«Казенный человек»

Олег Селянкин

«КАЗЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК»

Он не понравился командиру дивизиона катеров-тральщиков капитан-лейтенанту Мухину Василию Васильевичу, С первого взгляда. С того самого момента, когда подошел, козырнул и равнодушно доложил:

— Старший лейтенант Тименко прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Доложил, козырнул еще раз и протянул направление, подписанное кадровиком флотилии. Самое обыкновенное направление, каких командиру дивизиона, хотя он и был недавно в этой должности, довелось повидать предостаточно: война не разбирается, рядовой ты, старшина или офицер, расположено к тебе начальство или нет, она с теми и другими порой обходится одинаково безжалостно. В этом направлении говорилось, что старший лейтенант Тименко Петр Лукич назначается в дивизион командиром четвертого отряда катеров-тральщиков. Того самого, который был еще в стадии формирования, того самого, куда Мухин просил направить Бориса Елисеева — однокашника по училищу, волевого командира, умелого организатора, в совместных боях не счесть сколько раз проверенного. А прислали этого Тименко…

Мухин — среднего роста, самого обыкновенного телосложения, а Тименко был ему только по плечо, зато ботинки — размер сорок третий, не меньше; широкоплечий, даже без самого малого намека на талию и поэтому похожий на цилиндр, к которому шутки ради приделали все прочее — голову, руки и ноги; лицо — почти правильный круг, в центре которого нелепо торчала краснущая картошка носа; равнодушные голубые глаза и над ними — козырек строго уставной фуражки.

Вот таким Мухин увидел Тименко. А главное, что больше всего настроило его против старшего лейтенанта, — его абсолютное равнодушие ко всему окружающему! Во всяком случае, именно так считал тогда капитан-лейтенант Мухин.

Мухину было двадцать четыре года, он только в марте прошлого, сорок первого, года окончил Высшее военно-морское училище имени Фрунзе, а сегодня — уже капитан-лейтенант, уже командир дивизиона! Поэтому был несколько скор на выводы, искренне считал себя командиром, который любого человека враз и безошибочно распознает. А Тименко, получив от него официальное «добро», словно нарочно еще подлил масла в огонь, спросив:

— Товарищ капитан-лейтенант, смогу я в ближайшее время получить брюки и китель? Срок носки моих истек на той неделе.

«Еще и крохобор!» — подумал Мухин, но, сдержав себя, ответил, что Тименко все получит обязательно, если… оно есть на базе: нельзя забывать, что Волжская флотилия только создается, что брюки и китель, разумеется, нужны, но не они сейчас главное, решающее.

— Что ж, я — человек казенный, я просто обязан ждать, — отпарировал Тименко, еще раз козырнул и ушел на свои катера.

Было это в конце июля 1942 года, в тот самый момент, когда фашисты активно минировали Волгу. Поэтому и подбегали катера-тральщики к штабу дивизиона лишь по вызову начальства, за продуктами, боезапасом или еще чем, без чего нельзя было продолжать работу на плесе. Так что Тименко не имел возможности еще раз напомнить о брюках и кителе, а у Мухина и других, во много раз более важных, вопросов было предостаточно.

Нет, Сталинградская битва тогда еще не началась (во всяком случае, моряки об этом ничего не знали), но приближение чего-то небывало грозного чувствовалось ощутимо: и сводки Совинформбюрб явно не всю правду сообщали (ведь по Волге шли и пароходы, ставшие госпиталями, значит, сведения о делах на фронте от раненых получали исправно), и фашистские самолеты теперь почти каждую ночь утюжили небо над Волгой. Едва верхний край солнца прятался за прибрежным курганом — появлялись они и безжалостно бомбили все суда, какие им удавалось увидеть, обстреливали из пушек и пулеметов домики бакенщиков и просто берега; самое же поганое — тайком ставили морские неконтактные мины, преимущественно магнитные.

До самого рассвета бесчинствовали фашистские самолеты!

Так что, как говорили матросы, работы было — успевай вертеться.

Самым главным врагом катеров-тральщиков, разумеется, были те проклятущие мины. Именно с помощью их гитлеровцы хотели уничтожить судоходство на Волге. Чтобы сорвать этот замысел, и елозили катера-тральщики по минным полям, елозили, в душе ни на секунду не забывая, что мина может взорваться и под катером. Тогда… Да что говорить про катера-тральщики: большие пассажирские пароходы, если мина взрывалась под ними, переламывались с такой легкостью, как карандаш в руке взрослого человека.

В эту чрезвычайно напряженную пору Тименко опять вызвал неудовольствие Мухина! Он, когда его катера работали порознь, почти всегда обосновывался на каком-нибудь матросском посту наблюдения и связи и оттуда, используя телефоны и радиостанцию поста, переговаривался со своими катерами и штабом дивизиона. А на дивизионе уже сложилась традиция: здесь стало правилом, что во время траления все командиры обязательно находились на катерах-тральщиках, так сказать, вместе с матросами и жизнью рисковали, и радовались, когда удавалось взорвать мину. Даже на командира дивизиона распространялось это неписаное правило.

И, уловив Тименко на одном из постов наблюдения и связи, Мухин в спокойных тонах, но прямо сказал старшему лейтенанту, что до его появления трусов в дивизионе не было и доброе имя дивизиона требует того, чтобы их не стало.

Тименко вроде бы равнодушно выслушал более чем прозрачный намек и ответил без малейшего признака обиды или возмущения:

— Вас понял. Я, так сказать, человек казенный, от приказов других зависящий… Только, как мне кажется, при такой постановке вопроса не командиром отряда, а дублером командира катера-тральщика я становлюсь. Много ли я увижу, если буду сидеть невылазно на одном катере? Однако повторяю: я — человек казенный, а вы — комдив, и если прикажете…

Мухин не приказал: в душе он одобрил командирские рассуждения Тименко. Действительно, разумно ли, например, ему, комдиву, уходить на траление, допустим, с двумя катерами, все прочие заботы взвалив на начальника штаба? Не является ли это пустой бравадой, своеобразным мальчишеством?

Иными словами, для себя Мухин сделал правильные выводы, да и мнение о Тименко у него чуть-чуть изменилось: оценил его командирскую хватку.

Но Тименко будто не хотел, чтобы мнение комдива о нем изменилось к лучшему! Когда началась битва в самом Сталинграде и катерам-тральщикам капитан-лейтенанта Мухина выпало работать на переправах, до командира дивизиона дошел слушок, что Тименко своим матросам перед выходом на задание запрещает переодеваться в парадное: дескать, мы с вами люди казенные и казенное имущество обязаны беречь, дескать, оно казной на вполне определенный срок нам выдано, а вы за считанные недели готовы его в такое состояние привести, что глянуть на вас стыдно будет.

Вроде бы правильно рассуждал Тименко, но душа Мухина взбунтовалась: надо же командиру считаться и с настроением личного состава, и с вековыми традициями русского военно-морского флота! Кроме того, как утверждают медики, чистое белье уменьшает вероятность загрязнения раны.

И опять состоялся разговор. Со стороны Мухина — гневный, приказным тоном. А Тименко только несколько раз сказал равнодушным голосом:

— Вас понял, будет исполнено.

В силу своего характера комдив простил бы Тименко даже пререкания, возможно — резкие слова, оброненные в споре, но этот бесцветный голос, эти невозмутимые голубые глаза, смотревшие на него как на стену, случайно оказавшуюся на пути, были невыносимы, и Мухин твердо решил, что ему с Тименко никогда не сработаться, значит, надо искать причину, которая дала бы возможность избавиться от этого «казенного человека». И стал искать ее.

Однако все задания, которые давались отряду, неизменно выполнялись добросовестно и в указанный срок. Да и матросы относились к Тименко более чем уважительно, прозвали его: «Наш Фурманов». Понимай — за неизменные спокойствие и справедливость.

Мухин просмотрел, можно сказать — изучил, его личное дело. В нем и обнаружил, что в свое время Тименко проходил службу матросом на Черноморском флоте, а война застала его уже в командирском звании и в Днепровской флотилии, где он был командиром отряда бывших польских бронекатеров.

То, что Тименко вышел в командиры из матросов и участвовал в боях с первых дней войны, на какое-то время чуть поколебало решение Мухина. Однако скоро он все поставил на прежние места, выдвинув довод: если верить историкам, прославленный адмирал Ушаков однажды сказал, что его морской сундучок вместе с ним участвовал во всех баталиях, но так сундучком и остался.

Мыслями своими Мухин, конечно, поделился с комиссаром, ждал одобрения, но тот, терпеливо выслушав, ответил:

— Может, спешишь с выводами? Матросы шепчутся, что он представлен к ордену.

— В личном деле об этом ни слова, — возразил Мухин.

— В личном деле ни слова, — передразнил его комиссар и больше ничего не добавил.

Да и излишним это было: Мухин уже сообразил, что представлен к правительственной награде — еще не значит, что ты обязательно получишь ее, а следовательно, и не должно быть в личном деле сведений об этом.

И тогда, борясь сам с собой, Мухин выдвинул, как ему казалось, последний и самый весомый довод:

— Одно его излюбленное выражение «Я — человек казенный» чего стоит. Или ты не знаешь, что сейчас и многие матросы чуть что эти же слова повторяют?

— Не в словах дело, Василий Васильевич, не в слезах.

Как показалось Мухину, комиссар заметил его душевные колебания, но на помощь не поспешил, только посоветовал получше приглядеться к Тименко и его деятельности, еще раз все основательно обдумать. Дескать, в отряде вполне достаточно коммунистов — надежнейших ребят, они никому не позволят сделать что-то во вред работе и дисциплине. Это была сущая правда. Самое же весомое — верил Василий Васильевич своему комиссару. Его совести, его большому жизненному опыту: ведь тот стал коммунистом еще в годы гражданской войны, а последняя его должность при мирной жизни — секретарь райкома партии. Согласитесь, одно это говорит о многом.

Может быть, Мухин все же и нашел бы причину, которая позволила бы ему избавиться от Тименко, но битва за Сталинград стала столь масштабной, яростной и кровавой, что Василий Васильевич просто забыл о своей неприязни к старшему лейтенанту. Теперь, когда потери в личном составе стали чрезвычайно ощутимыми, был дорог каждый человек. Да и вообще в те дни все защитники города позабыли о личном, это мелкое напрочь закрыла общая огромная тревога за исход битвы, за судьбу всей Родины. Ведь все защитники Сталинграда каждой клеточкой тела знали, что за Волгой для них земли нет.

В самый разгар боев за Сталинград Мухину вдруг позвонили из штаба армии и приказали представить к правительственным наградам весь личный состав катера-тральщика № 225, который вчера ночью доставил боезапас защитникам города. «Доставил боезапас защитникам города», — это было обыденно, этим все катера-тральщики не только его дивизиона занимались почти повседневно (повсенощно?), и Мухин спросил, за что конкретно представлять к наградам.

— Разве они не доложили вам? Ну и орлы! — как показалось Мухину, даже с восхищением ответили ему, а потом рассказали, что тому катеру-тральщику для выгрузки боезапаса ошибочно дали точку, где отмель не позволяла подойти к берегу; вот и сел он на пески в нескольких десятках метров от берега. Фашисты, конечно, немедленно открыли по нему яростный огонь из пушек, минометов и даже пулеметов; в такой обстановке для катера и его личного состава самым разумным было бы — поскорее сняться с мели и полным ходом в ночь, туда, где гитлеровцы не могут расстрелять тебя, но два матроса, где вброд, где вплавь, добрались до берега, нашли лодку-завозню и, сделав на ней несколько рейсов, весь боезапас переправили с катера на берег, ну а там его и похватали солдаты.

С удовольствием выслушав все это, Мухин заверил, что с наградными листами с его стороны задержки не будет. Действительно, уже к вечеру он подписал наградные листы, подготовленные Тименко; кому же и оформлять документы, если тот катер-тральщик входит в его отряд? Удивился, что только три наградных листа пришлось подписывать, но, почему так, спрашивать не стал: у Тименко, как у командира отряда, могли быть и свои соображения, которые и вынудили кого-то обойти наградой. С огромным удовольствием подписал те наградные листы и немедленно с нарочным отправил по назначению. И снова в бой, снова на переправу. А под утро, когда все-таки посчастливилось вернуться в свой штаб, получил устный выговор от командующего флотилией. За то получил, что не представил к награде… Тименко! Оказывается, в ту ночь он был сам четвертым на том катере-тральщике, оказывается, потому только два матроса на лодке-завозне и перевозили на берег боезапас, что Тименко оставался в рубке, а моторист — в машинном отсеке. На всякий случай оставались…

Сначала Мухина захлестнула с головой обида на Тименко за то, что тот, докладывая о выполнении задания, умолчал об этих существенных деталях, хотя подвиги матросов описал хорошо: с такими подробностями, которые, сидя за письменным столом и вдали от боя, не выдумаешь. А потом, поостыв, вдруг подумал, что Тименко поступил исключительно правильно: это отвратительно, когда человек сам себя восхваляет, выпячивает!

Наградной лист на Тименко, разумеется, немедленно написал и отправил. Самое же удивительное — подписал наградной лист и с изумлением заметил, что нет у него былой неприязни к Петру Лукичу. Словно и не было никогда! Тименко и матросы награды получили скоро, может через неделю или около того. Правда, не ордена, как просил Мухин, а медали «За отвагу». Все четверо. Но и это было высочайшим счастьем. Настолько огромным и общим, что на вручение медалей прибыл сам командующий флотилией контр-адмирал Рогачев, ранее командовавший погибшей в боях Днепровской флотилией. Он и сказал, вручив Тименко медаль:

— Сверли еще одну дырку на кителе: вот-вот и за Днепр награду получишь.

Ничто не дрогнуло на лице Тименко, самой малой искорки радости не мелькнуло в глазах! Он ответил строго по уставу:

— Служу Советскому Союзу!

Мухин был готов поклясться чем угодно, что Петр Лукич лишь огромным усилием воли сдерживал, подавлял радость, распиравшую его.

Значит, всегдашняя его невозмутимость — лишь умелая маскировка?!

Это открытие воодушевило Мухина: выходит, любого человека можно разгадать, если повнимательнее присмотреться к нему, если не поддаваться первому впечатлению! И, чтобы знать о Петре Лукиче (теперь он мысленно только так и называл его) все-все, он, воспользовавшись тем, что сегодня у всех было праздничное настроение, подошел к одному из знакомых командиров, который на Волгу попал с Днепра, и спросил: на что намекнул контр-адмирал, за какие такие боевые заслуги Петру Лукичу выпала еще одна правительственная награда? И тот восторженно рассказал…

О том, что началась война, Тименко никто не говорил, не объявлял. Просто на рассвете 22 июня фашистские бомбардировщики вдруг повисли над канонерскими лодками Днепровской флотилии и сбросили десятки грохочущих бомб. На отряд бронекатеров, которым тогда командовал он, Петр Лукич Тименко, гитлеровские летчики внимания не обратили, справедливо посчитали их мелочью. Действительно, весь отряд — два катеришки, каждый размером с лодку-завозню, одетые противопульной броней и имеющие на вооружении лишь по одному самому обыкновенному пулемету.

Еще вступая в командование этим отрядом трофейных бронекатеров, Петр Лукич твердо знал, что их боевая мощь близка к нулю. Панской Польше они были нужны лишь для счета боевых единиц флота и карательных налетов на недовольные, бунтующие села, деревни и хутора; особенно в период весеннего половодья, когда Припять, Пина, Ясельда и десятки других речушек выплескивались из своего русла и морем разливались по болотам и лесам.

Фашистские самолеты бомбили наши канонерские лодки, те вели по ним огонь, а бронекатера Тименко свидетелями стояли под ивовыми кусточками, нависшими над ленивой водой Пины. Взволнованными, очень заинтересованными. Тогда в душе у многих матросов еще теплилась слабая надежда, что это лишь пограничный инцидент, но все равно невероятно хотелось, чтобы был сбит хотя бы один фашистский самолет. Однако канонерские лодки своими снарядами и пулеметными очередями продырявили только безоблачное голубое небо, отливающее нежной зеленью. Правда, и фашистские самолеты не поразили ни одной цели, зря десятки бомб израсходовали.

А еще через несколько дней корабли Днепровской флотилии были вынуждены оставить Пинск, они, огрызаясь из пушек и пулеметов, пошли вниз по Припяти, все время подгоняемые угрозой возможного окружения.

Отряд Тименко, хотя ему первому и было приказано начать отход для соединения с главными силами флотилии, скоро безнадежно отстал: и машины у других кораблей были во много раз мощнее, чем у трофейных бронекатеров, и волны, которые бежали за канонерскими лодками и настоящими бронекатерами, были смертельно опасны для малюток Тименко; поэтому, чтобы не оказаться перевернутыми, они и спешили убежать с пути настоящих боевых кораблей, теряли часы, отстаиваясь в тихих заводях. Короче говоря, и сами точно не заметили, когда вдруг оказались одни и меж берегов, где уже хозяйничали фашисты. Тогда Тименко принял единственно правильное в его положении решение: ясной ночью, когда воздух звенел от писка комариных туч, оба бронекатера были затоплены в глухой старице, заросшей лилиями и кувшинками; без пулеметов, с испорченными машинами затоплены?

Несколько минут молча постояли на берегу, обнажив головы, и пошли на восток. Весь личный состав отряда, все одиннадцать человек.

Легло между ними и затопленными бронекатерами километров пять — Тименко вдруг остановился, подождал, пока вокруг него сгрудились товарищи, и сказал просто, обыденно, но с командирскими нотками в голосе:

— Как мне думается, мы должны не просто пробираться к своим, мы обязаны еще и воевать. Не бездумно на фашистов бросаться, а посильное ломать. Другие мнения есть? Прошу высказывать.

Ему ответили молчанием одобрения. Тогда он еще вопрос подкинул:

— А что для этого позарез нужно?

У них на всех было лишь два карабина и пистолет. Поэтому один из матросов ответил без промедления:

— Оружие.

— Правильно! — словно обрадовался Тименко его догадливости. — Отсюда вытекает и мой приказ: всем вооружиться за счет фашистов. Вооружиться — как можно быстрее и лучше.

Потом, поспорив немного, решили, что в морской форме далеко не уйдешь, что следует обязательно позаботиться и о собственной маскировке.

Приняли два этих решения — пошли вдоль тракта, где почти беспрерывно надсадно гудели моторами многие немецкие грузовики. И к исходу второго дня пути трофейными автоматами обзавелись все. Теперь, когда основательно вооружились, заглянули в одну из деревенек, которую война пока миновала, и сменяли фланелевки и шикарные клеши на самую обыкновенную одежду местных селян — рубахи из домотканого полотна и основательно поношенные штаны и пиджаки.

После этого шли почти две недели. И все это время военное счастье сопутствовало им: ни разу фашисты их не засекли, ни разу в огненные клещи не схватили. Но теперь с Тименко шли только восемь человек: те, фамилии которых накрепко запомнили, но вслух не произносили, осели в деревушках, спрятались от войны за бабьими подолами.

Остальные упрямо шли на восток. Изголодавшиеся, оборвавшиеся, усталые до невозможности, но шли, обмениваясь только самыми необходимыми словами, чтобы зря не транжирить остатки сил. И вдруг в полдень, когда даже в лесу, казалось, нечем было дышать, вышли к опушке большой поляны, дальней кромкой своей упиравшейся в Припять. Еще только приближались к поляне — услышали человеческие голоса. Веселые, беззаботные.

Ползком подобрались к кустам ивняка, обступившим поляну, продрались меж тонких и частых стволов — увидели фашистов. Может, тысячу с довеском. Не на марше, не в строю, а на отдыхе. Колдующих у маленьких костров, вокруг которых было бело от куриных, утиных и гусиных перьев, беззаботно плещущихся в реке или блаженно-просто валяющихся на траве, пестрой от множества цветов.

Самое же обидное, возмущающее до самой дальней клеточки — фашисты считали себя в полнейшей безопасности: ни один не имел при себе оружия, ни один из них даже взгляда настороженного не бросил в сторону леса, обступившего поляну, стеной стоявшего на том берегу Припяти.

А господа офицеры даже во время отдыха не хотели смешиваться с солдатней: их обмундирование аккуратными кучками лежало в тени большой одинокой березы, сами они неспешно плескались повыше солдат.

Нападать на такую ораву — себе немедленную смерть схлопотать. Но и уйти просто так, даже самого малого вреда не причинив, сил не было. И тут кто-то из матросов шепнул:

— Глянь, командир, на березу. Под которой офицерские шмотки валяются.

Под березой, где в тени прятались две легковушки, торчал солдат. Единственный из этого скопища — в полной форме. Даже с каской на голове. Но и его заразила общая уверенность в своей силе, в том, что здесь им ничего не угрожает: свой автомат он прислонил к стволу березы, пестрому от множества черных наростов.

Почему же он торчит здесь? Да еще в полной форме?

И тут глаза сами вцепились в черное древко, верхняя часть которого ныряла в чехол.

Знамя! Знамя части!

Как показалось матросам, Тименко бесконечно долго смотрел на это знамя, укутанное в чехол и прислоненное к стволу березы; его, это знамя, и охранял солдат.

Знамя фашистской части… Тименко прекрасно понимал, что только исчезнет оно — все эти сейчас так беззаботно гогочущие гитлеровцы и многие другие немедленно оцепят ближайшие к поляне леса, все в них перевернут, перероют, ни одного самого трухлявого пня не оставят без внимания. И все равно, поймав вопрошающие нетерпеливые взгляды товарищей, двум из них он сказал:

— Пошел!

И они пошли, вернее — поползли, стараясь вжаться в землю, стремясь двигаться так, чтобы не качнулась ни одна ромашка.

Остальные, только кося глазом в их сторону, направили автоматы туда, где больше всего грудилось гитлеровцев; все восемь моряков точно знали, что это их минуты, что сейчас они как один погибнут, в неизбежном бою или…

«Или» — нет, не о личной славе думали они в тот момент, не о том, что совершают подвиг. Каждый из этих восьми парней, еще мгновение назад считавший, что они песчинка, которую военная буря швыряет куда хочет, вдруг осознал, что они — сила, что, если им сейчас повезет, эта часть, эти сотни вражеских солдат не скоро дойдут до фронта. Не дойдут они до фронта в ближайшие дни — разве это не действенная помощь родной армии, которая напрягает все силы, чтобы сдержать натиск врага?

Два матроса подползли к березе. Вот они разом встали во весь рост, встали за спиной гитлеровца и тотчас вместе с ним упали на землю. А еще через мгновение скользнуло к некошеной этим летом траве и знамя, укутанное в чехол. В кусты ивняка, где ожидали товарищи, те двое притащили и знамя, и труп часового.

— Спрячем в болоте, авось на него первое подозрение падет, — торопливо доложил один из них.

Так и сделали. А знамя оторвали от древка, которое разломали на кусочки, и так запрятали в лесу, чтобы фашисты не смогли их найти; не здесь, вблизи поляны, а за многие километры от нее запрятали.

Само полотнище знамени даже не рассматривали: вот-вот спохватятся те вояки, и тогда тут такое начнется!

Полотнище знамени Тименко, сложив в узкую полосу, обернул вокруг живота, спрятал под простенькими мужицкими рубахой и пиджаком. Нет, он и не помышлял себе присвоить общую славу, знамя взял исключительно потому, что, попадись с ним здесь, на захваченной врагами земле, немедленная и мучительная смерть обеспечена; а он — командир, он обязан самое тяжкое брать на себя.

Отошли от поляны километра на два или три — сзади вспыхнула пальба. Она гремела, ярилась, а восемь моряков все шли и шли, стремясь как можно дальше уйти от нее. Впереди, палкой прощупывая тропинку (не заминирована ли?), — Тименко…

Теперь Мухин уже не замечал, что у Тименко не по росту большой размер ботинок, а лицо округлое, как шанежка. Человек как человек, даже симпатичный.

Этими своими мыслями Василий Васильевич поспешил поделиться с комиссаром. Тот, как обычно, терпеливо выслушал его откровения и спросил неожидаемое:

— Между прочим, не знаешь, как они потом, с фашистским знаменем, шли? Что на их долю выпало?

— У кого ни спрашивал, все отвечают: дескать, из Тименко только и выжали, что нормально.

— Нормально… К твоему сведению: через линию фронта их из восьми перешло только трое… А сказали тебе, что уже на нашей территории Петр Лукич то проклятое знамя немедленно передал одному из матросов? Тяжело раненному. Жить которому оставались считанные часы. Тот матрос и вручил эту тряпку нашему командованию, его для истории и запечатлел фотограф.

Выложил это комиссар и ушел, оставив комдива один на один со своими мыслями, размышлениями о жизни вообще и о сложности человеческой души, о том, что каждый человек — задача с невероятным множеством неизвестных.

А еще через два дня Мухин вызвал, командира базы и спросил будто между прочим: