Помоги проекту - поделись книгой:
Новая книга Бориса Акунина написана в жанре романа-кино для детей изрядного возраста.
И в наступающие зимние каникулы – как и под прошлый Новый год, когда вышли «Нефритовые четки» – Борис Акунин не оставил нас без чтения. Под одной обложкой выпущены две первые серии его нового «романа-кино» «Смерть на брудершафт». Роман-кино – это вам не роман-газета и даже не роман-эссе – во время оно, кстати, некий роман-эссе довольно анекдотично печатался как раз в роман-газете. Но не будем путаться, роман-кино – жанр «экспериментальный», призванный «совместить литературный текст с визуальностью кинематографа», как сказано в анонсе и подтверждено самим автором в интервью.
В романе-кино вместо названий главок – веселый конферанс, оформленный в виде титров немого кино: «И вот час пробил…», «Вот тебе на!», «В логове Мафии», «Сук». Рядом с текстом черно-белые иллюстрации. Эти «стоп-кадры» в стиль немого кино времен Первой мировой, правда, не попадают, им отчаянно не хватает контрастности и изысканной пластики пошлой картинки. Ну да это всего лишь первый опыт издателей, к тому же не более чем игра. Вот ведь и сам автор как раз… играет! На фортепиано – на первой странице книги Борис Акунин изображен в роли тапера. Что он наигрывает – тоже известно: под каждой картинкой – отрывок из русской народной песни, знаменитого романса или арии.
Прощай, Фандорин; герой нового проекта – недоучившийся студент-математик и обладатель чудесного голоса. А назван новичок Алешей Романовым – видимо, для того, чтобы читатель не забыл: перед ним не какой-то там сценарий в прозе, а роман, роман, спрятанный даже в корень фамилии главного героя, и ни при чем тут царевич Алексей.
Картинки, музыка, поцелуи, выстрелы, трупы, потешный футбол, растяпы-русские, хитрецы-немцы, контр-разведка идет на контрразведку, счет 1:0, 1:1, но счетчик сломался, потому что команду то ли подводит, то ли спасает наш Иванушка-дурачок, мужающий на глазах отважный студент Алеша. Профессионально сконструированная книжка, добросовестная работа, ходики тикают, игрушечные драмы разыгрываются, а чего-то не хватает. Как будто с нами не доиграли.
Нет, все-таки медленно издатели думают. Ну почему в книге только картинки? Где шнурочек, за который дернешь – картонная дверь и откроется? Где шуршащий конверт, который так сладко открывать, ведь в нем записка! А в записке схема с крестом, отмечающим тайник, тот самый, в котором хранится желтая коленкоровая папка с секретными документами, вынесенными из русского Генштаба. Где хлопушки, кроссворды, интерактивные игры на соответствующем, специально к выходу книги открытом сайте? Играть так играть! И почему к книге не прилагаются диски с упомянутыми в ней песнями?
Как раз недавно покупала одному нерадивому второкласснику, который на школьных уроках никак не раскусит очарований французского языка, учебник. Специально сказала продавцам: «Пожалуйста, повеселее!» Они меня поняли. Принесли учебник в виде комиксов, французские идиомы плавают в облачках возле раскрытых ртов нарисованных ребятишек. К учебнику прилагаются три учебные кассеты и просто кассета – с песенками. Есть и фильм, прошу прощения, «фильма», но ее в тот момент не было, объяснили мне продавцы, распродали. Поскольку спрос на фильму больший, чем даже на комиксы. Стоит ли говорить, что теперь оторвать мальчика от нового развлечения невозможно и книжку от него приходится прятать.
В общем, издателям бумажного кино есть у кого поучиться. И потому, от всей души поблагодарив нашего тапера, нашего Деда Мороза, досточтимого Сегацу-сана за подарок, пожелаем ему в новом году не останавливаться на полумерах и играть ва-банк, может быть, даже самому нарисовать картинки, но еще лучше найти наконец нормального режиссера, который уловил бы его печальную игру с пошлостью, массовой культурой, русской классикой, не переступил заветной грани и освободил писателя от киноразвлечений для создания просто романов.[1]
Сопрягая на геликоптере
В Дели, где регулярно проходит книжная ярмарка и где Россия была на этот раз почетным гостем, есть улица имени Льва Толстого и огромное офисное здание Tolstoy House. Толстого здесь чтут. Попав сюда, понимаешь: и правильно. Не только потому, что Толстой написал Махатме Ганди письмо и сам изучал индуизм. Главное – Толстой про Индию все понял. И даже до того, как увлекся Востоком. Помните Пьера Безухова в плену? Там Пьер узнал утешительную истину: «на свете нет ничего страшного». Он осознал также, что человек сотворен для счастья и еще – что «сопрягать надо».
Все это вслед за Пьером открываешь для себя, попав, нет, не в плен, а просто в Индию.
Веселый моторикша, усаживая нас в свою мелконькую колясочку, кричит: «Welcome to my helicopter!» – и что-то решительно дергает. Оглушительный рев, летим… Пристегните, пожалуйста, ремни. Какие уж там ремни. Утлая машинка больше всего, кажется, подходит для катания малышей по дорожкам парков, а не солидных русских журналистов. Но вскоре все эти лишние мысли выдувает пронзительный ветер, и ты понимаешь, что действительно сотворен для счастья. Оно в том, чтобы не думать.
