Арбузный король

Это был старый дом Харгрейвза. В нем уже лет шесть никто не жил, и выглядел дом соответственно: кровельная дранка разбросана по двору, краска облупилась, по стенам расползлись побеги плюща. К тому времени последние из Харгрейвзов уже давно сгинули, после чего здесь сменилось несколько арендаторов, но это место по-прежнему называлось домом Харгрейвза и называется так до сих пор. По ее вздоху я догадалась, что это не похоже ни на одно из семейных владений, виденных ею ранее. Кончиками пальцев она прикоснулась к браслету с амулетами на своем запястье. Там были сердечко, домик, какой-то ключ и другие побрякушки, каждая из которых, вероятно, имела особый смысл — для нее, во всяком случае. Вздохнув еще раз, она сказала:

— Давайте заглянем внутрь.

Так мы и сделали, тотчас убедившись, что интерьер этой развалины был под стать ее внешнему виду. Потолки прогнулись, обои висели клочьями, воняло сырой гнилью и плесенью. Стекла в некоторых окнах были разбиты, и в доме обосновались пришельцы из леса — мы обнаружили гнезда, по всей видимости беличьи. Но ее это как будто ничуть не беспокоило. Я вдруг отметила странный блеск — если не сказать сияние — в ее глазах. Она дотронулась до пыльных перил ведущей на второй этаж лестницы и улыбнулась. В первый раз я увидела ее настоящую, а не дежурно-вежливую улыбку.

— Удобные перила для катания, — сказала она, — конечно, если быть ребенком.

— Особенно ребенком, любящим вытаскивать занозы из задницы, — уточнила я.

Мы продолжили осмотр, по ходу которого — начиная с кухни в полуподвале и до спальни наверху — общее впечатление становилось все более гнетущим. А мансарду вообще захватили летучие мыши. Полно летучих мышей, представляете?

Однако я старалась не выказывать отвращения. В моем бизнесе важно держаться широких взглядов: то, что является лишь грудой хлама в глазах одного, вполне может приглянуться другому клиенту. Или клиентке, как в данном случае.

— Нужно будет повозиться, чтобы привести это в порядок, — сказала она. — Так что я задержусь здесь на время.

Затем произошло нечто необычное. Она повернулась ко мне и спросила:

— г Миссис Смит, что вы можете сказать мне о людях, которые жили здесь раньше? О Харгрейвзах? У меня возникло такое ощущение…

— Интересно узнать, какие ощущения могут возникнуть в таком месте? — спросила я.

Она никак не отреагировала на мой саркастический тон и вновь прикоснулась к браслету.

— Ощущение… чего-то знакомого. — На сей раз голос ее звучал мечтательно-задумчиво.

Интересная была девушка. Мне трудно относиться к ней так, как относится большинство местных, даже после всего, что случилось. Она не была тем злом, каким ее пытаются изобразить. И я отнюдь не считаю ее порочной от природы. Однако женщина может стать носительницей зла, особенно опасной для мужчин, когда она использует свою женскую природу как дополнительный козырь. А Люсиль поступала именно так. Не с Игги Винслоу, конечно же, но с Карлтоном Снайпсом, Шугером и прочими. Хотя порой у женщины просто нет других способов добиться желаемого.

И я не исключаю, что все это изначально могло быть как-то связано с домом Харгрейвза.

СТАРИК

Вот она, история Харгрейвзов.

Джастин Харгрейвз был человеком, исполненным злобы и ненависти; в его жилах текла холодная жидкая кровь, отчего кожа имела мертвенно-бледный оттенок, тогда как глаза его напоминали две глубокие темные щели, прорезанные поперек лица. Если он улыбался, это значило, что в его мозгу зародилась недобрая мысль и теперь он обдумывает, как бы получше навредить ближнему, а если он радовался, это значило, что его пакостный замысел успешно реализован. Каким-то образом он сумел обзавестись супругой, которую методически сводил в могилу, а когда у него родился сын, люди полагали, что парнишку ждет печальная судьба матери. Однако все вышло иначе.

Харгрейвз искренне ненавидел весь род людской, но особо сильную ненависть он питал к неграм. В этом, разумеется, он был не одинок. Многие из нас относились к ним с неприязнью и страхом, но до Харгрейвза нам было далеко. Однажды он установил на краю города большой щит с надписью: «НИГГЕР, ДА НЕ ПАДЕТ НА ТВОЙ ЧЕРНЫЙ ЗАГРИВОК ЗАКАТ ЭШЛЕНДСКОГО СОЛНЦА». И никто не убрал этот плакат.

В то время граница города проходила вдоль железнодорожной ветки; черные жили по другую ее сторону, и надпись была хорошо видна из окон их домишек.

Харгрейвз занимался продажей минеральных удобрений. Порой кто-нибудь из негров сетовал (но только вполголоса), что в мешках, купленных им у Харгрейвза, больше песка, чем удобрений. Никто не сомневался в его словах, видя, с каким удовольствием Харгрейвз сбывал свой товар черномазым. Так проходил год за годом, и ничто не менялось.

Но за эти годы сын Харгрейвза вырос и превратился в мужчину. Город глядел на него и удивлялся, ибо здесь имела место явная ошибка природы. Этот парень не был сыном своего отца. Он обладал ясным умом, открытой душой и щедрым сердцем, а все его помыслы и поступки были направлены на благо ближних. В шестнадцать лет он подключился к отцовскому бизнесу, и вскоре негры стали замечать отсутствие песка в проданных им удобрениях. Осознав себя объектами — а то и соучастниками — тайного благодеяния, они разумно предпочли не распространяться на сей счет.

Харгрейвз не знал, что делать со своим чадом. Он воспринимал его как нечто вроде «доброго проклятия», обрушенного Небом на его бедную злую голову. Оба по возможности избегали друг друга, поскольку когда они вместе находились в помещении, оттуда словно исчезал весь воздух. Харгрейвз частенько жаловался другим на сына, изображая его подлецом и предателем. Если подумать, парень действительно был предателем — но только по отношению к отцовским взглядам на жизнь, на окружающих людей и на весь этот мир в целом.

Предугадать, чем обернется это противостояние, было невозможно. К семнадцати годам парень превзошел ростом отца, а что до моральных высот, то здесь он давно уже смотрел на своего родителя сверху вниз. И вот как-то поздно вечером эти двое провели слишком много времени в одной комнате. Как следствие, вспыхнула ссора. До рукоприкладства, правда, дело не дошло, хотя и было очень близко к этому. Кончилось тем, что сын выбежал из дома, сел в машину и помчался прочь по городским улицам. Распалившись праведным гневом, парень давил и давил на газ. Впрочем, ехал он не просто так, куда глаза глядят. Эта гонка имела конкретную цель — он направлялся к железнодорожным путям, чтобы уничтожить тот самый плакат, что был много лет назад поставлен его папашей. Он уже почти добрался до места, когда на дорогу перед ним выскочила собака, успевшая увернуться от столкновения и кануть во тьму еще до того, как парень нажал на тормоз. Но скорость все равно была слишком велика, и следующее, что он увидел, была человеческая фигура, словно призрак возникшая в свете фар. Он увидел глаза, в которых читалась обреченность, за мгновение до удара, срубившего человека, как дерево под корень. То был черный по имени Сэм Будро. Мальчик не раз продавал ему удобрения и знал его в лицо. Он был знаком и с семьей Сэма. Позднее выяснилось, каким образом негр очутился по эту сторону железной дороги в столь поздний час: он ловил свою собаку, которая перепрыгнула через ограду двора и отправилась на прогулку по улицам опасного для чернокожих ночного Эшленда.

Харгрейвз в ту же ночь узнал о случившемся и воспринял это как расчудесную иронию судьбы. Убить негра было его заветной мечтой. В детстве он однажды видел убитого негра, висевшего на суку, как потешное пугало в канун Дня Всех Святых, но это было очень Давно — в те времена, когда правосудие проявляло разборчивость, безжалостно карая одних и очень снисходительно относясь к другим. Возможно, он даже отчасти завидовал сыну. Сам Харгрейвз, с его всем известными взглядами, не смог бы прикончить черного и выйти сухим из воды. Иное дело его сын — только этот вопиюще добродетельный юнец мог сотворить такое, почти ничем не рискуя. Харгрейвз не сомневался, что он легко отделается.

Парень же совершенно отчаялся и пал духом. В короткий срок он очень изменился внешне: лицо осунулось, взгляд потускнел и утратил былую живость. Конечно, это был несчастный случай, но сам факт случайности происшедшего ничего не менял. Человек погиб. Той же ночью он явился к шерифу с повинной. Шериф выслушал его рассказ и отправил парня домой. Просто сказал: «Иди домой», и прозвучало это как приказ, обсуждению не подлежащий. Бедолага закрылся в своей комнате и провел там несколько дней, не принимая пищи. Получалось так, будто он сам приговорил себя к тюремному заключению, отягощенному голодовкой.

Харгрейвз хорошо знал шерифа. Эшленд город маленький, а в те времена он был еще меньше, чем сейчас. По утрам они с шерифом встречались в кафе на центральной улице, пили кофе и перебрасывались несколькими фразами, прежде чем заняться каждый своими делами. И вот наутро после случившегося шериф говорил с Харгрейвзом о его сыне. Оба согласились, что ситуация сложная. Ситуации имеют обыкновение усложняться при наличии тела в морге и скорбящей о нем семьи, независимо от того, что это за семья.

— Независимо от того, — пробурчал Харгрейвз.

— Именно так, — сказал шериф.

— Я понимаю, ты не можешь просто замять это дело. Уже не получится. Как бы ты ни хотел.

— Он должен быть как-то наказан, — сказал шериф, — чтобы успокоить черных. Если этого не сделать, у них будет повод поднять бучу. Времена изменились, негры наглеют.

Итак, было решено, что Харгрейвз-младший должен исчезнуть из города. В противном случае последствия были непредсказуемы.

Сначала парень отказался. Он был готов отвечать за свои действия. Он хотел понести наказание. Только после этого он смог бы с чистой совестью жить дальше. Он пришел в городскую тюрьму и сообщил о своем решении шерифу. Вместо ответа мудрый шериф завел юнца в пустую камеру и основательно вразумил его при помощи кулаков. Отдубасил чуть не до смерти.

— Это тебе в порядке аванса, — сказал он. — Аналогичные порции будешь получать ежедневно вплоть до конца твоей жалкой жизни. Если не сделаешь правильный выбор.

С этой речью он обращался к распластанному на полу кровавому месиву, и взгляд, направленный на него снизу вверх, был взглядом с самого порога смерти.

— Забудь, что случилось, — продолжил шериф. — Забудь Эшленд. Забудь дохлого ниггера, забудь своего отца, забудь все. Отныне для тебя это все не имеет значения. Никакого значения. Уезжай прямо сейчас, или я уже ничем не смогу тебе помочь.

И утром парень исчез из города. Шериф пообещал семье погибшего негра приложить максимум усилий к его поимке, но все прекрасно понимали, что он лжет. Все знали, что пройдет три-четыре года, страсти улягутся, происшествие забудется или, по крайней мере, будет восприниматься как дело давно минувших дней. И вот тогда он вернется и займет свое прежнее место в жизни Эшленда. Таков был план — разумеется, никем официально не озвученный, но вполне ясный и определенный. Когда все порастет быльем, говаривал тут и там Харгрейвз, его сын — этот убийца, душегуб, отпетый тип — возвратится в родные места, поселится в доме своих предков и продолжит отцовский бизнес. По утрам он будет посещать кафе в центре города и выпивать чашечку кофе в компании завсегдатаев. Дня не проходило без того, чтобы Харгрейвз не высказывал кому-нибудь эту мысль, словно посредством бесчисленных повторов надеялся воплотить ее в жизнь, заставить сына вернуться. К собственному удивлению, Харгрейвз обнаружил, что скучает по сыну. Он не мог понять почему. Он никогда не питал к нему любви — этого чувства он вообще не испытывал ни к кому за всю свою жизнь, — но уход сына оставил в его душе пустоту, дотоле незнакомое ему чувство отсутствия какой-то частицы его «я». Даже смерть жены, случившаяся через год после этих событий, не отозвалась в нем подобной болью. Единственное, чем он утешался, было предвкушение приезда сына и разговоры на эту тему по утрам в кафе.

Однако возвращение не состоялось. Харгрейвз умер в гостиной своего дома, сидя в кресле лицом к окну и дожидаясь сына. Впоследствии люди, проходившие мимо дома, неоднократно заявляли, что видели в окне привидение: лицо старого Харгрейвза, с тоской глядящее на дорогу.

КАРЛТОН СНАЙПС, ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ОРГАНИЗАЦИОННОГО КОМИТЕТА ЭШЛЕНДСКОГО АРБУЗНОГО ФЕСТИВАЛЯ

Прошло совсем немного времени после моего приезда в Эшленд, и мне уже не надо было искать людей, с которыми я мог бы поговорить о моей маме: они сами меня находили. Складывалось впечатление, что они давно ждали этого случая. Карлтон Снайпс был в числе моих первых собеседников. Деловитый и строгий, с резкими чертами лица и абсолютно лысым черепом, Снайпс казался выточенным из цельного куска дерева. Очень прямо держа спину, он восседал за массивным письменным столом в своем кабинете. Стену позади него украшала парочка заключенных в рамки университетских дипломов. Во время беседы он слегка покачивался взад-вперед в скрипучем кресле, сомкнув кончики расставленных веером пальцев. Смотрел он не мигая.

Мне очень неприятно говорить вам это, мистер Райдер, но когда женщина раздвигает ноги для мужчины, это может иметь всего лишь одно положительное следствие. Все остальное… Хотя на сей счет существует множество мнений. Похоже, я вас смутил. Вы еще очень молодой человек и не успели познакомиться с этой стороной жизни, не так ли? Тогда прошу меня извинить. Дело в том, что в данной истории половой акт играет отнюдь не второстепенную роль: многие годы этот акт, соответствующим образом обставленный, гарантировал выживание нашей общины, и этот же акт в финале привел нас к краху. Но я думаю, нам лучше побеседовать на менее щекотливую тему.

Итак, фестиваль. Невозможно переоценить значимость Арбузного фестиваля для нашего города. Включая тех граждан, кто демонстративно выказывал равнодушие к этому мероприятию и с высокомерной отстраненностью рассуждал о нем где-нибудь на углу улицы, в школьном классе или за чашкой кофе в «Антрекоте», — даже в их жизни Арбузный фестиваль был явлением исключительной важности.

Это был тот цемент, что скреплял кирпичи нашего общего дома.

Вас, наверное, удивляет, что я веду подобные рассуждения без намека на самоиронию и без очевидного намерения вызвать улыбку у вас, человека молодого и современного?

Тут важны две вещи, мистер Райдер.

Прошу вас выслушать меня внимательно.

Во-первых, Арбузный фестиваль был ключом к нашему наследию. Допускаю, что слово «наследие» для вас всего лишь пустой звук. Между тем наследие — это нечто доставшееся нам в результате естественного хода вещей. Это нечто данное нам по праву рождения и позволяющее нам увидеть и осознать свое место в мире. И вы должны чувствовать это лучше, чем многие другие, ибо, как я полагаю, вы прибыли сюда именно затем, чтобы отыскать ваше наследие. От всей души желаю вам успеха в этих поисках.

Что касается нас, жителей Эшленда, то мы прекрасно знаем, в чем заключалось наше наследие. Увы, канувшее в Лету. Простите мне ностальгический тон, но ведь Арбузные фестивали проводились в нашем городе с незапамятных времен, они были двигателем экономической и духовной жизни Эшленда. А сейчас нам не хватает арбузов как повода для фестивальных гуляний. Конечно, остались еще кое-где небольшие делянки, и мы по старой памяти устраиваем раз в году скромное празднество, но этот город более не является «арбузной столицей мира», каковой он был на протяжении многих лет. Расследование причин катастрофы еще не завершено. Возможно, был нарушен севооборот. Возможно, земля истощилась из-за того, что мы мало держали поля под паром. Наконец, бахчи могла начисто извести болезнь: мучнистая роса или вилт. А может — раз уж мы начали строить предположения, — немалая доля вины за случившееся лежит на вашей матери. Лично я такого варианта не исключаю. Однако сейчас это все уже не имеет значения. Факты же таковы: до появления вашей матери здесь царило арбузное изобилие, а после нее от изобилия не осталось и следа. В былые времена люди приезжали сюда из дальних краев, таких как Канзас, а один энтузиаст прибыл даже из Японии только ради того, чтобы увидеть воочию наш славный город. Вот оно, наследие. А ныне большая часть арбузов, которые вы можете увидеть на наших прилавках, завезена из других мест. Из мест, где арбузы выращивают как бы между прочим, наряду с помидорами и тыквами, тогда как для нас, эшлендцев, арбузы это нечто большее — в них мы видим себя, какие мы есть сейчас, потому что они напоминают нам то, какими мы были.

Во-вторых, когда ваша мать положила конец Арбузным фестивалям, город охватило волнение, какого я на своем веку не припомню, исключая, быть может, давний инцидент с Харгрейвзом. Мисс Райдер пользовалась известным успехом в городе (я не говорю «пользовалась уважением», ибо это не одно и то же), но когда некто со стороны выступает против нашего наследия (а что есть историческое наследие, как не отражение духа живущих на этой земле людей?), это ведет к трагедии, что в данном случае и произошло. Да и могло ли получиться иначе? Мы приняли ее с распростертыми объятиями, а она отплатила нам попыткой погубить наш город. И этот Игги Винслоу туда же, кто бы мог подумать?!

Я допускаю, что часть традиционной программы фестиваля, связанная с Арбузным королем, кое-кому может показаться бестактной и оскорбительной. В наше время не принято открыто поощрять свободный секс. Хотя, честно говоря, эшлендцев гораздо больше занимает подсчет семян в рекордном арбузе, нежели проблема СПИДа и тому подобное. Вы, как человек со стороны, не можете этого понять. Это наша история. Поэтому я поддерживал традицию фестиваля во всех ее аспектах и буду поступать так и впредь. Для нас то было время процветания. Улицы города были чище, лица людей счастливее, и даже солнце, казалось, сияло чуть ярче. Арбузный король является символом того, что мы когда-то имели и чего лишились. И мы дорожим этим символом, потому что если потеряем его, то есть потеряем нашу память, что вообще нам останется? Пшик. Мы окончательно превратимся в один из тысяч безликих городков, что рассеяны по всей стране.

Именно такими хотела сделать нас ваша мать. Она хотела, чтобы мы были как все. Просто еще одна точка на карте. Не важно, сознавала она это или нет, но действия ее были направлены к этому. Что мы сейчас и имеем. Когда уйдет мое поколение эшлендцев, никто уже и не вспомнит, что некогда это было совершенно особое место. Что каждый год в течение нескольких дней все мужчины, женщины и дети нашего города собирались вместе, чтобы празднованием воздать должное объединяющей их идее, и от этого всем становилось лучше. К сожалению, те дни остались в прошлом. Я старый человек, живущий воспоминаниями. А вот вы молоды.

Добро пожаловать в Эшленд, мистер Райдер. Я знал, что вы когда-нибудь сюда вернетесь.

ИОНА ПЛОТНИК, ПЛОТНИК

Иона Плотник, низкорослый, сухой и жилистый, в то утро, когда мы с ним познакомились, — а возможно, и предыдущим утром — не удосужился побриться, и сизая щетина на его подбородке напоминала мелкую стальную стружку. В общении он был дружелюбен, притом что мутные и воспаленные глаза вкупе с нездоровым цветом лица и дрожанием узловатых веснушчатых рук наводили на мысль о злоупотреблении алкоголем. Кашляя, он всякий раз подносил к губам платок и, прежде чем убрать его, бросал беглый взгляд на выделения своих легких. Он пришел в дом миссис Парсонс, чтобы заделать дыру, через которую на чердак проникали белки, и беседовал со мной в процессе работы.

В начале начал, когда многим вещам, до тех пор безымянным, впервые давались названия, люди получали имена в соответствии с родом своих занятий. Почти в каждом поселении можно было найти мельника и кузнеца, фермера и плотника. Так их и называли: мистер Мельник, мистер Кузнец, мистер Фермер. Позднее, правда, традиции были нарушены, и в результате появились имена, не имеющие никакого смысла: всякие там мистеры Ньюби или мистеры Эдмундсы. Лично я считаю это неправильным.

Сам я плотник по профессии. Мой отец был плотником, и дед мой был плотником, как и все мои предки до бог знает какого колена. У моего сына не лежит душа к плотницкому ремеслу, но что тут поделаешь? Такова его судьба. Я сказал ему:

— Тебя зовут не Джимми Засоня и не Джимми Сорви-куш. Тебя зовут Джимми Плотник. Ты Плотник, и никто иной. Привыкай к этой мысли.

Когда я впервые встретился с твоей мамой и она назвала себя, я посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— Райдер.[2] Люси Райдер. В старину ваши предки, наверно, объезжали лошадей или что-нибудь в этом роде. Я угадал?

Она сказала:

— Не имею понятия.

Я сказал:

— Готов поспорить, так оно и было. Давно, может сотни лет назад.

Она сказала:

— А сейчас я объезжаю пуму.

И она подмигнула мне и засмеялась. И я засмеялся тоже. Я понял, что она говорит о своей машине, которую я еще до того заметил припаркованной перед домом.[3]

Твоя мама была настоящей красавицей, из тех женщин, что ласкают взор, с какого боку на них ни взгляни. Поболтав с ней немного о том о сем, я, будучи деловым человеком, приступил к осмотру старого дома Харгрейвза на предмет ремонта. А в ремонте там нуждалось едва ли не все. С ходу можно было сказать, что влетит это дело не в одну сотню долларов. Я составил предварительный подсчет, но она даже не взглянула на листок с цифрами.

— Мистер Плотник, — сказала она, — должна вам признаться, у меня не очень много денег.

Я сказал:

— Да, это проблема.

Она сказала:

— Я не ожидала, что будут такие расходы. То есть они не предусмотрены моей сметой.

— А как насчет вашего отца? — спросил я. — Дом принадлежит ему, ведь так?

— Я надеялась справится с этим сама, — сказала она. — Эта работа — ездить по разным местам, осматривать недвижимость, — она была придумана отцом только для того, чтобы чем-нибудь меня занять. Но я хочу показать ему, что я самостоятельна, что я могу что-то по-настоящему сделать.

— Все это прекрасно, — сказал я, — но как быть с оплатой?

— Я подумала, мы с вами можем сойтись на бартере.

— Бартер, в каком смысле?

Конечно, я имел понятие о бартере, но не знал, что она под этим подразумевает в данной ситуации.

— Ну как же, — сказала она, — до изобретения денег люди обменивались товарами и услугами. Например, человек, умевший печь хлеб…

— Мистер Пекарь, — вставил я.

— …мог обменять этот хлеб на семена для своего огорода…

— У мистера Пахаря.

— Совершенно верно. Вот и я надеюсь заключить с вами сделку такого типа.

Я кивнул, ожидая продолжения. Меня заинтересовала эта идея, на что она, похоже, и рассчитывала. Так что я был готов пойти на сделку.

— Я могу приготовить лучший завтрак во всей Алабаме, — сказала она.

— Неужели? — сказал я и прищурил глаза, чтобы скрыть разочарование.

— Самый лучший. Я готовлю их для отца, который не ел бы вообще ничего, если б я каждое утро не удивляла его каким-нибудь особенным сэндвичем. Мой отец риелтор, мистер Плотник. В то же время он человек не от мира сего, вечно занятый чтением и своими мыслями.

— Книжный червь, — сказал я.

— Именно так. Но мои сэндвичи возвращают его к реальности. Яйцо, салат из тунца, плавленый сыр, рубленый бифштекс, арахисовое масло, фруктовое желе. Один кусочек — только один, — и этот вкус выводит его из транса; он глядит на меня так, словно только что проснулся, и бормочет что-нибудь вроде: «Сегодня ты превзошла саму себя, Люси», или «Это кулинарный шедевр», или «Этот сэндвич подобен амброзии с горы Олимп».

— Я люблю арахисовое масло и фруктовое желе, — сказал я.

— В моих сэндвичах желе всегда намазано сверху, — сказала она. — Это мой фирменный стиль.

И я сразу же представил себе такой сэндвич.

— Вот мое предложение: каждое утро я буду готовить вам завтрак, стоимость которого будет вычитаться из моего долга, — и так до тех пор, пока весь долг не будет оплачен или пока я не достану деньги, чтобы рассчитаться с вами обычным порядком.

По-твоему, мне следовало отказаться? Я так не думаю. И в конечном счете я не прогадал на этой сделке. То, что она говорила про свои сэндвичи, оказалось чистой правдой. Ничего лучше я в жизни не пробовал. И позднее, когда я уже покончил с этой работой и взялся за другую, каждое утро сверток с завтраком ждал меня на столе в мастерской или на сиденье моего грузовика. Я быстро к этому привык, как привыкают ко всему хорошему. Причем каждый раз это было что-то новенькое. Индейка, ростбиф, бекон, салат, помидоры. И обязательно арахисовое масло и желе, намазанное сверху сэндвича. Я звонил ей и благодарил за угощение. Мы поддерживали контакт друг с другом. Она очень быстро вписалась в жизнь нашего городка, завела друзей, начала заниматься с Игги. А потом был фестиваль. Но вплоть до того дня, когда это случилось, я регулярно звонил ей, чтобы сказать: «Спасибо за чудный сэндвич, Люси», или «Сегодня ты снова меня удивила», или — я знал, что это понравится ей больше всего, — «Амброзия, Люси, — так говорил я, — настоящая амброзия».

ИГГИ ВИНСЛОУ, ДУРАЧОК

Хотя Игги оказался человеком добрым и безобидным, при первой встрече его вид меня порядком напугал. Внешность Игги я описывать не буду, поскольку представление об этом можно получить из его собственных слов. Скажу лишь, что в нем действительно было нечто устрашающее: не вполне мужчина, не вполне мальчик, с головой, забитой мыслями, которые он затруднялся выразить словами. При все том, как выяснилось, у нас с Игги было немало общего, включая хромоту.