«Казенный человек»

— Помнится, у Тименко вышел срок носки кителя и брюк. Надеюсь, выдали ему новые?

— Такому разве не выдашь? Он же почти кричал: «Я — человек казенный, мне положено!»

В душе Мухина зародилось даже что-то похожее на одобрение настойчивости Тименко. Дескать, только так и надо на вас, снабженцев, наступать, если вы нормального слова не понимаете!

Командир базы не разгадал настроения комдива, он продолжил и вовсе с неподдельным возмущением:

— Самое обидное — только получил те китель и брюки, немедленно упаковал их и оформил посылочкой. Куда, спрашивается, пошло казенное имущество, в котором у нас такая острая нужда?

Командир базы говорил еще что-то, но Мухин уже не слушал его: он точно знал, куда и кому Петр Лукич адресовал посылку; Тименко и свой денежный аттестат выправил на тот же адрес — семье того самого матроса, который умер, вручив нашему командованию знамя фашистской части; у того осталось сиротами трое детей, старшему едва исполнилось пять лет.

Командиру базы Мухин ничего этого не сказал. Только кивнул, разрешая уйти.

Пошло по Волге сало, затянуло почти всю ее — корабли Волжской флотилии из-под Сталинграда ушли на зимовку в затоны. Чтобы по-настоящему заделать многие пробоины, получить и обучить пополнение, освоить новую боевую технику.

До первых чисел апреля 1943 года находились в затонах. Месяцы вне боев промелькнули; значит, было время для боевой подготовки, бурных комсомольских собраний, смотров художественной самодеятельности и просто разговоров около распахнутой дверцы печурки, в которой резвилось сейчас безобидное, такое ласкающее пламя. Не раз случалось за эти месяцы, что Мухин сидел рядом с Тименко, вел с ним самые обыкновенные разговоры. Не командир дивизиона, а просто человек вел. Однако Тименко будто не замечал этих попыток душевного сближения: на вопросы отвечал односложно, старательно выбирая слова, при малейшей возможности тактично подчеркивал, что место свое знает и на большее не претендует. И Мухин пришел к выводу, что Тименко испытывает к нему антипатию. Возможно, еще большую, чем та, во власти которой он сам был недавно. Пришел к этому выводу — перестал искать пути сближения с Петром Лукичом, решив, что насильно мил не будешь, что ему с Тименко ребят не крестить, а воевать с фашистами, громить их — и при теперешних взаимоотношениях очень даже можно.

В первых числах апреля, подчиняясь приказу командования, катера-тральщики вновь выбежали на волжские плесы и перекаты, вновь поставили тралы и включились в свою опасную, но столь необходимую работу. Без раскачки, с полным напряжением всех сил включились: фашисты, еще надеясь на что-то, с невероятной яростью бомбили все суда, буквально каждую ночь ставили мины. Так много их понабросали, что судоходство стало возможно лишь по извилистым и узким фарватерам.

Да, от берегов Волги война отступила на запад, на сотни километров отступила. Приказом Верховного Главнокомандования Волжская военная флотилия была выведена из состава действующих частей. Но и здесь ночами гремели пушечные выстрелы, рокотали пулеметные очереди, и здесь погибали люди, и здесь, случалось, взрывались пассажирские пароходы, ставшие госпиталями, или вдруг жарким пламенем вспыхивала какая-нибудь баржа-нефтянка, и тогда снова, как и год назад, Волга несла к Каспию огненные струи, жадно пожиравшие все на своем пути.

К середине мая напряженность минной войны на Волге стала столь велика, что все поняли: вот-вот, еще чуть-чуть и кто-то не выдержит. Не выдержали гитлеровцы. Мухин понимал, что было много причин, которые заставили сдаться именно их. В том числе — и невероятное упорство, с которым все советские люди защищали Волгу, оберегали судоходство на ней.

Стала угасать активность фашистских самолетов-миноносцев — был получен приказ Государственного Комитета Обороны, в котором четко говорилось, что уже к осени 1943 года Волга должна быть полностью очищена от фашистских мин. Еще тонюсенькая ниточка фарватера, непрестанно виляющего между многих минных полей, связывала низовья Волги с городами промышленного центра России, еще невесть сколько коварных фашистских мин, затаившись, лежало на дне великой русской реки, казалось — еще вчера судоходство здесь; могло прекратиться, а сегодня пришел этот приказ. Крайне нужный, вселяющий уверенность в то, что наверняка посильно сделать вроде бы невозможное.

И с еще большей яростью катера-тральщики набросились на вражеские минные поля и банки, работали от зари до зари, ночью охраняя от фашистских самолетов караваны судов с нефтью и другими грузами, столь необходимыми фронту; спали когда и где придется, но не роптали. Больше того — были горды, что выстояли, победили в Сталинградской битве, а сейчас выполняют столь ответственное, задание.

Отряд Тименко к этому времени зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Надежностью в работе, упорством в достижении цели, хорошей и смелой инициативой. Поэтому, когда возникла такая необходимость, Мухин без малейших колебаний для работы отправил его к самой дальней границе своего боевого участка: искренне верил, что Петр Лукич прекрасно обойдется и без постоянного контроля с его стороны и штаба дивизиона. Да и стоит ли рядом с собой насильно держать человека, который на тебя волком смотрит?

Четверо суток, если верить докладам, у Тименко все шло прекрасно: каждый вечер он передавал сводки, в которых сообщал, сколько тральных галсов и где сделано, каковы их результаты. Мухин предполагал, что еще суток трое напряженнейшей работы — и можно будет уверенно доложить командованию о снятии и этого минного поля. Искренне так считал. И вдруг ночью разыгрался ветер-низовик. Взлохматил Волгу, ее ласковые волны превратил в бешеные пенные валы, которые, обрушиваясь на обрывистый берег, легко отрывали от него глыбы земли, безжалостно крушили лодки, норовили катера-тральщики и даже большие пассажирские пароходы выбросить на пески; они были настолько свирепы, что перевернули один каспийский сейнер, капитан которого самонадеянно посчитал, что уж со штормом-то на реке он, кадровый моряк, играючи справится.

Отбушевав ночь, ветер угомонился, и, когда над лысым курганом поднялось солнце, умытое ливнем, лишь деревья, упавшие в Волгу вместе с глыбами яра, напоминали о его недавнем неистовстве.

Прежде всего нужно было знать, все ли благополучно в отрядах, и Мухин обосновался у телефонов. Все командиры отрядов на вызов отозвались без промедления и доложили: повреждений от шторма не имеем, уже приступили к тралению точно по графику. Все командиры отрядов так ответили. Спокойно, уверенно. И Петр Лукич таким же тоном отвечал. Правда, о шторме и словом не обмолвился. Может быть, потому, что не слышал вопросов? Несколько раз повторил, что траление надеется закончить в срок, а потом стал дуть в трубку, тихонько чертыхаться и в заключение разговора почти прокричал:

— Не слышу вас, товарищ комдив, не слышу!

Мухин, обрадованный, успокоенный общими докладами, не придал значения этой технической неполадке, бросил трубку на аппарат, подумав, что после такого шторма от линейной связи любых фокусов ожидать можно; да и, как ему казалось, главное он, Мухин, услышал: траление продолжается строго по графику.

Промелькнуло еще трое суток. Напряженных, казалось, до предела. А в начале четвертых, когда Мухин только пришел в каюту и прилег на койку, чтобы хоть немного отойти от недавней вражеской бомбежки, ему доложили, что идут все четыре катера-тральщика, которые с Тименко работали на том дальнем минном поле. Василий Васильевич про себя отметил, что они опередили график нашесть часов, захотел поблагодарить за самоотверженную работу и, одевшись, вышел на верхнюю палубу. Действительно, разрезая форштевнями волжскую воду, шли катера Тименко. Кильватерной колонной, не вылезая из следа головного и точно выдерживая дистанцию. Словно не с боевого задания возвращались, а на параде шли. Подумалось, что сейчас Петр Лукич, как того требовал устав, спросит разрешения подойти к берегу.

Тименко не спросил разрешения. Он, будто и не заметив родного дивизиона, пробежал мимо.

Это было столь невероятно, что Мухин на какие-то минуты растерялся и гневно приказал с некоторым опозданием:

— Полуглиссер к борту!

И уже комиссару, который оказался рядом:

— Догоню, поверну обратно, а этого разгильдяя Тименко немедленно отстраню от командования отрядом. На кой черт мне такие помощники?!

Комиссар по обыкновению ответил спокойно:

— Нервы надо сдерживать, Василий Васильевич… Да и зачем догонять их? Не дальше Камышина сходят. А потом, когда вернутся, нужно будет и спросить по всей строгости уставов.

Действительно, в Камышине — штаб бригады, оперативный дежурный обязательно позвонит сюда и спросит его, Мухина, куда он послал свои катера. Или на собственном боевом участке закончил траление, вот и спешит на помощь соседу? Если так, то почему без разрешения штаба бригады?

Может быть, и не этими словами, но в таком духе спросит. Это яснее ясного. Но зачем, почему Тименко поступил так?

Сколько ни ломал голову, ответа не нашел. И, чтобы не показать подчиненным, что все это волнует и возмущает его, он ушел в каюту, но сна как не бывало. Тогда присел к столу, обложился различными циркулярами, распоряжениями и указаниями, полученными только за последние дни, вроде бы и внимательно вчитывался в них, однако многого не понимал.

Здесь, когда он сидел за маленьким столиком, заваленным деловыми бумагами, дежурный по дивизиону и доложил ему, что катера Тименко бегут с верховьев и просят разрешения подойти к берегу. Ответил вроде бы спокойно:

— Передайте «добро».

Неспешно проверил, все ли пуговицы кителя застегнуты, убрал бумаги в железный ящик, заменявший сейф, надел фуражку и с самым равнодушным видом вышел на палубу.

Здесь были только комиссар и вахтенный матрос; остальные — чувствовалось — предпочли не показываться на глаза разгневанному начальству.

Катера пришвартовались быстро, слаженно, без излишней суеты. И, не потеряв ни одной лишней минуты, Тименко подбежал к Мухину, доложил самым обыкновенным голосом, что траление окончено, все документы на снятие минного поля готовы. И ни слова о том, почему несколько часов назад пробежал мимо дивизиона! Словно и не было самовольного похода до Камышина! Или уже успел забыть об этом? Зато капитан-лейтенант Мухин все помнил отчетливо, за эти часы основательно обдумал свою обличающую речь и теперь без промедления высказал все, что думал о Тименко, о его самоуправстве. Без крика или ругани, но с самыми уничтожающими выводами высказал. Тименко, казалось, равнодушно выслушал обидные слова. Он заговорил лишь тогда, когда комдив окончательно замолчал, и сказал вовсе не то, чего тот ждал от него:

— Товарищ капитан-лейтенант, прошу для личной беседы принять меня в вашей каюте. Чтобы, кроме комиссара и вас, никого не было.

Мухин еще колебался, нужно ли для разговора уходить в каюту, но комиссар коснулся рукой его локтя и тем самым снял все сомнения.

В каюте, хотя и было предложено, Тименко сесть отказался, остался стоять у двери. Стоя «смирно», и начал разговор:

— Штормом у меня со швартовых сорвало трал-баржу. Выбросило на пески. На двадцать семь метров от уреза воды…

Да это же настоящее чепе!

— …Пришлось рыть канальчик, для чего мною и было привлечено население двух ближайших деревень. Исключительно в добровольном порядке. Пассажирские пароходы еще не ходят по Волге, вот и пообещал желающих сам доставить до Камышина.

Теперь ясно, почему твои катера проскочили мимо дивизиона: перевозка пассажиров — грубейшее нарушение устава…

Молчание было долгим, тягостным. Потом у Мухина вырвалось:

— И как ты, Петр Лукич, пошел на такое?

— На какое — такое? — немедленно отозвался тот, и Мухин впервые за месяцы совместной службы увидел, что он может волноваться, даже очень. — Я о пользе дела думал, а вы… Хорошо, допустим, я не соврал бы вам про плохую связь, допустим, доложил бы про трал-баржу. И что вышло бы из этого? Вы сообщили бы в штаб бригады, те — флотилии, а кому докладывать обязан командующий? Той самой тройке, которая здесь представляет Государственный Комитет Обороны! Или забыли про нее?

Нет, про нее, если и захочешь, не забудешь. Огромные права даны командирам дивизионов катеров-тральщиков и командирам бригад траления. Зато о всех чепе у них и докладывается этой тройке, которая вольна казнить и миловать.

А Тименко продолжал, горячась еще больше:

— Думаете, за себя испугался? Если хотите знать, сейчас, доложив вам задним числом, я большую на себя ответственность взял, сейчас я виновен не только в чепе, но и в сокрытии его!.. Не доложил своевременно лишь по одной причине… Вы, товарищ комдив, узнав о моей беде, явилисьбы ко мне или нет? Чтобы советом и властью своей порочь? Явились бы немедленно. Или я вашего характера не знаю? А если бы нагрянуло еще и бригадное, флотильское начальство?

Мухин представил, что в этом случае творилось бы около злополучной трал-баржи, и непроизвольно поморщился.

— То-то и оно. Столпотворение вавилонское! Все лезли бы с советами, подсказками, вываливали бы предложения, обсуждали их. А мне время было дорого…

Большая правда в словах Тименко, жизнью доказанная. Это с одной стороны. А с другой…

— Почему ты все это нам сейчас рассказываешь? Не проще ли было молчать и дальше? — прервал молчание комиссар.

— Конечно, во много раз проще, — без колебаний согласился Тименко. — И матросы именно на это подговаривали… Только я не хочу, чтобы меня хвалили, когда наказание заслужил. А вы небось за досрочное снятие минного поля меня в пример другим поставили бы?

И опять правда! Столько было ее, настоящей, но противоречивой правды, что Мухин растерялся. Казалось, что он может принять только одно из двух решений: похоронить в себе сказанное Тименко или о случившемся немедленно доложить своему непосредственному начальству. Первое противоречило его характеру, душевному настрою и убеждениям. А второе… Но ведь Петр Лукич хотел сделать как лучше. И сделал!..

— Да, Петр Лукич, крутую ты кашу заварил, крутую, — сказал комиссар, вставая и потягиваясь. — Как, с, какого конца ее расхлебывать — ума не приложу. А придется.

— Не я варил, она сама такая заварилась, — вот и все, что сказал Тименко в свое оправдание.

Теперь встал и Мухин, он уже решил, что о случившемся обязательно доложит командиру бригады, но не письменно, а лично, чтобы иметь возможность привести все доводы в защиту Тименко. Если потребуется, то и до командующего дойдет, до представителей Государственного Комитета Обороны. Решение принял твердое, окончательное, а сказал:

— Если я помню распорядок дня, если верить подсказкам моего желудка, то сейчас время обеда. Петр Лукич, приглашаю тебя к нашему столу.