Геликоптер вырывается на какую-то просторную закругляющуюся площадь. Мы ныряем в бушующее, орущее, бешено сигналящее море машин, подвижный автомузей – битые индийские «Амбассадоры», смахивающие на наши «Победы», юркие мотоциклы, мопеды, сверкающие, только что с конвейера «Лендроверы», зеленые вертолетики моторикш. Никто как будто не обращает ни на кого внимания, о сигнальных огнях все забыли, боковые зеркальца испуганно вжали уши: все равно собьют, и их здесь загибают. Единственный способ напомнить о себе – прогудеть погромче, но не предсмертный ли это крик? Нет, все мчатся себе и мчатся в миллиметре друг от друга, кружат в этой жуткой воронке, и никаких аварий. На свете нет ничего страшного.
У старого Дели мы наконец притормаживаем и въезжаем в него неторопливо, улочки здесь до того узкие, рикш (в основном теперь вело-) такая гуща, что быстрее, кажется, пойти пешком. Лавки тускло поблескивают серебряными украшениями, ряды для женихов и невест глуповато помахивают золотистыми ленточками, тянутся строгие прилавки с медными тазами и горшками, а вот и ароматные пряности, их продают из холщовых мешочков. Посреди всего этого изобилия то там, то сям возлежит огромный бык, рядом на земле дремлют люди. И вдруг… что это? Книжные ряды. Среди всей этой грязи, быков, горшков и бездомных самые настоящие книги на самом настоящем английском языке. И какие! Пособия по программированию, интернет-технологиям, менеджменту, толстенные учебники по медицине. Но кто их здесь купит?
Спящий в пыли как раз напротив прилавка с книгами по программированию человек мало похож на читателя. Но вот к прилавку подходят симпатичные юноши – явные студенты, о чем-то разговаривают с продавцами. Рядом бородач в чалме внимательно листает том «Software: Engineering Web Directory».
Рикша везет нас дальше. Он уже понял, что книги заинтересовали нас больше украшений и специй. И внезапно тормозит, кивает на арку. Мы послушно заходим.
Решетчатая дверь, портрет важного, седобородого человека, часы работы. Музей! Выходной – понедельник, то есть как раз сегодня. Мы разводим руками, но проводник только улыбается и кивает головой в сторону стены соседнего дома. От стены отделяется толстый, сонный человек и, гремя ключами, открывает нам дверь. Каменный двор, на стенах фотографии и столбики вязи – стихи. За одной из витрин – раскрашенная скульптура все того же солидного человека в чалме. «Мирза Галиб», – читаем мы. Судя по английскому тексту – это знаменитый поэт, писавший на урду и фарси и живший в ХIХ веке в Дели, видимо как раз здесь, в этом прохладном, каменном дворе, в этом доме. «Вы его читали?» – спрашиваю я сонного музейщика. «Нет!» – мотает он головой довольно добродушно. Не разобрал вопроса? Не понимает моего английского? «Вы не любите его стихи?» – настаиваю я, произнося слова как можно разборчивее. Но он снова мотает головой, говорит: «Нет!» и весело смеется.
И я умолкаю, потрясенная, умолкаю, внезапно поняв: не надо рефлексировать. Надо сопрягать.
Коты в порфирах
Уже вторую неделю самой обсуждаемой в блогах остается новость о летающих котах. Как всем уже и так, вероятно, известно, в ночь на 26 марта жители окрестностей Белорусского вокзала проснулись от шума урагана, выглянули в распахнутые ветром окна и увидели такое…
«С дикими завываниями они проносились над землей, отчаянно цепляясь за заборы или деревья». «Порыв ветра буквально разметал кошачью статью и понес самых легких ее членов по улице, приподнимая и подкидывая. Коты в полете орали, их собратья, оставшиеся на земле, отвечали воем на каждый удар стихии», – возбужденно сообщало одно из новостных агентств.
Пораженный сотрудник другого немедленно погрузился в расчеты и выяснил, что «для полета плоского прямоугольного кота массой 3 килограмма площадью 500 кв. см с углом атаки в 10–15 градусов необходим порыв ветра скоростью больше 35 метров в секунду». Фотографии летающих котов густо заполнили Интернет. Новость цитировалась и обсуждалась на все голоса и лады, авторы хором изощрялись в остроумии, а сочинитель заметки о прямоугольном коте был обвинен в пристрастии к наркотическим веществам и негуманном отношении к животным…
В первую минуту при взгляде на блоговскую вакханалию закрадывается подозрение: а не повредились ли все эти первоапрельские котоманы в рассудке? Не вынес ли тот же чудо-ветер, что поднял на воздух котов, из их блоггерских голов последний моцк?
Но это только на первый взгляд. На второй становится ясно: о нет! все не так просто. Подшути стихия над любым другим зверем, над крысами, кроликами, обезьянами, да мало ли кем, случился бы не более чем очередной курьез. Но коты… коты нам не чужие. И дело не только в том, что, когда их чешешь за ухом, они уютно урчат, а когда не чешешь – аккуратно и быстро снимают котлету с вилки зазевавшегося соседа за столом, после чего мягко повисают на занавесках и с них пружинят на шкаф. Нет, дело вовсе не в этой удивительной смеси пластики, обаяния и нахальства. Коты прочно прописались в культуре. На вопрос каких котов, кошек и котят в мировой литературе вы знаете, каждый из нас легко выстроит хоровод: гофмановский Мурр, булгаковский Бегемот, Матроскин… А Базилио из «Буратино»! А Чеширский кот из «Алисы»! А кошка, которая гуляла сама по себе, не говоря уж о хитрюге в сапогах. Но помимо этих расхаживающих по поверхности нашего сознания антропоморфных персонажей есть и череда безымянных кошек – из серии «Села кошка у окошка». Кошка, глядящая в окно, – неотъемлемая часть среднерусского поэтического пейзажа. Жуковский, Фет, Цветаева, Саша Черный, Блок, Хармс, Бродский и, конечно же, Маршак – все они много и хорошо писали о кошках.
Никаких сомнений: лишь благодаря этой плотной мифологической порфире, развевающейся за спиной кота, все так дружно и взялись представлять себе этих изумленных, летящих, выпустивших когти, с перекошенными, так и хочется сказать, лицами, усатых, полосатых – в общем, этих тварей, представлять их, улыбаясь и испытывая к ним сочувствие и жалость. Словом, переживая тот самый катарсис, какой бывает лишь при соприкосновении с настоящим искусством.
Кошачья история великолепно иллюстрирует еще и это: механизм превращения жизни в высокое искусство. Обнаруживает, какой именно объект может обернуться картинкой и зажить в рамке. Объект необычный и вместе с тем освоенный: тот, что обладает давней культурной репутацией и предысторией, которые, собственно, оживляют и наполняют его бытие смыслом. В образе летающих котов все это сошлось. А потому им удалось подарить нам встречу с прекрасным и чувство детской благодарнос-ти. За то, что хоть чем-то нас еще можно разволновать, удивить и порадовать.
Сохраняйте квитанции
За последний месяц мне пришлось побывать сразу в двух русских городах. Один на севере – Мышкин. Другой на юге – Таганрог. В обоих очень внимательно относятся к своей истории. Внимательно, но не похоже.
В Таганроге родился Чехов. «С Чеховым нам повезло!» – смеется одна из организаторов Чеховского книжного фестиваля, на который, собственно, и позвали гостей из Москвы. А в день нашего отъезда Чеховский книжный плавно сменился Чеховским же театральным фестивалем.
Всем, кто приезжает в Таганрог, показывают флигелек, в котором писатель родился. А потом и большой дом, в котором он вырос. Еще Чехов учился в гимназии. Она теперь тоже его музей. Ходил в театр. Теперь это театр имени Чехова. Вот лестница – по ней юный Чехов спускался к набережной удить рыбу. А вот библиотека имени угадайте кого – в нее Чехов всю жизнь присылал книги.
Так и представляешь себе памятник Антону Павловичу, изображенному в виде бездонного колодца, к которому выстроились в очередь актеры, учителя, библиотекари, писатели, городское начальство… И всех Антон Павлович поит, всем подает. Кому кружку, кому ведерко, а кому и бочку. Повезло Таганрогу!
Но что делать, если никто из великих в городе не родился? В Мышкине догадались. Нет, я не про мышку, с которой здесь обращаются примерно так же, как в Таганроге с Чеховым. Я про мышкинские музеи. В одном из них, народном, помимо традиционных прялок и веялок хранятся каски и гильзы времен Второй мировой, послевоенная швейная машинка, деревянный пропеллер от самолета. Во дворе старые автомобили, «уазик» послевоенных времен. Такая куча мала, уравнивающая самолет и прялку в правах.
Похоже устроен и этнографический музей в деревне Мартыново, расположенный от Мышкина в 40 километрах.[2] Он удивляет еще сильней. Сам музей – обычная изба. Горницы с ткаными половичками, печью, люлькой, иконами, горшками, стеной фотографий. Все выглядит примерно так, как в крестьянской избе в начале прошлого века.
Музей организовали совсем недавно, в 2000 году, молодые ребята, учителя из местной школы, жители того же Мартынова. Сначала они записывали местный, кацкий (по названию протекающей здесь речки Кадки), фольклор, занимались краеведением. Потом решили опубликовать собранные данные в журнале, который, раз уж такое дело, сами и начали издавать. Ну а дальше купили у бабушки, навсегда уезжавшей из деревни к детям, дом, потом прикупили второй…
В прошлом году в маленьком Мартынове побывали 17 тысяч туристов. Гостям показывают избу, амбар во дворе, мохнатых овечек в загоне, рассказывают о крестьянском хозяйстве и быте, но совсем не уныло, а грамотно, остро, живо. После экскурсии гостей ведут в другую избу, сажают за длинный стол и начинают комменничать. То есть ломать комедию. Из записанных по окрестным деревням народных драм эти веселые музейщики составили представление. Мы как раз на такое попали. Как же все хохотали! Как бурно помогали растяпе Титу выбрать невесту! Одна туристка настойчиво предлагала себя ему в жены. То, что роль Тита играла девушка, ее совершенно не смущало. Успокоились все только за отличным обедом, приготовленным в русской печи.
В общем сама изба – только верхушка. Ее по-умному подают, иначе народ ни за что бы сюда не повалил. А еще в фондах музея хранятся не только письма, тетради, личные вещи крестьян, но и автобусные билеты, и квитанции 1990-х. Потому что скоро все тоже забудут, как они выглядели. Жителям Мартынова не нужно рыть колодцы, искать знаменитостей – они и так ощущают себя стоящими по колено в реке истории. И черпают из нее горстями.
А мы монтажники-высотники
За последнее время вышло сразу несколько книг, сочетающих свойства высокой и массовой литературы. Вот, например, свежий роман Алексея Слаповского «Пересуд» – по наружным признакам чистейшей воды триллер, зато по внутренним… Полифоническая драма, намного более глубокая, чем того требует жанр триллера. Слаповский, автор нескольких сценариев, давно уже и в прозе мыслит как сценарист, но этот его роман не так легко будет поставить: каждый из 23 героев, пассажиров рейсового автобуса, слишком много для камеры думает, вспоминает и проживает за краткие автобусные часы. По законам триллера выстроен и последний роман Дмитрия Быкова «Списанные». Хотя в результате он оказывается вообще никаким не триллером, но внешняя канва событий надолго запутывает читателя. Вот и в романе Анатолия Королева «Stop, коса!» за фасадом детектива и страшной истории скрывается философский трактат о смерти и бессмертии. Наконец, недавний роман Александра Архангельского «Цена отсечения» – тоже практически детектив, но, как опять же выясняется, детективная интрига здесь лишь приятный на ощупь футляр для публицистического романа о судьбах России, сшибке вяловатых, но не потерявших сердце интеллигентов и реально-конкретных, но мало что смыслящих в человеческих отношениях бизнес-мужиков.
Впрочем, не так и важно, о чем именно эти книги, важно, что все четыре автора использовали для решения задач, которые ставит перед собой высокая литература, формы литературы массовой. А именно: сделали свои книги остросюжетными. Исследователи рукописной литературы давно заметили: часто самый полный вариант манускрипта – самый древний. При переписывании какого-нибудь авантюрного романа, например, от копии к копии, от десятилетия к десятилетию роман худел. Убирались длинноты: не имеющие прямого отношения к ходу действия описания экзотических стран, природы, диалоги, шутки, философские рассуждения. Оставался голый сюжет. И роман становился доступен максимально широкому читателю.
Понятно, что, когда современный автор делает ставку только на энергичный сюжет, это значит одно: он стремится захватить как можно более массовую аудиторию. Других целей у него нет. Искусство начинается дальше, на следующем этаже, с которого видно бесчисленное множество деталей, совершенно не нужных для развития действия – оттенки предгрозового неба, силуэт парусника на горизонте, откуда слышна забавная острота или какой-нибудь парадокс о нынешней политической ситуации.
Но значит ли это, что названные выше авторы потянулись к массовому читателю, забыв о мечтах поэзии, не желая дивиться божественным природы красотам? Совсем нет. Ведь сюжет во всех трех случаях оказывался лишь упаковкой и дружелюбным жестом по отношению к читателю. Что мне, например, как читателю только приятно.
Кстати, если бросить взгляд на европейскую литературу, мы увидим, что она-то всю эту науку освоила: Букеры-Гонкуры достаются сплошь остросюжетным историям, детективным или полудетективным, кружащим вокруг таинственного самоубийства, убийства, исчезновения…
Тут важно лишь помнить, что придумать динамичный сюжет – это как сдать вступительный экзамен. Потому что для языка, стиля, для умения убедительно описывать, как цветет лилия или смеется ребенок, нужен талант; для выстраивания сюжета достаточно хороших аналитических способностей. Однако и без увлекательной сцепки событий поезд не пойдет, никакой стиль и меткость описаний роман не спасут, он развалится. Пруст прекрасен в единственном числе, а других не надобно. И поэтому, пожалуй, хорошо, что наша высокая словесность перестала стесняться брать уроки у словесности массовой, и экзамен по сюжетосложению успешно сдала. После этого можно жать на кнопку и отправляться выше.
Возвращение к собственным коровам
Каждую осень в тихом университетском городе Айова собираются писатели. Они слетаются сюда со всех концов света. В этом году слетелось 32 человека. И это звучит почти как 44 чижа. Есть какая-то легкая ирония в том, что поэты, прозаики и драматурги, заклинатели звуков и жрецы букв, каждый из которых втайне мыслит себя единственным и неповторимым, оказываются в столь многолюдном собрании себе подобных.
Айова собирает такие певческие команды с 1967 года. Сейчас всем гостям выдаются ноутбуки – интересно, в 1967-м выдавали пишущие машинки?
И вот все эти люди вдруг оказываются вместе, в соседних комнатах и домах. Темнокожая красавица из Уганды, пишущая трогательные истории для детей, веселый, вечно напевающий что-то поэт с Кубы, впрочем, давно живущий в Испании, молчаливый переводчик из Бирмы, четырнадцать лет преведший в тюрьме, сочинительница стихов на персидском, новозеландец, прославившийся романами для подростков, сценарист и режиссер из Венесуэлы. Немец-романист, киприот-новеллист (в мирной жизни обычный адвокат), македонец-стихотворец.
Все тут как-то почти гиперболизированно разные – по цвету кожи, разрезу глаз, возрасту и заслугам перед Парнасом. Кто-то недавно разменял третий десяток, кому-то хорошо за шестьдесят. У того десять книг, у этой – ноль. Для одних участие в писательской программе – рутинная привычка, для других – первый выход в свет.
Зачем же все мы здесь собрались? Чтобы поучаствовать в уютно организованных еженедельных чтениях, которые проходят в книжном магазине «Prairie Lights» (между прочим, отличном)? Чтобы послушать, как мелодично и обжигающе поет песни собственного сочинения гостья из Бангладеш? Вдохнуть свежесть молодой китайской поэзии? Посмеяться остротам главного редактора выходящего в Айове «толстого» журнала, смахивающего на героя вестерна в отставке? (В ответ на вопрос, чем его журнал отличается от других таких же в Америке, он мужественно усмехнется: «Тем, что он – наш».) Чтобы покататься на лодках по озеру, отражающему голубое айовское небо? Сходить на десяток приемов в собственную честь? Да, и за всем этим тоже. За публичностью, за социализацией, за осознанием, что мир еще ярче и бесконечнее, чем ты думал буквально вчера. И все же это то, что лежит на поверхности, что можно прочесть в интервью любого выпускника программы.
Есть и невидимое. Каждый приезжает сюда с тайными надеждами. Кто-то надеется за три месяца – раз! – и написать гениальный роман. Кто-то – выпустить в Америке книжку. Кто-то просто устал от собственной страны и хочет подышать спокойным воздухом Айовы, а писать ничего не собирается. Но никто не ждет, что самая главная встреча стережет его за углом собственных, вполне очевидных ожиданий.
Никто не предчувствует, что, быть может, в первую очередь приехал сюда, чтобы встретиться с собой голеньким – лишенным привычного дружеского и семейного круга, лишенным авторитета, часто уже накопленного в собственной стране, и оправданий, почему ты снова не за письменным столом. Мало кто догадывается, что ему только предстоит узнать, до какой степени он не готов на глубокий и долгий интерес к другому. Вот оно, великое вечернее испытание: на сколько вопросов собеседнику тебя хватит? Тут-то и выяснится, что искренне интересоваться жителем другого полушария земли, пусть даже и писателем, – нечеловеческий труд. Попутно обнаруживается и то, что идеальные условия для работы не делают тебя сверхчеловеком, писать 24 часа в сутки ты все равно не способен и в итоге пишешь примерно те же два-три часа, что удавалось выкраивать дома.
Для чего же все мы здесь? Чтобы все это понять. Один раз, наконец, увидеть. И сказать гостеприимной Айове very many thanks за этот cмиряющий и экзистенциальный опыт.
Писатели на колесиках
Октябрь – месяц Литературы. В Стокгольме назовут имя литературного лауреата Нобелевской премии, в Лондоне объявят победителя Букера, во Франкфурте пройдет главная книжная ярмарка. Значит все это, помимо прочего, что число встреч писателей с читателями резко возрастет – концентрация литературных чтений в октябре одна из самых высоких в году.
Помню, как один очень известный писатель, лауреат всяческих премий и действительно замечательный прозаик, на мой вопрос, рад ли он своему грядущему чтению в одном из московских книжных магазинов, отвечал с дрожью в голосе, что большего унижения он в жизни не испытывал. И отказаться нельзя: обязательства перед издателями.
Сначала я и не поняла, в чем дело, но потом вспомнила. Вспомнила, когда шла однажды по большому книжному и услышала в динамики, что как раз в эти самые минуты свою книгу представляет… дальше следовало имя известнейшего телеведущего. Оглянувшись вокруг, я увидела и героя дня: известнейший телеведущий стоял в полном и кошмарном одиночестве. Он сжимал в руках ненужный микрофон и ничего в него не говорил. А кому говорить? Пустоте? Нет, изредка к нему все же подходили люди, просили подписать книгу, но на этом контакт с читателями кончался. Подобные сцены я наблюдала потом не раз: и в магазинах, и на книжных ярмарках в ВВЦ, чего уж там – со временем и сама не раз через это проходила. И долго еще не понимала, почему писатель, точно клоун, должен стоять зажатый меж ярмарочных стендов и нервно призывать проходящих познакомиться со своим творчеством. Какой в этом культурный или коммерческий смысл? В результате-то за час мук продается десять, окей, в хлебные дни пятнадцать книжек.
Кое-что прояснилось, когда я увидела, как дело обстоит, например, в маленьких немецких городках.
Книжный магазин трубит о предстоящем выступлении задолго и повсюду, в том числе размещает объявления в местных газетах. И когда наступает час икс, не заталкивает писателя в угол, а освобождает все магазинное пространство, раздвигает прилавки (поэтому они обязательно на колесиках!), расставляет стулья. Публика, не меньше 30–40 человек всех поколений, чинно рассаживается. Писатель читает отрывки из книги, которую представляет, отвечает на вопросы, а в конце вечера получает от владельцев магазина стакан красного вина и… гонорар. В среднем 300 евро. Если же его книжки, тут же выставленные, в этот вечер хорошо продавались, то и больше. Многие молодые немецкоязычные писатели оттого и могут существовать на литературные заработки, что добрую половину их составляют как раз гонорары за чтения. Их даже у среднеуспешного автора в первые полгода после выхода новой книги бывает не меньше двух десятков в месяц по стране. Так что все просто: в самом жанре литературного чтения нет ничего плохого. Особенно когда этот жанр доведен до светлого и уютного совершенства, как в тех же немецкоязычных странах, где традиция таких встреч очень давняя и общение с писателями – органичная часть читательской культуры.
Конечно, и у нас пространства, где чтения проходят в похожей обстановке, стали появляться. Но даже там, где гостей рассаживают на стулья и приглашают заранее, нередко веет дух бессмысленности происходящего. Ведь не в том же этот смысл, чтобы писатель пригласил на чтения своих друзей (что чаще всего и происходит), а в том, чтобы пообщался с незнакомыми ему читателями. И значит (если, конечно, хотим), культуру литературных чтений нам еще только предстоит взращивать, тихо и терпеливо: поливать, удобрять, подстригать веточки. Но для начала обязать все книжные магазины закупить прилавки на колесиках.
Часть 3
Короткие рецензии
В переводе на человеческий
«Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой – это роман в письмах и роман в разговорах. Здесь нет поступательно развивающегося сюжета – только бесчисленные письма героев друг другу, только их долгие речи, записанные на магнитофон, а также стенограммы допросов, доносы, телеграммы. Сквозь ворох этих бумаг и пленок постепенно проступают узоры нескольких судеб – одна другой пронзительней, пробиваются четкие линии ключевых тем – одна другой острей.
Еврейский вопрос, сосуществование иудаизма и христианства, жизнь христиан в Израиле, пределы человеческой толерантности – вот примерный круг этих тем. Они и составляют гудящий идейный фон жизни главных героев. Еврея Даниэля Штайна, который спас во время войны сотни жизней, а потом крестился, стал католическим священником и посвятил жизнь созданию еврейской христианской общины в Хайфе. Романтической немки Хильды, поехавшей в Израиль искупать вину своего народа перед евреями. Араба-христианина Мусы, убитого вместе с семьей фанатиками. Восторженной католической монахини, со временем оказавшейся женой православного священника. Православной инокини из Иерусалима, когда-то принадлежавшей русской катакомбной церкви. Страстной коммунистки Риты Ковач, окончившей дни в израильской богадельне и на закате жизни принявшей крещение. А еще ее дочери Эвы, с трудом и ужасом пробирающейся к любовному терпению, терпению того, что сын – гомосексуалист, а у мужа роман с другой.
Действие течет по разным временам и странам – Вторая мировая война, массовое уничтожение евреев, образование Израиля, Шестидневная война, аннексия Голанских высот, Россия, Литва, Польша, Америка, Германия. И все же «Даниэль Штайн, переводчик» никак не исторический документальный роман, потому что это не роман вообще. Книга почти нарочито антилитературна. Едва все это «огнедышащее разнообразие» начинает превращаться в космос, в целое, в герметичный художественный мир, пусть и выстроенный на документальной основе, раздается звон разбитого стекла.
В разомкнутое пространство быстро входит невысокая женщина с короткой стрижкой. Людмила Улицкая. И начинает говорить, поверх голов своих героев, их судеб, сама: книга прослаивается письмами автора к Елене Костюкович, живущей в Италии знаменитой переводчице Умберто Эко и литературному агенту писательницы. Улицкая рассказывает Ляле об отношениях с собственным текстом, еврейским вопросом, литературным вымыслом, Русской православной церковью, раскрывает, кто из персонажей вымышлен, а кто – лишь частично (праведник Даниэль Штайн, например, списан с реального отца Даниэля Освальда Руфайзена, католического священника, умершего в 1998 году).
Так бывает, иные режиссеры любят сняться в собственных фильмах, хотя бы и в эпизодической роли. Но если их можно заподозрить в тщеславии, то Людмилу Улицкую никак. В этих вставках слышится смертельная усталость от условностей литературы и разочарованность в выразительной силе художественного слова. Все, о чем говорится в письмах Елене Костюкович, прямо следует из текста, но автор словно бы не верит, что его и так услышат, и так поймут. И настойчиво объясняет: история иудаизма и христианства намертво переплетены – это раз. Совершенно «не имеет значения, во что ты веруешь, а значение имеет только твое личное поведение» – два. В истории нет «ни побежденных, ни победивших» – три. Оттого-то в центр этого повествования о терпимости поставлен переводчик, полиглот Даниэль Штайн, совсем по-апостольски говорящий с каждым на его языке. Один из самых выразительных образов книги – отец Даниэль в развевающейся сутане, подвозящий на мотороллере хасида в черной шляпе. Любимая мысль его состоит в том, что помимо Библии и Торы существует еще одна чудесная книга – книга жизни. Ее-то и постаралась написать Людмила Улицкая, пренебрегая литературными условностями. Получилось увлекательно, местами трогательно до слез, местами суховато – не так важно, потому что в общем получилось по-человечески. И борьба автора с ангелом литературы в конце концов воспринимается как движение на пути к последней правде.
Секрет вечной жизни
Зеленые нефритовые четки древнего китайского мудреца, таящие секрет вечной жизни, – не просто центральный образ повести, давшей название новой книге Бориса Акунина. Это еще и иероглиф, описывающий творческий метод знаменитого детективщика. Наконец-то Борис Акунин его расшифровал.
«Весь день надворный советник пребывал в сосредоточенной задумчивости, то и дело доставал из кармана четки, покачивал на ладони гладкие каменные шарики, и их негромкий, уютный перестук доставлял ему необыкновенное удовольствие». Наш старый знакомец, молодой человек с седыми висками, заика и совершеннейший джентльмен Эраст Петрович Фандорин, разумеется, раскрыл и преступление, связанное с четками. Как и много-много других. Двойные и тройные убийства, борьба корпораций, коварные японские женщины, ядовитые экзотические змеи, опиумные курильни, бесшумные ловкие китайцы, омут русской провинции, в котором водятся сплошные блаженные и пророчицы, отговаривающие народ от переписи. Отчаянные потасовки, рукопашные и перестрелки. «Ба-бах! Ну и отдача! Зато бандит грохнулся вместе с конем. Хорошо стрелять из 50-го калибра». С этим трудно поспорить.
Рассказы и повести про Фандорина текут одна за другой, больше всего напоминая гладкие каменные шарики (негромкий, уютный перестук), – стилистически отшлифованные, сюжетно безупречные детективные истории, как и всегда у Акунина, чуть выбивающиеся за рамки жанра. Ведь помимо преступников и гениального сыщика, автор улыбчиво поигрывает в культурные игры с читателями. Ссылается на хрестоматийную русскую литературу, сон Веры Павловны, выворачивает наизнанку идею о «маленьких людях»: у Акунина они, незаметные труженики канцелярий, могут таить в своих сердцах нешуточные страсти. Из той же игриво-культурной серии открывающее сборник посвящение сразу десяти авторам – Санъютэю Энтё, Эдгару По, Жоржу Сименону, Артуру Конан Дойлю, Агате Кристи, Умберто Эко, Морису Леблану… Самые вдумчивые читатели Акунина распутают и этот клубок: в книге собрано ровно десять произведений и каждое перекликается с одним из упомянутых авторов. Например, в повести «Узница башни» действует вымышленный известным французским детективщиком Морисом Лебланом джентльмен-взломщик Арсен Люпен.
Занятно, что Фандорин пытается его поймать в компании с самим Шерлоком Холмсом, а повествует о событиях в том числе и доктор Ватсон (у истории существует и японский вариант, доверенный другому рассказчику). Прямые переклички с приключениями сыщика, жившего на Бейкер-стрит, рассыпаны по тексту, замыкающему эту книгу. Действие «Узницы башни» разворачивается накануне Нового года и нового, ХХ века, с неба валит снег, Фандорин с наслаждением вдыхает воздух, благодарит уходящий век за «к-красивое прощание». Намек издателей и автора очевиден – вот оно, чудесное, уютное чтиво в дни рождественских каникул, недаром и год на книге стоит уже слещующий. «Нового Акунина» прочтет вовсе не 500 тысяч читателей (таков тираж книги), а гораздо больше, передавая из рук в руки. Прочтет с наслаждением и радостью, оттого что проницательный и благородный надворный советник по-прежнему с ними, и значит, банкет продолжается без всяких дополнительных требований, а мир вокруг надежен и стабилен. Для того чтобы убеждать нас в этом, и существуют они, жрецы массовой литературы, открывшие секрет вечной жизни. Он всего лишь в том, чтобы двигаться по кругу.
Мартышка и зеркало
Мастера Чэня ожидает слава Бориса Акунина. До сих пор Акунин был единственным в своем роде, кто умел радовать поклонников легкого чтения не только детективными историями, но и богатством небрежно рассыпанных по тексту ассоциаций, попутной литературной игрой. Мастер Чэнь тоже написал детективную историю «для умных», по уровню исполнения ничуть Акунину не уступающую. Правда, его читатель будет наслаждаться не расшифровкой культурных загадок, а оценит само отношение к культуре, в данном случае – времен династии Тан: действие происходит в VIII веке.
Суть этого отношения исчерпывается словом «влюбленность». Мастер Чэнь влюблен во все, о чем пишет, но не слепо, а зорко и чутко, подмечая звуки и запахи, плывущие по китайской столице Чанъань. Он различает аромат согдийской дыни, плавающей в тягучем соке, и хлебной, только что вынутой из тандура лепешки, несущиеся с рынка голоса людей и верблюдов, жалобы флейт и звон колокольчиков, он внимательно следит, как солнечные зайчики сбегают на лица провинциальных юношей с овальных зеркал чанъаньских красавиц. И если уж поминает о тюркской курточке, в которую одет его герой, то не забывает отметить, что разглажена она горячими камнями, а сделана из плотного льна. Без академических знаний так про Китай не напишешь, а вместе с тем этот выращенный из научных сведений мир хочется жевать, нюхать и трогать – так он тактилен, сочен и ароматен.
С большой симпатией Мастер Чэнь изобразил и своего героя, безродного космополита Маниаха, согдийского купца, гоняющего караваны с шелком от Китая до синих вод Бизанта. Книга открывается стремительной сценой, в которой герой бежит по черепичной крыше и чудом убегает от смерти. Мы застаем его бегущим неслучайно, движение оказывается ключевым душевным качеством Маниаха. «Главное, чтобы караваны шли». При этом никогда не унывающий Маниах перемещается по свету с энергией человека, которому интересно все, что он встречает вокруг. Столкновение с тюрками Великой степи и китайской бюрократией, легенды о седовласой ведьме Чжао, сети придворных интриг, нарождающийся ислам – все ему равно любопытно, все ситуации он ощущает как веселый вызов. Не подарить такому герою прекрасную даму было бы непростительно, и Мастер Чэнь приводит в дом к Маниаху самую красивую и таинственную женщину того времени, китайскую Елену Прекрасную, знаменитую наложницу императора – Ян Гуйфэй. Это персонаж исторический (как и многие в романе) – согласно легенде, танцовщица Ян погибла, но щедрый автор дарит ей жизнь…
Тот, кто во что бы то ни стало захочет увидеть в этом сочном и увлекательном романе намеки на русскую политическую реальность, отправится по ложному пути. Обаяние Мастера Чэня в другом. Он написал кросскультурную книгу, оппозиционную процессу глобализации, ведь что такое кросскультурность, как не взгляд в зеркало мировой культуры без отвращения? Мастер Чэнь продемонстрировал нам что-то вроде «всемирной отзывчивости», на которую после Пушкина кто из русских авторов был способен? Турецкий подданный Орхан Памук – да. Уроженец ЮАР Джозеф Кутзее – безусловно. Лауреат британского Букера этого года Киран Десаи – пожалуйста. И только русские сочинители ощущать себя на перекрестке культур, писать о вслушивании в Другое почти совсем разучились.
Автор «Любимой мартышки дома Тан» едва ли не первым за последние годы откликнулся на вызов времени, правда, надев для этого маску с узким разрезом глаз и заговорив на языке массовой литературы.
Мастер Чэнь. Любимая мартышка дома Тан. М.: Издательство Ольги Морозовой, 2006.
Боль Айболита
В знаменитой серии появился еще один увесистый том – биография Корнея Чуковского. Автор сказок о «Мухе Цокотухе» и «Айболите» успел подружить с Блоком, Маяковским, Горьким, поучаствовать в хлопотах в защиту «тунеядца» Бродского, пообщаться с молодым Солженицыным. Самоучка, не получивший высшего образования, Чуковский написал классические работы по теории перевода, книги о поэзии Некрасова и стал доктором литературы Оксфордского университета.
Добрый сказочник, протяжным голосом читающий стихи про Федору и Айболита, белоголовый дедушка Корней – миф. Миф не нуждается в расколдовывании, он тоже несет информацию о времени, в которое сочинялся, и о людях, которые его сочиняли. Одно нехорошо – миф слишком мало рассказывает о самом «фигуранте». Правильность пропорций, точность исторической перспективы восстанавливаются лишь тогда, когда рядом с мифологическим портретом встает тот, с кого его рисовали.
Именно такой человек – желчный, задорный, издерганный, страшно общительный, жадный до людей и впечатлений, а временами несносный мизантроп, темперамента бешеного, таланта нешуточного – в общем, «живой, как жизнь» – и смотрит на нас со страниц биографии, написанной Ириной Лукьяновой. Едко посмеивается над «дедушкой Корнеем».
Бастард, незаконнорожденный сын прачки и студента Эммануила Левенсона, Николай Корнейчуков вырос в знойной, пыльной, пошловатой и шумной Одессе. И всю жизнь ее недолюбливал, называя своей родиной Питер, в котором действительно родился и прожил первые младенческие годы. Нескладного, длинного подростка выгнали из гимназии – и не только из-за указа, запрещавшего допускать в гимназии «кухаркиных детей», но и из-за неудобного, колючего характера. Чуковский освоил программу старших классов самостоятельно и все же сдал выпускные экзамены. А вскоре в газете «Одесские новости» состоялся его литературный дебют. Так одним лишь усилием воли он вбуравился в культуру, в критику, в занятия переводами, в художественную словесность. Он сам ввел себя за ручку в литературный круг.
До зрелых лет Чуковский оставался наблюдательным, язвительным критиком, интуитивно нащупавшим то, до чего примерно в те же 1910–1920-е годы. дошло и академическое литературоведение, – необходимость изучать не только содержание творений, но и стиль автора, его излюбленные приемы, эпитеты, сравнения, тропы. Сборник, состоящий из блистательных и острых критических этюдов «От Чехова до наших дней», выдержавший несколько переизданий, и сегодня поражает точностью и свежестью суждений. Брюсов – «поэт прилагательных»; Константин Бальмонт и Андрей Белый – городские поэты, которые сменили ландшафт русской поэзии с сельского на городской; Зайцев – «поэт сна»…
Без чуткости к чужому стилю никогда не родился бы на свет и сказочник Корней Чуковский, заговоривший в детской литературе языком раешника и навсегда ее раскомплексовавший. Своими музыкальными, приплясывающими, полифоническими сказками он шагнул так далеко, что даже заслуживающих внимания эпигонов у него не появилось. Поразительно, что почти все сказки (кроме «Бибигона») были написаны до 1929 года, а потом наступил внутренний слом, связанный со смертью любимой дочери Муры. Рассказ об этом трагическом периоде – один из самых пронзительных и сильных в книге.
Любая, даже самая богатая жизнь, изложи ее год за годом, уместилась бы в брошюру. У Ирины Лукьяновой получилась история под тысячу страниц. Она рассказывает не только о Чуковском, но и об эпохах, стихиях, кругах, в которых ему доводилось жить и вращаться. Мелкие газетные войны начала века, восстание на броненосце «Потемкин» (Чуковский на него сплавал вместе с другими паломниками), массовые самоубийства в 1910-х годах, сочинительница книжных сериалов для девочек Чарская, король сыщиков Нат Пинкертон – Лукьянова дает тщательный и внятный комментарий ко всем интересам Корнея Ивановича.
Труд проделан огромный. И все же, кажется, книга могла бы быть короче – хотя бы за счет сокращения повторов, одних и тех же цитат, пересказывания тех же фактов. Похоже, издатели обольстились успехом «Бориса Пастернака» Дмитрия Быкова (между прочим, соавтора Лукьяновой в главке о Некрасове) и установили прямую зависимость объема продаж от объема текста. Остается только полагаться на обаяние Корнея Ивановича, которое может победить даже самых ленивых. Тем более что логика пройденного им пути настойчивей всего убеждает нас в одном – спасительности упорного труда. Именно работа десятки раз уберегала Чуковского от отчаяния, одиночества, боли и горя, которых в его жизни было с избытком.
Поделиться книгой: