Арбузный король

ДЭНИЕЛ УОЛЛЕС

АРБУЗНЫЙ КОРОЛЬ

Посвящается Лауре

Я приношу глубокую благодарность людям, прочитавшим эту книгу до ее выхода в свет: Холленду Уоллесу, Барри Уоллесу, Эбби Трипп, Лилиан Бейли, Эллен Лефкур, Пэгги Кейдел, Кэрол Хикмэн, Эрике Кроузе, Говарду Сандерсу и Ричарду Грину; Лауре Уоллес, моей самой первой читательнице, чья фамилия изменилась за время написания книги, но чье любящее сердце осталось неизменным; Джо Ригалу, чья неувядающая вера в меня чрезвычайно ободряет, но при всем том несколько озадачивает; Хейди Питлор, чьими стараниями эта книга стала гораздо лучше, чем была изначально; и особенно Алану Шапиро, чьи дружба, трезвый ум и дельные советы воистину не имеют цены.

Часть I

Городок объявился через несколько миль после съезда с автострады, когда крыши его домов и шпили церквей замаячили над кронами соснового леса. У самой городской черты приезжих встречал шлакоблочный остов заправочной станции с коричневыми от ржавчины бензоколонками и пучками травы, пробивавшейся из бесчисленных трещин в асфальте. Входная дверь отсутствовала, и дверной проем, по контрасту с залитой солнцем площадкой, зиял угрюмым призрачным сумраком. Внутренности здания были начисто выпотрошены; остались лишь голые стены. Я попытался вообразить ее первое появление в этих краях девятнадцать лет назад — как она, остановившись у бензоколонки, дожидалась какого-нибудь увальня в заляпанном комбинезоне, который неспешно двигался в ее сторону, вытерев грязные руки еще более грязной оранжевой ветошью и прикрывая ладонью глаза от солнца. Я представил себе ее отливавшие темным золотом волосы, зеленые глаза, лицо с россыпью бледных веснушек. Улыбка — ее главное украшение, как мне говорили, — была обращена к приближавшемуся мужчине. Но этот мысленный образ промелькнул и исчез. Я не смог по-настоящему ее почувствовать и угадать, как все происходило в действительности.

Предположим, она выбралась из машины и, пока увалень наполнял бак, заглянула в дамскую комнату, вход в которую находился за углом здания. Здесь также не оказалось двери, но прочие аксессуары — унитаз, умывальник, мутное зеркало — были в наличии. Подумать только: ее лицо когда-то могло отражаться там, где сейчас я видел себя. Обладай зеркало способностью запоминать и воспроизводить отражения, я смог бы отыскать ее лицо в зеркальной памяти, чтобы сравнить его со своим, отметить сходные черты и различия. Волосы, рот, глаза, подбородок… Но даже без визуального сравнения я ощущал главное сходство: мы оба не имели ни малейшего понятия о том, что нас ждет впереди. «Привет, я Люси Райдер» — так могла сказать она своему отражению. Или, излучившись улыбкой, представиться официальнее: «Меня зовут Люси Райдер. Добрый день».

Я кивнул самому себе:

— Здорово, приятель. Я Томас.

От зеркала осталось лишь его жалкое подобие — примерно с таким же успехом я мог бы глядеться в жестяной лист. Итак, что мы имеем? Светлая кожа, русые волосы, зеленые глаза. Губы, нос и уши нормальных размеров и формы, то есть ничего выдающегося. Рост средний. Стандартный американец восемнадцати лет, простой и понятный, как десять центов.

Обойдя станцию, я вернулся к ее фасаду, где еще ранее заметил высокую телефонную будку с застекленными стенками. Антикварная модель — вроде тех, какими пользовался Супермен.[1] Аппарат, как ни странно, был в рабочем состоянии. Я набрал номер Анны.

— Порядок, — сказал я. — Уже почти на месте.

— Ты звонишь с заправки?

— С ее развалин. Лавочка давно закрылась.

— Все меняется, — сказала она. — Восемнадцать лет прошло как-никак.

Я вспомнил ведущую к нашей ферме дорогу, по сторонам которой некогда сплошной стеной стоял лес, но с началом «обустройства территории» пейзаж сильно изменился, тогда как здесь наблюдался обратный процесс: лес вновь захватывал когда-то обустроенную землю. Если так пойдет и дальше, очень скоро эта станция совсем скроется в зарослях.

— Думаю, мне надо ехать дальше в город, — сказал я.

— Я тоже так думаю, — сказала Анна.

До города отсюда было рукой подать, но на какой-то миг он показался мне бесконечно далеким. За высокими стеблями полыни я разглядел останки дорожного указателя. В лучшие времена привлекавшая взор сочетанием ярко-красного, зеленого и черного цветов, а теперь поблекшая и покосившаяся табличка гласила: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЭШЛЕНД, АРБУЗНУЮ СТОЛИЦУ МИРА!»

— Скажи мне это еще раз, — попросил я.

— Что сказать?

— Скажи, зачем я все это делаю.

Во рту у меня было сухо, удары сердца эхом отдавались в голове.

— Потому что так поступают мужчины, — сказала она. — Рано или поздно они отправляются в путь.

— Но зачем?

— Чтобы найти себя.

— И поскольку я мужчина…

— Вот именно, — сказала она. — Поскольку ты мужчина.

— Все, что ты рассказывала о моей матери и о том, что случилось с ней в Эшленде, — это правда?

— Да, — сказала она, — правда, хоть и кажется диким бредом. Впрочем, это было давно, Томас. Все наверняка изменилось.

— Наверняка, — сказал я.

Примерно так же мог бы чувствовать себя детектив, взявшийся расследовать безнадежное дело, да еще с опозданием на восемнадцать лет. План, который мы с Анной придумали, был предельно прост: прибыть на место, оглядеться, потолковать с людьми, задать несколько вопросов — так, мимоходом. Добрый день, извините, вам ничего не говорит имя Люси Райдер? Да, мэм, именно так: Райдер. Известно, что вскоре после кончины ее матери она отбыла из окрестностей Бирмингема, чтобы по поручению отца провести ревизию семейной недвижимости в разных концах штата (какое ни есть, а занятие для девушки без больших перспектив), и среди прочих мест посетила Эшленд. Здесь она надолго задержалась, и здесь же она умерла. Да, мэм, это была довольно привлекательная женщина, насколько я знаю. Благодарю вас. Большое спасибо. Ах да, еще минуточку, мэм. Известно также, что в день своей смерти она родила сына, названного Томасом. Томас Райдер. Собственно говоря, его-то я и ищу. Именно так, мэм.

Если вы его встретите, пожалуйста, дайте мне знать.

ИСТОРИЯ АРБУЗНОГО КОРОЛЯ

Они говорили, я слушал. Стоял, слушал и удивлялся. Здесь у каждого было что рассказать, и все рассказы отличались друг от друга, но одна история звучала во всех устах почти без вариаций. Это была история об Арбузном короле — старая как мир история, начавшаяся еще до того, как появились слова, которыми можно было бы ее изложить. Она была много древнее этого города, древнее пришельцев, его основавших, и древнее индейцев, живших на этой земле до их прибытия. Эта история восходила к началу времен; она родилась вместе с первыми звуками, изданными первым мужчиной и первой женщиной, а когда появились новые люди, они научились повторять эти звуки, складывая из них слова, которые и произносят до сих пор. Получается примерно так.

Давным-давно под этим самым солнцем на этих самых полях существовал мир, заполоненный арбузами. Куда ни глянь, всюду были арбузы. Невозможно было пройти по земле без того, чтобы не наступить на арбуз. Никто их специально не выращивал; они росли сами по себе. При желании вы могли наблюдать за их буйным ростом: как вытягиваются, стелясь по земле, молодые побеги, как они нащупывают ветвистыми усиками точки опоры, как прямо на глазах раздуваются, подобно воздушным шарам, сочные плоды, причем иные арбузы вырастали до гигантских размеров, так что внутри их выскобленной корки мог распрямиться в полный рост ребенок нескольких лет от роду.

В разгар лета, когда воздух был горяч и влажен, люди, проснувшись поутру, зачастую обнаруживали, что стены их домов увиты арбузными стеблями; те же стремительно расползающиеся плети вполне могли задушить оставленного без присмотра на краю поля младенца. К счастью, такие случаи были редки, и в целом арбузы не доставляли людям серьезных неприятностей. Не такой уж, в самом деле, большой труд: начать утро с обрезания вьющихся по стене дома побегов или выдернуть ногу из обхватившей ее живой петли.

Впрочем, все это было во время оно. Наши дни легендарного изобилия уже не застали. Как это произошло, в точности не известно, но где-то на заре исторической эпохи дикорастущие арбузы превратились в сельскохозяйственную культуру; их стали высаживать на бахчах и по сборе урожая продавать на городских рынках. При таком обороте дел эшлендские арбузы, с их впечатляющими габаритами и нежнейшим вкусом, оказались вне конкуренции и вскоре прославились на весь мир, а сам Эшленд обрел репутацию края, благословенного Богом — или божеством, неким верховным покровителем города. Арбуз стали воспринимать как дар свыше, а воздавать почести арбузу означало воздавать их богу-покровителю. Так зародилась традиция ежегодных Арбузных фестивалей, проводимых в сезон сбора урожая.

Во время празднеств арбуз воспевали в песнях, изображали на картинах и громадных фресках, а человек, вырастивший самый крупный плод, заслуженно грелся в лучах славы.

Главным же объектом почитания была сама природа — уникальное, не поддающееся рациональному объяснению плодородие этой земли. Почва и солнце объединились в сотворении чуда, механизм действия которого не дано было понять простым смертным. При всем том начальный этап творения не содержал ничего таинственного и чудесного: люди просто сажали в землю арбузные семечки, и те вскоре давали ростки. Плодородие — вот в чем заключалась тайна. Без этого Эшленд ничем не отличался бы от прочих провинциальных местечек.

Поскольку процветание города непосредственно зависело от продуктивности окрестных бахчей, в сознании горожан арбузные семена стали ассоциироваться с человеческим семенем, дающим жизнь ребенку — мальчику, который непременно станет бахчеводом, или девочке, которой назначено судьбой заботиться о бахчеводе, облегчая его благородный труд. Повзрослев, они продолжат дело своих предков, то есть будут выращивать арбузы до тех пор, пока не настанет их черед передать эстафету потомкам. И то сказать: что вам в первую очередь напоминает чрево женщины на сносях, в котором созревает новая жизнь?

Вот на каком фоне возникло поверье о том, что мужчина-девственник может навлечь на город беду. Мужчина, достигший зрелости, но еще не познавший женщину, представлял собой угрозу для благополучия Эшленда; посему ежегодно один из таких отщепенцев подвергался публичному «исцелению». По сути дела, это было классическое жертвоприношение, отличавшееся от других подобного рода обрядов лишь тем, что здесь в жертву приносилось мужское целомудрие.

Объект исцеления выявляла древняя старуха, жительница болот, которой для этого достаточно было заглянуть человеку в глаза и почувствовать его запах. Мужчина-девственник в некотором смысле бесплотен и может показаться прозрачным, как оконное стекло, если смотреть на него особым образом. Болотная старуха обладала этим особым зрением.

В канун фестиваля мужчины городка подвергались такой проверке, и самый старший по возрасту девственник избирался для участия в церемонии. На закате последнего праздничного дня его провозили по городу в тележке и торжественно объявляли королем. Короной служила арбузная корка, а скипетром — сухая арбузная плеть. Подданные приветствовали своего монарха радостными криками и смехом. Когда солнце исчезало за горизонтом, на окраине разводили большой костер в форме кольца, в центре которого стоял король, а горожане толпились вокруг.

Человек стоял в кольце огня и ждал.

Между тем три заранее выбранные женщины, всю одежду которых составляли простые ночные рубашки, тайком отправлялись в уединенную хижину на небольшом удалении от города. Посреди хижины стояла корзина с высушенными арбузными семечками, твердыми и темными, как мелкие камешки. И только одно семечко было из чистого золота. Женщины запускали руки в корзину и вынимали по пригоршне семян; та, у которой оказывалось золотое семечко, покидала остальных и, возвратившись в город, входила внутрь огненного кольца. Взяв мужчину за руку, она вела его в поля, и там, вдали от посторонних глаз, он осеменял ее лоно, после чего женщина должна была подтвердить факт соития перед согражданами. Таким образом, благополучие города и его основа — урожай арбузов — считались обеспеченными еще на год вперед, а мужчина, впервые отдавший свое семя женщине на эшлендских полях, в течение всего этого года носил титул Арбузного короля.

Согласно поверью, если соитие не состоится и мужнина не принесет в жертву свое целомудрие, чудесный дар, данный городу свыше, исчезнет, бахчи будут иссушены безжалостным солнцем и мы, живущие здесь, превратимся в ничто.

Так оно есть, и так оно было всегда, даже в те далекие времена, когда еще не существовали слова, которыми можно было бы рассказать эту историю.

СТАРИК

Дряхлый, морщинистый старик, с одним глазом, затянутым молочно-белым бельмом, сидел на скамье под навесом у входа в скобяную лавку. На вид ему было по меньшей мере лет сто. Я улыбнулся, приветственно помахал рукой, и он ответил мне тем же. «Пообщайся там с кем-нибудь, — напутствовала меня Анна. — Пообщайся со всеми. Что для них характерно, эти люди всегда не прочь поговорить».

Эшленд в штате Алабама, наш маленький городок, был основан в конце восемнадцатого веками немецкими поселенцами, но я сильно подозреваю, что немецкая наследственность в здешнем народе с годами вывелась почти без остатка. Не так уж много в округе людей, которых я мог бы назвать немцами. Мы всегда делали ставку на тяжкий упорный труд, — может, в этом и есть какая-то немецкость, судить не берусь. Хотя, если честно, нам особо выбирать не приходилось; без тяжкого труда было просто не обойтись. Сами подумайте, сколько сил надо было затратить на строительство города среди скал и лесистых холмов, где нет ни одного мало-мальски приличного участка ровной земли. И все же кому-то это место показалось подходящим для поселения. Черт бы побрал немцев!

Мы здесь все стоики. Мы люди, которые приветствуют живых, погребают мертвых и продолжают делать свое дело. Да уж, мы таковы. Когда начинается дождь, это нас не смущает. Мы к этому готовы, и наши зонты всегда под рукой. Те, кто находит предлоги — то слишком сыро, чтобы пахать, то слишком сухо, то слишком жарко, то слишком холодно, — это не мы, и мы никогда не были такими. Правда, сейчас работы на земле стало меньше. Люди идут в сферу обслуживания или на фабрики в соседних городах, производят полотенца, коврики и прочую дребедень. Какая бы ни была, это работа, и работа тяжелая. Иные притом едва сводят концы с концами.

Мы строим свою жизнь, руководствуясь Словом Божьим. Что до религий, то мы по большей части баптисты, хотя попадаются и пресвитериане, и члены епископальной церкви, и твердокаменные фундаменталисты. Есть даже заклинатели змей. Вот кого среди нас точно нет, так это католиков и евреев — я, по крайней мере, не знаю ни одного. Зато церквей в городе больше, чем баров, а это само по себе уже кое-что значит. Молятся у нас очень много. Это что-то вроде хобби. Только я не вижу, чтобы от молитв был толк, если говорить начистоту. С какой тогда стати всеведущий и справедливый Господь стал бы губить наши посевы? Однако воскресный поход в церковь для нас обязателен. По воскресным дням закрываются все заведения, кроме «Антрекота» да нескольких мелких закусочных у автострады.

Тот, кто назовет нас консервативными, не сделает тем самым великого открытия. Большинство здешних граждан так далеко продвинулись по праведному пути, что лишь несколько шагов в том же направлении отделяют их от превращения в религиозных фанатиков. Парочка таких маньяков уже бродит по округе.

Якшаться с черными — это не наш способ хорошо проводить время. Впрочем, я полагаю, найдется немало черных, которые могут сказать то же самое про нас. Разумеется, о таких вещах не принято говорить во всеуслышание.

Я припоминаю один случай, это было несколько лет назад. Местный мальчишка, рискуя жизнью, спас маленького ниггера, который тонул в реке. Накануне прошел ливень, течение было очень быстрым и опасным. Он кинулся в реку и чуть не утонул сам, но все же вытащил черномазого на берег. Когда его спросили, зачем он совершил этот дурацкий подвиг, он смог лишь сказать: «Так ведь малец не умел плавать». Человеческая натура — штука сложная.

Мы здесь любим потрепать языком. Может статься, и этот мой рассказ — сплошное вранье, вы вовсе не обязаны мне верить. Такова еще одна наша особенность. Если мы называем что-нибудь очень большим, или очень громким, или синим, или мягким, это совсем не обязательно значит, что так оно и есть на самом деле. И это не потому, что действительность кажется нам чересчур прозаичной и мы хотим ее несколько приукрасить. Просто мы считаем сочинение небылиц своим святым долгом, составной частью нашего каждодневного труда. Истина похожа на рыбу в воде — поди поймай ее голыми руками. Потому мы особо и не стараемся, развлекаясь зрелищем дураков, которые в попытке сделать это лишь мутят воду в пруду.

Вот вам пейзаж Эшленда на стыке двух веков. Жителей здесь несколько тысяч; кто-то порой приезжает, кто-то уезжает, а кто-то все время ездит туда-сюда. Если вы находите в нас общие черты, так это потому, что мы почти все кровная родня. Наши родословные деревья так перепутались ветвями, что через их чащу продраться непросто. Я наверняка прихожусь какой-нибудь водой на киселе своей супруге и, кстати, не вижу в этом ничего плохого. В конце концов, разве у нас есть большой выбор? Эшленд не то место, где многие чужаки захотят пустить корни, особенно с той поры, как исчезли арбузы.

Но уж если кто со стороны решит здесь поселиться, это, скажу я вам, великое событие! Представьте, что вы проживали жизнь в кромешной тьме, а потом вдруг появился кто-то — как яркий свет в небе, как хвост кометы, и этот свет все ближе и ближе, и ты понимаешь, что он приближается именно к тебе, — ну и дела, да он сейчас опустится прямо на твой двор! Это чувствует каждый из нас, мы все натурально трясемся от возбуждения. Никто из местных не скажет вам, что его не коснулось такое событие. Никто из местных.

Так что будь уверен: я помню твою мать. Я помню, как она приехала в наш город, — рыжие волосы откинуты назад, ветер дует в открытое окно кабины. Она припарковалась в нескольких шагах отсюда, вылезла из машины и огляделась вокруг. Я помню ее приезд и помню то, что случилось потом.

Я даже помню тебя.

МИССИС ПАРСОНС, ХОЗЯЙКА МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТ

Еще одна сморщенная старческая физиономия и характерный старческий дух в ее доме. Услышав мои имя и фамилию, она изумленно уставилась на меня широко открытыми глазами, и на миг возникло ощущение, будто она знает, кто я такой, лучше меня самого. В дальнейшем, однако, она было очень мила и приветлива. Когда она говорила, в уголках ее рта появлялись маленькие белые пузырьки слюны. По словам старика, она сдавала проезжим комнаты на втором этаже своего белого кирпичного дома, а мне нужно было где-то остановиться.

Я думала о твоей матери, Люси Райдер, не далее как на прошлой неделе. Ну не то чтобы думала по-настоящему. Просто ее имя вдруг всплыло в моей памяти, хотя прошло уже столько лет. У меня есть черная служанка, которую зовут Люси, и возможно, когда я окликнула ее по имени, в мозгу отдалось: Люси Райдер. Я не сразу вспомнила, что с ней такое случилось, и только потом до меня дошло: ах да, она ведь умерла. Она мертва, но я не удивлюсь, если узнаю, что с ней по-прежнему что-нибудь случается — там, в ином мире. Думаю, твоя мать и там пользуется большим успехом. С ней всегда что-нибудь случалось. Есть такая редкая порода людей-магнитов, которые так сильно к себе притягивают — или отталкивают, в зависимости от ситуации, — что с ними, а также в том месте, где они появляются, происходит гораздо больше событий, чем это бывает с обычными людьми. Это магические люди. Они обладают особой энергией.

Вот такой мне видится твоя мать.

Мой муж — он умер семь лет назад — был человеком совершенно другого сорта. Он был нейтральным: не притягивал и не отталкивал. Так и прошел сквозь жизнь невидимкой. Впрочем, мы с ним прекрасно ладили. Он продавал мелкими партиями канцелярские товары и должен был много ездить по разным местам. Однако с ним никогда ничего не случалось. То есть ничего из ряда вон выходящего, ни разу. В последние годы, когда его бизнес наладился, он открыл счета в солидных банках и уже никуда не ездил, договариваясь о поставках по телефону. Иногда я видела, как он сидит за кухонным столом, составляя списки заказов и прихлебывая чай, но притом в костюме и галстуке, словно собрался куда в офис. У нас две дочери, обе вышли замуж и уехали отсюда, и обе унаследовали отцовский дар невидимости. С ними тоже никогда ничего не случается. Они находятся как бы на обочине жизни или, скажем, на опушке — ни в лесу ни в поле; они даже и не живут по-настоящему, а просто остаются живыми, не удивляясь этому состоянию и не пытаясь его изменить. Возможно, это лучше всего — быть невидимым, когда ничто тебя не касается и ты никому не мешаешь. Много ли хорошего в том, чтобы быть всегда на виду, блистать, привлекая окружающих, как горящая свеча привлекает мотыльков? Именно такой была твоя мать.

Я скучаю по мужу. В этом мире остался участок пустого пространства, которое он некогда заполнял. Я утверждаю это в самом буквальном смысле. Когда я прохожу через такие холодные пустоты, холодящие даже в самый жаркий день, я понимаю, что это те самые места, которые занимал бы в тот момент мой муж, будь он еще жив. Его, кстати, звали Томасом, как и тебя. Я называла его Томом. Старый Том. Хорошее имя.

И вот сейчас я должна спросить себя — и ты должен себя спросить, — почему я подумала о Люси Райдер на прошлой неделе? Совпадение? Повод для смеха, и только? Тот факт, что я не вспоминала о ней вот уже несколько лет, а потом вдруг вспомнила и вскоре появляешься ты, — простое совпадение? Можно смеяться над этим неделю напролет. А может быть, твое намерение приехать сюда каким-то образом повлияло на ход моих мыслей? Может, оно совпало с моими мыслями? Я вообще имею привычку каждый день подолгу копаться в памяти, перебирая ее как пачку старых фотографий, и вот как раз на прошлой неделе я наткнулась на образ твоей матери.

Между прочим, она была очень фотогеничной.

Не буду утверждать, что я хорошо ее знала. Мы общались несколько раз, но не сблизились — хотя уж кого-кого, а ее никак нельзя было назвать необщительной. Это была очень активная, энергичная девушка, которая принимала самое деятельное участие во многих сферах жизни — и смерти — нашего города. Это по ее милости у нас больше не проводятся Арбузные фестивали. А какой это был праздник! — не хуже Рождества, но Рождества не для всех, а только для нас, эшлендцев. Представь себе, каково людям лишиться рождественских праздников, и ты нас поймешь. И все из-за нее! С другой стороны, это было ужасно — то, что с ней случилось. Ужасно. Я вспоминаю о тех днях с грустью и сожалением. Мне следовало что-то сделать, как-то повлиять на события. Но в те времена я старалась не иметь дел с подобными женщинами. Я чувствовала себя вполне комфортно в обществе моих «невидимых» мужа и детей. Но если бы она появилась в Эшленде сейчас, я бы первой постучала в ее дверь. Я стала бы ее лучшим другом. С той поры я изменила взгляд на многие вещи. Этому учит одиночество.

ТЕРРИ СМИТ, РИЕЛТОР

Мой дед тоже занимался торговлей недвижимостью, так что, когда я увидел эту вывеску, меня так и потянуло войти. Терри Смит занимала небольшой офис на углу Четвертой и Главной улиц. Ее рабочий стол был уставлен фотографиями в золоченых рамках с изображениями членов ее семьи, и я невольно позавидовал хозяйке кабинета — как бы я хотел иметь снимки моих собственных родственников. Одеяние и манеры Терри Смит были скорее под стать местечковой королеве красоты, нежели деловой женщине за пятьдесят с изрядным хвостиком. Ее пронзительно-оранжевый брючный костюм в обтяжку привел меня в некоторое замешательство; волосы ее были коротко подстрижены по молодежной моде и выкрашены в красно-коричневый цвет. Болтливость ее доходила до самозабвения. Думаю, если бы я потихоньку удалился посреди ее монолога, она еще долго и с тем же апломбом разглагольствовала бы перед опустевшим креслом.

У меня феноменальная память. Никакого хвастовства, это чистой воды факт. Еще девочкой я заучила наизусть почти всю Книгу рекордов Гиннесса. Кто самый высокий человек в мире? Роберт Уодлоу, восемь футов одиннадцать дюймов. А самый низкий? Гуль Мухаммед, двадцать два дюйма, то есть меньше двух футов. Он родом из Индии. Убедились? А каково максимальное число семечек, обнаруженных в одном арбузе? Тысяча сто двадцать два. Я могу продолжать и продолжать. Муж называет меня «дефективной эрудиткой», но я на него не обижаюсь. Мужчины любят высмеивать одаренных женщин, скажете нет? Это их способ самоутверждения.

Само собой, у меня найдется что рассказать о Люсиль Райдер. Я обращалась к ней именно так: Люсиль. Очень милое имя. Помнится, было это в тысяча девятьсот… девятьсот восемьдесят втором. Весной. Она сидела в том самом кресле, где сейчас сидите вы (эта мебель сработана на века), и мы болтали о том о сем. Ее юбка была коротковата по меркам Эшленда, а может, это ее ноги были длинноваты, и я подумала: «Дорогуша, прикрылась бы ты чуть побольше, пусть у них будет что домысливать». Вслух я этого не сказала. Не судите, да не судимы будете; тем более что и меня не обошли стороной скудоумное злословие и мелочные придирки, на которых специализируется местная публика. В школе я была капитаном болельщиков и однажды, когда наша группа поддержки выступала в перерыве между таймами, свалилась с самого верха акробатической пирамиды. Физически я не пострадала — Тодд Икинз перехватил меня на лету и смягчил падение, но по сей день, когда я прохожу по улице, кто-нибудь обязательно скажет: «Вон ковыляет наша падучая». А если и не скажет, то обязательно так подумает. Что может быть приятнее для людей, чем зрелище павшего ближнего? В тот день, когда рассыпалась пирамида, люди собрались вокруг меня с выражениями сочувствия, но я видела во всех глазах одну и ту же мысль: «Теперь тебе будет непросто смотреть на других свысока, мисс Капитанша». Думаю, точно такие же взгляды в последнее время сопровождали и вашу маму. И это после всего, что она для них сделала! Тут мы с ней были схожи. Выше заберешься — больнее будет падать. И она в конце концов упала. Но я не об этом хотела вам рассказать.

Ваша мама обратилась ко мне за помощью в поисках дома, который, как она утверждала, был собственностью ее отца. По словам Люсиль, отец поручил ей проверить состояние всевозможной недвижимости, принадлежавшей ее семье. Она так и сказала — «всевозможная недвижимость». Прозвучало внушительно, словно ее папаша был триллионером, а она, соответственно, триллионерской дочкой. У нее был листок со множеством адресов, причем эшлендский адрес оказался зачеркнут, и она с трудом его разобрала, произнеся по слогам. Я взяла у нее листок, сама дважды прочла адрес, а потом взглянула на нее и спросила:

— Вы уверены, что это правильный адрес?

Она была совершенно уверена.

— Вы знаете этот дом? — спросила она.

Я сказала:

— Знаю, мисс. Еще бы мне не знать! Но почему он зачеркнут?

— Отец говорил, что этот проверять не обязательно, — сказала она, — но со всеми остальными я уже разобралась, а домой возвращаться не хочется.

— Ищете маленьких приключений? — спросила я.

— Вроде того, — сказала она. — Что угодно, лишь бы не домой.

— Ну что ж, тогда поехали делать осмотр.

Она была очень недурна собой, с этаким глянцевым налетом юности, еще ничем не запятнанным и не замутненным. Она дала мне понять, что это ее первая в жизни работа и вообще первый самостоятельный выезд из родного дома, и я подумала: «Твои проблемы еще только начинаются, детка».

На моей машине мы совершили небольшую ознакомительную поездку по городу и затем направились к дому, который значился в списке ее отца. Накрапывал дождь, и одновременно светило солнце, как это иной раз бывает. Я сказала:

— Слепой дождик — значит, где-то смеется мартышка.

Она взглянула на меня удивленно.

— Так обычно говорит мой папа, — сказала она. — До сих пор я ни от кого другого не слышала этих слов.

— Это старая поговорка, ее знают многие, — сказала я, и ей ничего не оставалось, как согласиться со мной.

Минут десять она сидела на своем месте тихо и смирно, как образцовая юная леди из приличной семьи, но потом беспокойно заерзала и спросила, не буду ли я возражать, если она закурит. Я сказала, что не буду, она быстро достала сигарету, прикурила, выпустила струю дыма и закашлялась.

— Совсем недавно начала курить, — пояснила она с нервным смешком, глядя в боковое окно. — Моя мама умерла шесть недель назад, и тогда же мне пришла в голову мысль начать курить. Я почему-то решила, что это меня отвлечет и поможет перенести утрату, хотя это, конечно же, полная чушь.

— Не обязательно, — сказала я. — Примите мои соболезнования. От чего умерла ваша мама?

— От рака мозга. — Она снова повернулась к окну. — Сейчас я чувствую себя опустевшей, как будто чего-то не хватает внутри. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — сказала я. — Тут ничего не поделаешь. Такие вещи лечит только время.

Что еще я могла сказать? Я была едва знакома с этой женщиной, когда она ни с того ни с сего пустилась в разговоры о своей покойной матери. Мы скатились под гору по Девятой улице, которая заканчивалась тупиком. Я сдала назад, развернулась и выключила двигатель.

— Вот ваша собственность, — сказала я.

Несколько мгновений мы молча смотрели на дом; она была явно озадачена. Да и кто бы не озадачился, окажись на ее месте?