церковью на горке и старыми липами, среди которых когда-то стоял господский дом. Это на одном конце села. А на другом конце весело сверкало большими окнами трехэтажное здание средней школы. Летом на Синей поляне в праздники устраивались массовки, народные гулянья. Весной и осенью сюда приходили шумные стайки школьников. Душными вечерами под шатром сосен-сестер молодые голоса шептали слова первого признания, и добрые сосны хранили все тайны.

Синяя поляна входила в участок Серегина. Ярослав повернул коня в ту сторону. Чем ближе подъезжал к ней Ярослав, тем сильнее и отчетливей трещал мотор, и вскоре уже можно было расслышать визг пилы.

В лесничестве были всего две бензомоторные пилы. На участке Серегина в этом году не намечалось никаких плановых рубок, во всяком случае без ведома лесника не может быть срублено ни одно деревце. Лесник - хозяин на своем участке. Он несет ответственность за каждую ветку. И деревья, отобранные под рубку, должны быть помечены клеймом за год до самой рубки, и клеймо это ставит собственноручно лесник. Таков закон леса, таков незыблемый порядок, и Ярослав усвоил его как одну из первых заповедей. И теперь вызывающий скрежет пилы заставил его насторожиться. Он все что угодно мог предположить, только не то, что открылось ему, как только он выехал на Синюю поляну, которая сверкала теперь белизной. Поляна была мертва: столетие сторожившие ее покой красавицы сосны лежали, как трупы подкошенных и обезглавленных врагом воинов. Возле них суетились два человека. Один бензопилой обрезал толстые сучья, второй обрубал топором тонкие. В первом Ярослав еще издали узнал рабочего лесничества Чупрова. Второй, плотный, среднего роста, в шляпе, в резиновых сапогах и рыжей кожаной куртке с меховым воротником, кого-то напоминал Ярославу.

Картина порубки ошеломила Серегина. Он стеганул Байкала и на рыси подъехал к порубщикам. Он не верил глазам. Перед ним совершалось преступление, которое он уже не мог предотвратить. Сосны лежали безжизненно, и их уже никто, никакая сила не могла оживить.

Пила умолкла. Чупров бросил на Ярослава сочувственный короткий взгляд и, ничего не сказав, виновато отвел глаза. Решительный вид юноши смутил его. Второй вонзил топор в золотистый ствол, поднял полное розовое лицо и проговорил:

- А-а, лесник. Приветствуем тебя. Здоровеньки булы.

- Что вы наделали? - негромко, но с болью, спросил Ярослав, не слезая с лошади. - Кто разрешил? Я вас спрашиваю, Чупров? - голос его дрогнул и сорвался

- Валентин Георгиевич, - не глядя на Серегина, смущенно буркнул Чупров, снял кепку, деловито стряхнул с нее снег и неприязненно добавил, кивнув в сторону розоволицего: - Вот для них

- Так точно, сам лесничий товарищ Погорельцев распорядился, - весело подхватил розоволицый. - Так что, друг, не беспокойся, тут полный ажур. Ваш товар, наши денежки. А вот и квитанция, если желаете.

Залихватским жестом он дернул вниз молнию куртки, извлек из кармана квитанцию, подал ее Ярославу. В квитанции значилось, что гражданин Кобрин уплатил 6 рублей и 30 копеек за пять кубометров дров. Ярослав мельком взглянул на квитанцию, сунул ее в карман и с горьким презрением произнес:

- Да, гражданин Кобрин, прославили вы свое имя. На всю округу. Запомнят люди, что некий Кобрин за шесть целковых погубил такую красоту.

Теперь он вспомнил: встречал Кобрина в кабинете лесничего. Пенсионер Кобрин Николай Николаевич поселился в Словенях четыре года тому назад.

На глаза Ярослава навертывались слезы. Он еще раз взглянул на растерзанные деревья, дернул поводья и помчался в лесничество. Злость, обида, возмущение - все перемешалось в душе Серегина, и мысли, острые и тяжелые, как камни, толкались и перебивали одна другую, то и дело возвращаясь к главному вопросу: как мог лесничий пойти на такое беззаконие? Почему он пустил на дрова эти сосны и загубил несказанную красоту? Даже с формальной точки зрения он нарушил элементарный порядок: сосны не были клеймены. Почему не поставлен в известность лесник? Наконец, и Чупров не имел права валить эти деревья без ведома и в отсутствие лесника. Выходит, эта незаконная "операция" проводилась воровским путем, все делалось в тайне. Но Погорельцев-то зачем так поступил? И вдруг мелькнула догадка: а может, без ведома лесничего? Тогда Ярослав быстро достал квитанцию и, не останавливая лошадь, теперь уже перешедшую с галопа на рысь, еще раз и внимательно посмотрел. Нет, все было, как положено. Почерк лесничего и его подпись.

Минут через пятнадцать, привязав во дворе лесничества мокрого не столько от пота, сколько от снега коня и отряхнув с себя тающий снег, Ярослав, высокий и тонкий, в легкой осенней куртке и сапогах, решительный и злой, вошел в лесничество. В первой проходной комнате, уткнувшись в бумаги, что-то писала Екатерина Михайловна - помощник лесничего, а напротив, за столом уехавшего в банк бухгалтера, сидела незнакомая Серегину молодая женщина. Ярослав вошел в кабинет лесничего.

Валентин Георгиевич Погорельцев - кругленький блеклый человек - сидел за письменным столом и щупал свою переносицу. Он ее щупал всегда, когда надо было решать что-нибудь не очень приятное. Напротив на краю стула непрочно примостился готовый в один миг сорваться и убежать лесник Чур - долговязый, всегда неумытый и только в первой половине дня трезвый. Поскольку шел всего лишь двенадцатый час, Чур был еще трезв, на начальство смотрел виновато, смиренно и подобострастно. Уже не впервой лесничий вел с ним разговор "в последний раз", и не однажды Чур давал слово исправиться и, стуча себя в грудь, клятвенно говорил:

- Если нарушу, гоните меня, Валентин Георгиевич, грязной метлой с работы, и чтоб моей ноги тут не было. Вот истинный бог, в последний раз. Я теперь понял, что водка - зло окаянное.

Это продолжалось уже не один год, а Погорельцев никак не мог расстаться с лесником-пьянчужкой: некем было заменить.

- Все, Чур, хватит. Долго я с тобой нянчился, - не отрывая от бумаги маленьких заплывших глаз, говорил лесничий торопливо, но настойчиво. - Получишь расчет и валяй на все четыре.

Однако Чур не очень верил, что лесничий всерьез решил его уволить, сидел молча и как будто чего-то еще ожидал. Погорельцев поднял на Ярослава глаза.

Ярослав подал ему квитанцию Кобрина.

- Это не фальшивка?

Погорельцев посмотрел квитанцию на свет, как рассматривают деньги, чтоб определить, не фальшивы ли они, положил ее на стол и глуховато спросил, не глядя на Серегина:

- А что вас смущает? Это я выписал пенсионеру дрова.

- Да вы знаете, что этот Кобрин срубил на дрова? - еще кое-как сдерживая волнение, негромко выдавил из себя Ярослав.

- Знаю. Неделовые сосны на Синей поляне, - спокойно ответил Погорельцев, изучающе глядя на Ярослава. Возбужденный вид лесника несколько озадачил лесничего.

- Неделовые сосны, - сокрушенно повторил Ярослав. - Загубить такую красоту! Да это же варварство, возмутительное безобразие… И, наконец, беззаконие, произвол.

У Ярослава дрожали озябшие розовые пальцы, и верхняя губа тоже вздрагивала, а серые глаза округлились. Он задыхался от гнева.

- Ого, сколько страшных слов ты мне нашвырял, - невозмутимо и даже с добродушной ленцой, за которой стояло совсем не скрываемое сознание своего превосходства, отозвался Погорельцев. - Может, ты уточнишь, в чем заключается беззаконие и произвол? - и поднял презрительно-добродушный взгляд.

- Может, ты предложишь мне сесть? - Ярослав, не отличавшийся большой терпимостью, нарочито подчеркнул это "ты".

- А-а, садитесь, пожалуйста, товарищ Серегин, прошу вас. - Погорельцев показал Ярославу на старый, с продавленной пружиной диван. Тон Ярослава и это нарочитое, подчеркнутое "ты" обескуражили лесничего. Он зло взглянул на хихикнувшего Чура и сказал:

- Все, Чур, можете идти.

- Я что, я уйду, раз гоните, - Чур нехотя поднялся и с деланным сочувствием посмотрел на лесничего. - А только кого вы возьмете на мое место, хотел бы я посмотреть. Вот такого цыпленка, который будет поучать, тыкать и стучать ногами?

Чур явно желал угодить начальству. Погорельцев поморщился, хотел что-то сказать, но Ярослав опередил его.

- Зато, Чур, такие, как я, лес уберегут. А вы пропьете все, до последней сосенки. Лет за пять спустите.

- Ну-ну, давай, давай, кукарекай, - Чур плюнул на пол и наконец вышел.

Прикрыв дверь за Чуром, Погорельцев сел в свое деревянное жесткое и очень старое кресло и, не глядя на Ярослава, как бы мимоходом пробурчал тоном доброжелательного простодушного начальника:

- А вам не стоило бы с ним связываться. Зачем наживать лишних врагов? Надо уметь ладить с коллективом, в котором работаешь.

- Да разве Чур коллектив? - отозвался Ярослав. - И потом, вы его увольняете.

- Уволить такого проще всего. А у него семья. Жить человеку надо? Или, по-вашему… - Лесничий не договорил. Мрачно потер свою переносицу, насупился, что-то взвешивая, и прибавил: - Лучше уж такой, по крайней мере стреляный воробей, чем какой-нибудь выскочка-петушок, возомнивший себя орлом.

Намек был явный, и Ярослав принял его как оскорбление. Вспылил, решительно поднявшись с дивана:

- Хорошо! Я вас отлично понял. Вам нравятся такие, как Чур. Холуи вам нравятся. С ними спокойно. Я уйду по собственному желанию. Сегодня подам заявление. Но видеть равнодушие и молчать я не намерен. Нет! Не буду молчать!

- Да погодите вы. Давайте спокойно разберемся, - очень сдержанно и без малейшей неприязни перебил его Погорельцев, снова зачем-то взял в руки квитанцию Кобрина. - Вы присядьте. Написать заявление об уходе, фыркнуть и бежать проще простого. Только лично я не советую вам таким манером начинать свою трудовую биографию. Летунов сейчас нигде не жалуют.

Спокойный тон лесничего обезоруживал. Ярослав снова опустился на диван, чувствуя, как пылает лицо.

- Вот вы говорите о законах. - Погорельцев явно избегал взгляда Серегина и делал вид, что он изучает им же выписанную квитанцию на рубку девяти сосен. - А известно ли вам, что бывают исключения из правил? Вы без году неделя на работе и уже показываете свой характер, вместо того чтобы слушать старших и выполнять их указания. В конце концов я отвечаю за лес и за эти сосны, которым грош цена. Не я придумал поговорку: лес рубят - щепки летят. Так вот, эти девять сосен и есть те самые щепки. И никакого тут беззакония я не вижу.

- А я вижу, - громко и сердито сказал Серегин. ("Не горячись, не срывайся, - мысленно наставлял себя Ярослав. - Разговаривай спокойно, уверенно. Это придаст тебе солидность и поднимет в глазах других". Так учил его отец.)

- В чем? О каком беззаконии вы говорите? - Лесничий спокоен, слишком даже спокоен и хочет, чтобы Серегин заметил его спокойствие и принял к сведению.

- Прежде всего об этих соснах, - отчетливо произнося каждое слово, начал Ярослав. - Зачем спилили именно их, изуродовали поляну, которой все любовались? Люди радовались, отдыхая там. Что, разве нет у нас на дрова сухостоя, бурелома?

- Вот тоже заладил: красоту, красоту. Будто только он один и способен разбираться в красоте. А мы сидим здесь, дураки с дипломами, и ничего не соображаем. Надо же понимать, что и надо мной есть начальство. Как и вообще у всех людей. Так заведено в мире: каждый кому-то подчиняется. Начальство приказывает - подчиненный выполняет. Нам иногда кажется: неправильное распоряжение, незаконное. А начальству с вышки видней. Я не обязан перед тобой отчитываться, но, поскольку человек ты молодой и, вижу, любишь лес, я скажу тебе: мне приказали, звонок был, и я только выполнил распоряжение. - Неподвижное лицо лесничего порозовело.

- Чье? - сорвалось у Ярослава. Он уже не обращал внимания, что Погорельцев снова перешел на "ты" - оно прозвучало доверительно.

- Какая разница!

- Да ведь этот Кобрин…

- Ну вот, опять, - перебил Погорельцев. - Мне он тоже не очень-то нравится. Но черт с ним. Мне он никто - ни сват, ни брат.

- Значит, он все же чей-то сват и брат?

- Совсем не значит, - с досадой поморщился Погорельцев. Напористость лесника ему надоела. - И вовсе не дрова ему нужны. Сарай он строит. Поросенок, корова и прочая там живность. Надо ж помочь человеку. И я разрешил неделовую, перезревшую древесину. Человек воевал. Неужели он не заслужил…

- Но почему именно эти сосны? - настойчиво перебил Ярослав. - Почему не подумали о красоте? О жителях Словенец, о школьниках, которые ходят на поляну…

- И пусть ходят на здоровье. Поляна как стояла, так и стоит, и никто на нее не покушается. Без сосен она еще лучше. Простору больше. - Погорельцев был склонен пошутить.

"Неужели он настолько туп? - подумал Ярослав о лесничем. - Нет, скорее притворяется".

- Вы это серьезно?

- Вполне. - Погорельцев невинно пожал круглыми плечами. - И никакого беззакония я тут не нахожу. Переспелые деревья подлежат вырубке. А поляну эту, к вашему сведению, на будущий год мы засадим кедром. Кедром и лиственницей.

"Формально он прав, - подумал Ярослав. - Земля лесхоза не должна пустовать. Судьба поляны решена. Ну, а сосны?" Нет, Ярослав не хотел сдаваться.

- Насколько мне известно, - взяв себя в руки, твердо и спокойно сказал Серегин и поглядел в окно, где хлопья снега ложились на слеги забора, - сосны эти, прежде чем рубить, надо было заклеймить. И делать это не в обход лесника, который несет ответственность за каждое срубленное дерево. Разве это не беззаконие? И Чупров не имел права без моего ведома…

- Правильно. Я сказал Чупрову разыскать вас.

По тону, по выражению глаз Ярослав видел, что лесничий изворачивается, отводит разговор в сторону от "беззакония".

- А что касается красоты, то это, дорогой мой Ярослав, как вас по батюшке?

- Андреевич.

- Ярослав Андреевич, это все эмоции. А нам с вами надо делом заниматься. Говорят, вы картинки рисуете. Это хорошо. Я тоже люблю картинки. Наверно, помните: мишки в сосновом бору. Шишкин рисовал. Красиво оно на картинке. А в лесу, в действительности, за такую картинку нас с вами бить бы надо. Бурелом необходимо убирать, чтоб не разводилась в нем всякая зараза. Бурелом - это порох, пожары.

Ярослав понимал, что Погорельцев нарочито уводит разговор от главного, старается не допустить конфликта и все замять. Ну, нет уж!

- Скажите, Валентин Георгиевич, кто хозяин в лесу? - Ярослав охватил Погорельцева цепким и честным взглядом. И добавил, требуя прямого ответа: - На своем участке?

- Ну, лесник, конечно… И лесничий, если вам угодно.

- Так почему же вы срубили эти сосны без ведома лесника? Разве это законно?

Он считал что окончательно припер лесничего к стенке, опрокинул, и теперь ожидал, как будет тот выкручиваться. Очевидно, прикрикнет, стукнет кулаком, мол, не тебе меня учить, как это уже не раз бывало с другими лесниками в присутствии Серегина. Но Погорельцев не повысил, а даже понизил голос - не хотел, чтоб слышали их разговор сидящие в передней комнате за тонкой тесовой перегородкой две женщины:

- Вы, Ярослав… Андреевич, плохо знаете жизнь. Вы только-только начинаете жить, а я уже тут шесть лет лесничим работаю. Нельзя к закону подходить формально. Вы вот приехали сюда на лошади. Да? А вы знаете, кому она принадлежит, чья это лошадь, знаете?

- Афанасия Васильевича, - ответил Ярослав, соображая, к чему клонится этот вопрос.

- Фактически - да. А известно ли вам, что по существующим у нас законам частное лицо не имеет права владеть лошадью?

- Первый раз слышу, - признался Ярослав.

- Вот так-то, - продолжал Погорельцев. - Мы, лесничество, не можем всех лесников обеспечить казенными лошадьми. А лошадь леснику нужна - сам небось убедился. Попробуй походи пешком километры, и каждый день. Молодому и то нелегко, а такому, как Афанасий Васильевич? Куда б он без лошади, да с его больными ногами? Так что ж, из-за этого ему увольняться, бросать дело, которое он душой любит, можно сказать, всю жизнь он лесу отдал?.. А мне лишаться лучшего лесника? Вот и выдал я Афанасию Васильевичу справку, что, мол, конь этот принадлежит лесничеству. Беззаконие это или что? С моей стороны?.. Ну, что ж вы молчите, Ярослав Андреевич, товарищ Серегин?

Ярослав растерялся. Лесничий сразил его наповал.

- Так что ж вы мне посоветуете теперь сделать: отобрать у вас липовую справку и лишить теперь уже не Афанасия Васильевича, а вас, товарищ Серегин, лошади?

Для Ярослава эти слова были внезапным ударом. Он встал, закусил губу, щурясь в голубой проем окна, где кружились несметные стаи белых мотыльков. Погорельцев отлично понимал его. Валентин Георгиевич обладал особым чутьем на людей. Увидел и разгадал он и Серегина. Честность, прямота, бескомпромиссность, излишняя горячность и преувеличенное самолюбие Ярослава не нравились лесничему. "Больно беспокойный подчиненный. Хлебнешь с ним горя, - думал Погорельцев. - Конечно, от такою лучше бы избавиться сразу, пока он еще не пустил глубоко корни и не напортил мне крови. Но с другой стороны - деловой, стервец. И лес чувствует и любит как художник. А это для нашего брата великое благо. Он под стать своему предшественнику Афанасию Васильевичу. С тем тоже не легко было ладить".

Сам Погорельцев, суховатый, пожалуй даже черствый, лесное дело знал хорошо, но леса не любил, должностью своей тяготился и мечтал перейти на преподавательскую работу в лесной техникум. Первая стычка с Ярославом - он знал, что рано или поздно она должна произойти, но думал, что это случится позже, - оставила в нем неприятный осадок. История с соснами на Синей поляне действительно была скверной. Погорельцев сознавал свою вину и уже ненавидел Кобрина, а в душе ругал себя за то, что позволил этому пройдохе так провести себя. Не сосен было жалко Валентину Георгиевичу - плевать ему на сосны, - вот только поляну придется теперь засадить, хотя раньше это и не планировалось, мысль такая пришла внезапно во время разговора с Серегиным как оправдание глупого и необдуманного поступка. Было обидно, что он, опытный руководитель - именно таким считал себя Погорельцев, - легко клюнул на дешевую приманку.

С Кобриным они были земляки, учились когда-то в одной школе; правда, когда Кобрин кончил седьмой класс, Погорельцев поступал только в первый. Между ними никогда не было ни дружбы, ни вражды. Позже жизненные пути их не скрещивались. Но вот однажды в лесничестве появился розовощекий молодцеватый, пышущий избытком сил и энергии гражданин и весело сказал:

- Приветствую земляка. Рад видеть в добром здравии и на ответственном посту. Зашел поприветствовать и пригласить к себе в гости.

Они встречались несколько раз. Последняя встреча была случайной. Кобрин затащил лесничего к себе, снова показал свою усадьбу, которую он дешево купил у бывшего председателя колхоза, затем завел в дом - добротный, рубленый, обшитый тесом, и угостил ароматной водкой, настоянной на почках черной смородины. Выпив, Погорельцев подобрел и не устоял перед стремительным натиском хлебосольного хозяина, пообещал ему эти девять сосен. Конечно, Серегин может поднять шум разговорами о том, как срубили в нарушение формальностей девять сосен, да еще красоту загубили. Сейчас это было особенно нежелательно, потому что, как намекнул ему директор лесхоза, вопрос о переводе Валентина Георгиевича на преподавательскую работу начал принимать какие-то практические формы. Поэтому нежелательно было идти на конфликт с молодым лесником. Куда лучше вежливо, уверенно охладить пыл юноши и в то же время не обидеть его. И Валентин Георгиевич сделал это великолепно и остался доволен собой. У Серегина все смешалось в голове, утонуло в каком-то тумане - и сосны, которые уже не поднимешь и не оживишь, и Синяя поляна, которую теперь засадят; все это отошло в сторону, на задний план, все оттеснил и затмил Байкал, к которому Ярослав уже привык и не мыслил без лошади своей службы. В смятении он шагнул через порог и, не обращая внимания на две пары внимательных, любопытных женских глаз, устремленных на него, вышел во двор.

После жарко натопленного помещения приятная свежесть с тонким запахом снега дохнула в лицо. Снег все еще падал, но уже не хлопьями, а мелкими пушинками, и не таял. Похоже, что начало подмораживать. Байкал, почуяв молодого хозяина, покосился красным глазом и нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Видно, ему не доставляло удовольствия стоять во дворе под открытым небом, сыпавшим на землю белые хлопья. Ярослав подтянул подпругу, как учил его Афанасий Васильевич, смахнул рукавом с седла снег и стал отвязывать повод. Расплывшиеся было мысли стали приобретать более ясные очертания.

Вел он себя нелепо и смешно. Но сейчас главное было не в этом, главное - даст лесничий липовую справку на лошадь ему, Серегину, или не даст?

Он положил руку на луку седла, только было приготовился вставить ногу в стремя, как его окликнул по имени и отчеству женский голос. Молодая женщина, что сидела напротив Екатерины Михайловны и слышала весь его разговор с лесничим, стояла в двух шагах от него и поправляла выбивающиеся из-под платка темно-русые волосы. Была она высокая, стройная, розоволицая, с задорными, насмешливыми, будто даже зазывающими глазами. Эта-то зазывность и не понравилась Ярославу. Он посмотрел на незнакомку недружелюбно.

- У меня к вам просьба, Ярослав Андреевич, - повторила она, голосом подчеркнув его имя и отчество. Она явно не торопилась и не хотела, чтобы он спешил. Смотрела на него все так же улыбчиво, влажные губы едва заметно шевелились. - Вы сейчас так хорошо и правильно говорили о Синей поляне, о соснах. Это ж возмутительно, это безобразие!

Но Ярослав был так взвинчен, что это доброе участие показалось ему оскорбительной жалостью. И он спросил грубо:

- А вы, простите, кто такая? И что у вас за просьба ко мне?

- Я учительница. Преподаю природоведение в Словенской средней школе. Зовут меня Алла. Для школьников Алла Петровна. А просьба, Ярослав Андреевич, у нас такая: провести в школе с ребятами беседу о лесе. На школьном вечере. У нас многие выступали: милиционер, председатель колхоза, зоотехник и даже писатель из Москвы.

Только теперь, слушая ее не очень стройную речь, Ярослав понял, что женщина волнуется.

- Почему именно я? - уже смягчаясь, удивился Ярослав. - У нас в школе о лесе говорил учитель природоведения.

- Это так, - согласилась Алла. - Но одно дело учитель, а другое - лесник.

- Нет, я не гожусь в учителя, - категорично отрубил Ярослав и вскочил в седло. - Пусть лесничий. Его пригласите.