Помоги проекту - поделись книгой:
Ирина Лукьянова. Корней Чуковский (Серия «ЖЗЛ»). М.: Молодая гвардия, 2006.
Когда принято было любить
Знаменитая «Чукоккала» впервые издана в том виде, в каком этот альманах хотел выпустить главный его вдохновитель, составитель и режиссер – Корней Чуковский. «Чукоккала» родилась в 1914 году в финском поселке Куоккала. Здесь отдыхали тогда молодой Чуковский с семьей, художники Илья Репин, Юрий Анненков, поэт Осип Мандельштам и другой артистический народ. Свои экспромты, рассказы, рисунки, шаржи на страницах импровизированного альманаха оставили и они, а затем еще великое множество писателей, художников, филологов, критиков, переводчиков.
Показывая альманах гостям, Чуковский никогда не выпускал его из рук. Слишком много здесь было запретных имен и опасных записей. Они не попали в многострадальное издание «Чукоккалы» 1979 года – и вошли в нынешнее. Автографы Гумилева, Замятина, Зинаиды Гиппиус, шутливые расшифровки аббревиатуры РСФСР (Редкий Случай Феноменального Сумасшествия Расы, Рабочие Сняли Фуражки Снимут Рубашки), леденящая кровь запись Александра Блока: «Все это, конечно, имело свои окраски и у меня, но память моя заржавела, а новых звуков давно не слышно. Все они притушены для меня, как, вероятно, для всех нас. Я не умею заставить себя вслушаться, когда чувствую себя схваченным за горло, когда ни одного часа дня и ночи, свободного от насилия полицейского государства, нет и когда живешь со сцепленными зубами» (1919).
В страшном признании – тяжесть наступающего нового времени. «Чукоккала» задумывалась как книга веселья, сборник литературных и художественных хулиганств и поначалу такой и являлась: шаржи Маяковского – с носатым хозяином альманаха, со сладеньким старичком Репиным, шутливые оды в честь Чуковского, карикатуры, пародии, сценки, афоризмы. Во времена Первой мировой войны и вплоть до начала 1920-х даже всеобщая нищета, отсутствие дров и голод – всего лишь повод для шуток. Всем, кроме Блока, пока еще смешно, даже тщедушный и меланхоличный у других мемуаристов Осип Мандельштам в воспоминаниях Чуковского предстает «бурно веселым», стройным богатырем, готовым искупаться в ледяной воде Балтийского моря, хохочущим острословом и сочинителем эпиграмм. «Мне ни с кем так хорошо не смеялось, как с ним!» – приводит Чуковский слова Ахматовой о Мандельштаме. Но постепенно и неизбежно смех стихает, последние отголоски его звучат в стихах Олейникова и Хармса в середине 1920-х.
Чуковский описывает, как однажды пришел в дом, где одновременно собрались три знаменитых юмориста – Ильф, Петров и Зощенко. Вопреки ожиданиям вечер получился мрачным – все трое были угрюмы, шутить никому не хотелось, а в альманахе остались вялые, унылые записи.
Так что «Чукоккала» – не просто история российской литературы в полвека длиной, это еще и история смеха, точнее, история его мучительной болезни, превращения молодого, счастливого хохота в невеселое зубоскальство, тоскливую, как зубная боль, иронию.
Вот писатели отчаянно скучают на втором писательском съезде, слушая бесконечную речь Суркова и вымученно шутят: «Сурковая масса». Эммануил Казакевич сочиняет злую эпиграмму: «Михайла Шолохов – Толстой для олухов». Это уже не смех, это насмешка, произносимая, по слову Блока, со «сцепленными зубами». В конце «Чукоккалы» нет и того – почтительные поздравления, извинения за попадание на страницы («Страницы эти знали Блока, теперь довольствуются мной», – писал молодой Наум Коржавин). Появляются скорбные, обличительные стихи Александра Солженицына, лозунговые – Вознесенского и Евтушенко. Озорной, веселой «Чукоккалы» давно нет и быть не может – и потому, что никто уже не смеет так запросто фамильярничать с живым классиком и патриархом литературы, и потому, что безвозвратно изменилось время. Почти не осталось даже тех, кто мог бы вспомнить о прошлом.
В документальном фильме Марианны Таврог, снятом в 1967 году и посвященном альманаху (фильм демонстрировался на недавней презентации «Чукоккалы» в библиотеке «Русское зарубежье»), 86-летний Чуковский делает удивительное признание. «Чукоккала», поясняет он, возникла лишь потому, что «существовало содружество» – художников, поэтов, писателей. И добавил: «Все мы любили друг друга, так было принято тогда». «Принято» среди коллег по цеху, конечно, а не только среди домашних, оттого и литература так легко превращалась в дело домашнее.
«Чукоккала» более всего напоминает именно домашний литературный альбом ХIХ века, и ценна не художественными достоинствами – как ни высок был уровень экспромта в начале прошлого века, все же часто перед нами – всего лишь поэзия к случаю, стихи-однодневки. Альманах бесценен внутренней атмосферой. Он дает четкое представление о том, что такое литературная среда и что такое ее отсутствие. Он открывает: ничего похожего у нас сейчас нет. И в помине нет того творческого, кипящего бульона, в который окунались когда-то и из которого выскакивали наши литераторы краше прежнего.
Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. (Предисловие Ираклия Андроникова; составление, подготовка текста и примечания Елены Чуковской). М.: Русский путь, 2006.
Афродита из Перу
Сентиментальные читательницы будут растроганы и уронят на эту любовную историю не одну слезу. Литературные гурманы поразятся писательскому мастерству – при внешней монотонности сюжета оторваться от книги невозможно, она тянет к финалу настойчиво и властно, не спрашивая разрешения. Еще бы – «Похождения скверной девчонки» сочинил знаменитый перуанский писатель, многолетний номинант на Нобелевскую премию, борец за права и свободы сограждан Марио Варгас Льоса.
Политическая реальность, как правило, представленная у Льосы с документальной точностью именами, паролями и явками, оставалась питательной средой большей части его романов. В «Похождениях скверной девчонки» и неудавшийся мятеж перуанских повстанцев, и парижская студенческая революция 1968 года, и лондонская психоделическая начала 1970-х (как и множество других обстоятельств новейшей политической и культурной истории) оказываются лишь декорациями к истории совершенно другой. Истории страсти, конечно, любви до гроба, верности до конца.
Роман открывается сказочными картинами перуанского лета 1950 года: пылающий солнечный диск скатывается в океан, домики тонут в цветущих садах, мороженщики катят свои желтые тележки и дудят в рожок. А на вечеринках гремит оттеснивший вальсы и блюзы мамбо. Лучше всех его танцует стройная девушка-чилийка, в которую и влюбился 15-летний Рикардито – мальчик из хорошей семьи. Влюбился на всю жизнь. Его так никогда и не смутило то, что очаровательная чилийка со временем оказалась вовсе не чилийкой, а перуанкой из бедной семьи, после этого она превратилась в кубинскую партизанку, затем в супругу французского дипломата, далее в леди из высших привилегированных кругов британского общества, а потом и в боевую подругу японского бандита. «Скверная девчонка» меняет имена, паспорта, любовников в надежде обрести независимость и свободу, и кто виной тому, что свобода для нее связывается с большими деньгами?
Меняющиеся имена и роли «девчонки» выглядят как разные инкарнации ненадежного, быстро меняющегося современного мира. «Девчонка» всякий раз другая: то веселая, то скучающая, то почти сломленная; влюбленный Рикардо, ставший с годами переводчиком, всегда тот же – готовый принять ее любой и все простить. Временами его привязанность обретает комичные формы – например, много лет он носит с собой зубную щетку, однажды забытую «девчонкой» в его собственной ванной. Встречи, между которыми пролегают годы, развиваются по одному и тому же полному чувственности сценарию: несколько счастливых часов (дней, месяцев), но стоит Рикардо размякнуть, героиня немедленно его бросает. Годы ожидания. Новая серия – свидание, счастье, удар под дых.
Рикардо недаром все время комплексует и восклицает, что ведет себя как герой сериала. Так и есть: его записные комплименты повторяются, а чувство с годами не меняется, не обретает новых тонов и оттенков, которые, казалось бы, ему должна была подарить зрелось – но нет, все та же сумасшедшая страсть во веки веков. Перед нами классический фольклорный, но одновременно и романтический герой.
Словом, Льоса рассказывает о любви так, будто за спиной литературы нет ни авангардного, ни постмодернистского опыта, но вот парадокс: «сериал» в этой книге оборачивается метафорой верности, традиционного уклада, когда один мужчина всю жизнь любит одну-единственную женщину, а по-другому и быть не может. Рикардо живет в Европе, говорит на нескольких языках, колесит по всему миру, но и в 60 лет остается тем же чистым перуанским «пай-мальчиком» – именно так его зовет «скверная девчонка». Появляются и исчезают новые персонажи, прокатываются эпохи, наконец герои соединяют свои судьбы – разумеется, ненадолго…
Самая большая тайна – как же все-таки из этой воздушной мыльной пены на свет рождается Афродита – чудесный, яркий, светлый роман о любви.
Марио Варгас Льоса. Похождения скверной девчонки. М.: Иностранка, 2007.
Рождение воды
«Редкие земли» написаны об олигархе. Бывший комсомолец стал миллиардером, попал в тюрьму, бежал и оказался в Биаррице. Аксенов описывает приключения его детей, жены да и всей нашей страны в последние двадцать лет. Но ответа на школьный вопрос, что же хотел сказать читателю автор, похоже, не существует.
Ген Эдуардович Стратов – выпускник МИМО (оцените шутку), последний, хотя и первый секретарь московского комсомола (новая шутка), затем стихийный бизнесмен начала 1990-х – делает миллиардное состояние на добыче редкоземельных металлов. Попутно женится на однокласснице, очаровательной и темпераментной Ашке, становится отцом двух чудо-детей и узником тюрьмы «Фортеция». Между этими событиями и персонажами фланирует немолодой, но заслуженный писатель, автор 25 романов, Базз Пауль Окселотл. Свою новую книгу он плотно заселяет героями из прежних сочинений – со Стратовым в «Фортеции» томятся герои из «Ожога», «Желтка яйца» и «Бумажного пейзажа».
«Редкие земли» хорошо придуманы – чего стоит хотя бы емкое название. Метафора «редкие земли» в лучших классических традициях, разумеется, многосоставна. Редкоземельные элементы действительно существуют и широко используются в промышленности. Но в конце романа для самых непонятливых раскрывается и метафизический смысл «редкости». Редкие земли Вселенной – это все «земные твари», в частности люди. Но и среди редких есть редчайшие, такие, как сын Стратова Никодим, стройный тринадцатилетний богатырь, который знает все языки, скользит на серфинге словно бог морской и растет не по дням, а по часам. Уж не суждено ли ему стать родоначальником новой расы? Даром ли имя его отца – Ген, матери – Ашка, а это не только сокращение от Наташки, но и аш – атом водорода, основа основ, самое легкое на свете вещество, входящее в молекулу воды. И зачат Никодим был в жерле африканского вулкана, в котором предположительно появился первый человек Адам.
И все же, несмотря на изобилие авторских намеков и подсказок, мальчику у истоков новой расы, похоже, не встать. Да и подсказки, и символы эти лучше не пытаться разгадывать. Не потому, что это всегда чревато уплощением. Просто расшифровка приведет нас, скорее всего, не к основам бытия, а в Биаррицу, в домик старого сочинителя Базза Петропавловича, который настаивает на том, что пишет «романы самовыражения».
Возможно, именно поэтому из-за вездесущего и доминирующего «само-» неплохо придуманные «Редкие земли» оказались так плохо написаны. Смазанная и страшно приблизительная картина жизни бизнес-элиты, необъяснимые недомолвки и замалчивания (почему, например, о дочери Стратова почти ничего не говорится, а о сыне так много?), то и дело замирающее действие, немотивированные вторжения на сцену господина автора, которые выглядят не как литературная игра.
Нет, скорее как тяжелые и беспомощные вздохи растерянности, непонимания: что же мне так больно и так трудно? Что хочется сказать и выразить? Горькую ли обиду за комсомол, который был не только «палаческой комсой», но еще покровительствовал авангарду и джазу – и значит, считает Аксенов, пророс, как нежная хвоя тамариска на «корявых стволах уродливой идеологии»? Огорчение, что последние комсомольцы все равно проиграли, а «скрытно-большевики» торжествуют (писатель настойчиво разделяет одних и других)? Что поэтом – а по роману раскидано несколько обескураживающе беспомощных стихотворений – Баззу Окселотлу точно не быть? А гражданином быть бесполезно – легко узнаваемый прототип Гена Стратова Михаил Ходорковский по-прежнему коротает дни в заключении? Что «роман разваливается»? Нет ответа. И, быть может, это лучшее, что есть в аксеновском тексте, – он честно остановился как раз на этом тяжелом вздохе и сознании собственного проигрыша.
Василий Аксенов. Редкие земли. М.: Эксмо, 2007.
Смерть по-американски
Роман «Американская пастораль» Филип Рот, один из самых знаменитых из ныне живущих американских писателей, написал десять лет назад. Роман получил Пулицеровскую премию, но на русском языке вышел только сейчас. Вчитать в него пророческий смысл из сегодня, увидеть предсказание событий 11 сентября ничего не стоит. Еще бы: в центре «пасторали» – юная террористка, взрывающая дома.
Правда, террористка эта родилась не в мусульманской, а в самой что ни на есть правоверной американской семье. Дочь ирландской католички и еврея, девочка Мерри (именно так – с двумя «р») растет в условиях абсолютного благополучия и родительского равнодушия ко всем верам, кроме одной: все должно быть правильно. На самом деле главный герой книги вовсе не она, а ее отец – блистательный Сеймор Лейвоу по прозвищу Швед, сын выбившегося в люди еврея-перчаточника, внешне совершенно не похожий на соплеменников – светловолосый, голубоглазый, стройный спортивный бог, лучше всех в округе игравший в бейсбол, футбол и баскетбол. Но от заманчивых предложений спортивных клубов Швед отказался и стал президентом отцовской фирмы, производящей дамские перчатки. Историю перчаточного дела Рот изучил с завидным тщанием, из романа вы узнаете, для чего используется кожа молодых телят и ягнят, как она обрабатывается, кроится, сшивается и что такое «вилочка».
Благородный, ответственный, обаятельный Швед возводит свой американский рай последовательно и легко. Служба в морской пехоте, женитьба на красавице, завоевавшей однажды титул «Мисс Нью-Джерси», покупка дома, бизнес, постепенно принесший миллионное состояние, рождение любимой дочки Мерри. Все очень по-американски. Однако в 16 лет крошка Мерри взрывает почту, протестуя против войны во Вьетнаме; от взрыва гибнет ни в чем не повинный человек. Девушка исчезает, а тщательно возводимое ее отцом здание благополучия разваливается на глазах с оглушительным грохотом. Но «Американская пастораль» – никоим образом не антитеррористический роман, терроризм здесь – частный случай куда более страшной войны.
Рот словно разыгрывает в лицах евангельскую притчу о доме, построенном на песке. Под пером писателя безликий хозяин, поленившийся строить фундамент, наполняется плотью и кровью. Только вот в варианте Рота недальновидный строитель – праведник. Чистый и честный Швед – человек долга, живущий ради счастья семьи, обожающий жену и дочь и всей душой преданный Америке.
Перед нами великолепно прописанная (и в общем хорошо переведенная) история духовного краха. Но краха не драйзеровского подлеца из «Американской трагедии», явно окликаемой в романе, а американского рыцаря без страха и упрека. Рот проведет своего героя по кругам тяжелейших душевных мучений, невыносимой внутренней ломки. В конце концов Швед даже встретится с пропавшей Мерри, по которой так тосковал, но при встрече не сможет сдержать рвоты, и на то будут свои причины. До ответа – почему он проиграл? в какой момент сделал неверный шаг? – герой так и не доберется.
Рот не станет договаривать это за него и додумывать за читателя. Только даст намек, еще в начале книги процитировав толстовскую «Смерть Ивана Ильича», повесть о председателе суда, жизнь которого с домом в Петербурге, тремя тысячами жалованья и достойными друзьями «была самая простая и обыкновенная и самая ужасная». По американским меркам, саркастически уточняет Рот, это значит «просто замечательная» жизнь. Он рассматривает эту жизнь безжалостным взглядом художника. В финале книги в очередной раз проливается кровь. История доброго американского малого оказывается кровавой давильней.
Филип Рот. Американская пастораль / Пер. с англ. В. Кобец, Н. Кулаковой. СПб.—М.: Лимбус-пресс, 2007.
Лондон разбомбят в час пик
«Суббота», роман одного из самых крупных британских писателей Иэна Макьюэна, – утонченная, стилистически совершенная, выверенная до вздоха проза о жизни и смерти. Суббота неминуемо сменится воскресеньем, существование – небытием. Ощущение хрупкости бытия поражает героя романа, успешного лондонского врача как болезнь, и впервые он не видит пути к исцелению.
Вместе с Генри Пероуном, опытным нейрохирургом, любящим мужем и отцом взрослых детей, мы проходим крошечный отрезок его жизни – один день. Субботу. Но это капля, сквозь которую различима вселенная.
Растягивать минуты и тормозить романное время в начале ХХI века умеют даже новички. Макьюэн – титулованный мэтр (в 1990 году он получил «Букера» за роман «Амстердам») и делает это играючи. Как и все остальное. Его мастерство бесспорно и почти невероятно. Ритмичный повествовательный шаг. Кульминации-развязки, отмеренные с аптекарской точностью, – только вы соберетесь заскучать, ровное течение сюжета оборвется круговертью. Продуманная до мелочей система персонажей. Великолепно сконструированный главный герой. В какой-то момент начинаешь подозревать, что нейрохирург Генри – герой автобиографический. Как Генри забирается в черепные коробки своих пациентов и деловито там копошится, так и Макьюэн бестрепетно, но осторожно погружается в души и головы своих героев. Генри любуется мозжечком – «бледным, хрупким, прекрасным», напоминающим танцовщицу под покрывалом, Макьюэн с похожим чувством разглядывает внутренний мир своего героя.
Как и в операционной, в романе наведен идеальный порядок. Во всем царит симметрия: вот мужчина – Генри, вот женщина – его жена Розалинд, юрист в газете. Мальчик – их сын, юный сочинитель блюзов Тео. Девочка – их дочь, талантливая поэтесса Дейзи. Имеется и старик – тесть Генри, поэт Джон Грамматикус, есть и старуха – мать Генри. Трое из шести занимаются творчеством, их стихия – поэзия и музыка. Но иррациональное уравновешено рациональным, потому что всем остальным ближе не столь возвышенные занятия: юриспруденция, хирургия, домашнее хозяйство.
Макьюэн сознательно выстраивает абсолютно благополучный, упорядоченный и гармоничный мир. Потомки будут вспоминать их, думает Генри, «как счастливых богов, знавших секрет долголетия, обитавших среди изобилия супермаркетов, в потоках легкодоступной информации, облаченных в теплые и легкие одежды, окруженных чудодейственными машинами».
Однако всякая идиллия обречена на разрушение. Недаром день начался с горящего самолета, который Генри случайно заметил из окна своей спальни. С самолетом все будет хорошо, но вскоре появятся новые джеки-потрошители этого аккуратно упакованного мира. Призрак убийства и насилия нависнет над семейством Пероун совсем низко и, перепугав всех до смерти, в конце концов отступит. Но необъяснимая тревога, мучающая героя с самого утра, так и останется с ним. Ночью Генри Пероуну покажется, что очень скоро Лондон будет разбомблен – скорее всего, бомбежка начнется в час пик. Он снова остро ощутит свою беззащитность, снова бросится к любимой жене. Переклички романа Макьюэна с «Американской пасторалью» Филиппа Рота кажутся очевидными, но, пожалуй, сходство объясняется не столько внутренней общностью авторов (она не так уж велика), сколько архетипичностью сюжета о разрушающемся доме.
Мы простимся с Генри, этим идеальным семьянином и прекрасным врачом, на рассвете воскресенья, но этот день для героя очищен от христианских ассоциаций. Воскрешения не предвидится, наступит просто очередной день недели, последний. Довольно печальная получилась история, полная предчувствия близкой угрозы, источник которой, похоже, и Макьюэну ясен не до конца, терроризм же (хотя герои постоянно спорят о войне в Ираке) кажется ему слишком простым ответом. Но в том, что однажды рванет, что «нападение неизбежно», он не сомневается. И рассказывает нам, что случится за сутки до конца света.
Иэн Макьюэн. Суббота / Пер. с англ. Н. Холмогоровой. М.: Росмэн, 2007.
Моль родного наречия
Вышел сборник эссе Саши Соколова, автора элегической «Школы для дураков» (1973), фольклорной эпопеи «Между собакой и волком» (1979) и сатирической «Палисандрии» (1985). Гражданин вселенной, после отъезда из СССР Саша Соколов перемещался по миру быстро и незаметно и сейчас как будто живет в Израиле. Ему 63 года, он по-прежнему пишет, но пишет в стол. Сборник «Тревожная куколка» – сладкая крошка с этого стола.
В сборник вошли речи, произнесенные писателем на калифорнийских конференциях, лекции, прочитанные перед заморскими же студентами, надгробное слово памяти главы издательства «Ардис» Карла Проффера и в честь прозаика Александра Гольдштейна. А также лирический портрет литературного движения СМОГ (Самое молодое общество гениев), появившегося в 1965 году и разгромленного полтора года спустя, «попытка сюжетной прозы» «Знак озаренья», наконец, давшая название сборнику «Тревожная куколка». Это этюд о «раскукливании» личности художника и превращении ее – нет, не в волшебную набоковскую бабочку, а в серого ночного мотылька, в «вольную моль родного наречия».
Главное, ради чего стоит читать все эти лекции и речи, – немыслимость языка, которым они написаны. Язык Саши Соколова плавно течет меж берегов русской классики, задевает краеугольные камни русской фразеологии, фонетики, синтаксиса, слизывает и растворяет в себе их мощь, соль и в итоге оказывается живым, современным, русским и образцово правильным.
Выпарить из словесной музыки Саши Соколова основные мотивы и темы, в общем, несложно. Свобода, творчество, литература. Искусство, настоящий читатель, истинный художник, свобода. Свобода в обязательном порядке и при любых обстоятельствах. Она – «свет и крылья искусства». В одной из речей писатель вспоминает, что с особой остротой испытал ее, впервые прилетев из Москвы в Вену и зашагав по «райскому вертограду» Европы. Частности выяснились позднее. В другом месте он описывает культурную ситуацию на Западе уже без романтического трепета. Саша Соколов признает, что в Америке, как когда-то в России, произошла своя культурная революция. Ее лозунг – business as usuaname = "note" искусство – способ зарабатывать деньги не хуже, чем прочие. Социалистическому реализму оказался противопоставлен «капиталистический примитивизм». «Ты даже не представляешь, насколько тут нужно продаться, чтобы тебя купили», – цитирует писатель одного русского художника, эту революцию принявшего.
Все это острые и важные теперь уже и для культурной ситуации в России соображения. Их актуальность ощущаешь, листая даже сам сборник, изданный, мягко говоря, без лишнего прилежания, – ни малейшей логики в компоновке текстов не наблюдается, словно бы сунули первое, что под руку попалось, под некоторыми текстами забыв даже проставить годы. Это не отменяет, разумеется, того обстоятельства, что сами тексты способны повергнуть читателя в эстетический шок. Новая встреча с этим словесным денди и эстетом наводит резкость на современную языковую ситуацию в России.
На фоне точного, ясного, благоуханного русского языка Саши Соколова еще очевидней становится оскудение окружившей нас речи – ее приблизительность, ее безвольная готовность искать средства экспрессии не в верхних, а в нижних слоях – скажем, в языке подонков. Читая Соколова, видишь – четкость и пластика языка не просто дар, но еще и результат сознательных усилий. Парадокс: живущий вдали от России Саша Соколов на них способен, живущие в России – нет. Сборник его эссе – возможность высунуть голову из душного пространства речевой неряшливости, глотнуть чистейшего словесного воздуха и вместе с автором увидеть чудо: дворник, скребущий двор, оказывается Скрябиным, улица Моховая оборачивается в меха, зрителю, покинувшему театральное фойе, подают вместо кареты – вечер.
Саша Соколов. Тревожная куколка. СПб.: Азбука-классика, 2007.
Не отгораживайся
«Камчатка» популярного аргентинского журналиста и сценариста Марсело Фигераса – один из самых обаятельных переводных романов текущего года. К реальной географии он имеет отдаленное отношение, Камчатка здесь – страна на карте настольной игры «Стратегия». И метафора свободы.
Недаром любимцем десятилетнего героя романа, который и рассказывает нам эту историю, становится знаменитый эскапист начала ХХ века Гарри Гудини. «Человек, который вырывается на свободу», – писали о Гудини в афишах. Он умел выбираться из клетки, смирительной рубашки, под водой освобождаться от цепей. Юный герой «Камчатки» берет себе имя Гудини – Гарри. Не развлечения ради – имя сменить необходимо: он сам, его родители и младший брат по прозвищу Гном скрываются на даче друзей от военной диктатуры, обрушившейся на Буэнос-Айрес в марте 1976 года.
Прежний мир с любимыми школьными друзьями, игрушками, ритуалами, окрестными улицами покинут. Вместо него – чужой неказистый дом, заброшенный сад и бассейн, в котором плавают дохлые жабы. Именно из этой точки абсолютной пустоты Фигерас и прочерчивает линию к волшебной стране Камчатка, месту, где можно остаться собой.
Гарри и Гном начинают бурную колонизацию голого пространства – для жаб строится деревянный антитрамплин, чтобы они могли выбраться на сушу; сад и ванная комната становятся местом игр и усиленных тренировок. Гарри ведь мечтает стать эскапистом. Вскоре у него появляется и тренер – юноша Лукас, такой же таинственный беглец, поселяющийся в их дачном доме.
Фигерас точно и тонко описывает психологические механизмы, помогающие людям выстроить линию защиты в минуту беды. Вот они, эти нехитрые ограждения – шутки, игры, споры о том, кто лучше – Бэтмен или Супермен, домашнее хозяйство, которым решает заняться мать мальчиков по прозвищу Женщина-Скала, когда ее выгоняют с работы. Но «Камчатка» отнюдь не проповедь эскапизма, напротив. Это рассказ о том, как бежать от зла, а не от реальности и страданий. «Все мы хотели бы иметь броню, которая защищала бы нас от боли, – говорит Женщина-Скала сыну. – Но когда строишь вокруг себя стены, чтобы защититься от внешних сил, потом оказывается – ты сам себя заточил в тюрьму. Не отгораживайся, сынок».
В Буэнос-Айресе по-прежнему пропадают люди, круги вокруг дачи сужаются, зыбкий уют вот-вот будет разрушен, но даже в самые страшные для героев «Камчатки» мгновения читателю не страшно. Разгадка почти банальна, но от этого не менее убедительна – все участники событий очень любят друг друга. Папа обожает маму, за полночь играет с сыном в «Стратегию», Лукас учит Гарри вязать морские узлы, Гном души не чает в своей плюшевой собаке Гуфи и старшем брате. Какая-то здоровая сентиментальность в конце концов затапливает эту историю совершенно, и даже финальный призыв рассказчика «любите безумно, безудержно, любите тех, кто вас знает, но особенно тех, кто в вас нуждается, потому что только любовь реальна», который, кажется, из уст любого другого прозвучал бы фальшиво, здесь уместен. Весьма вероятно, впрочем, что дело еще и в умном и чутком переводе, сделанном Светланой Силаковой. Вместе с Фигерасом она вполне убеждает нас в том, что Камчатка – «лучшее место для того, чтобы держать круговую оборону».
Марсело Фигерас. Камчатка. М.: Иностранка, 2007.
Рослость берез и кажимость воды
За последний год взрывная, лирическая проза Александра Иличевского обрела целую армию поклонников. Предыдущая книга писателя – роман «Ай-Петри», вышедший в начале сентября, – сметена с прилавков: три тысячи тиража разошлись за три недели. Некоторые критики уже провозгласили Иличевского гением.
Но знакомство с ним лучше всего начинать именно с «Матисса» – этот роман качественнее других написан, да и персонажи в нем действуют экзотические. Добродушный бомж Вадя. Его подружка – бомжиха и дурочка Надя. Экс-физик Королев, перемолотый безвременьем 1990-х.
Подробней всего прописана именно судьба Королева – самого близкого автору (и по возрасту, и по образованию) героя. Талантливый ученый, Королев покидает обнищавшую науку, работает расклейщиком объявлений, страховым агентом, торговым координатором, пока не отправляется бродяжничать. Зачарованно и потерянно он странствует по московским паркам, метро, подземным рекам, по собственным снам. Узнаваемо, иногда очень тонко… и все же лучше всех получилась Надя – по степени авторского сочувствия. Чтобы сберечь ускользающее сознание, Надя упорно складывает цифры на чеках – этому ее когда-то научила мама. Пока мама была жива, она все время «выцарапывала дочку из небытия» – упражнениями, разговорами. Теперь Надя собирает чеки и «денюжку» на будущую жизнь – прячет их в зоопарке, чтобы в приступе амнезии напрочь забыть о кладе. Не знаю, кто еще в нашей литературе сопереживал бы своему герою так глубоко, с такой болью и любящим сердцем – тут Иличевскому, кажется, нет сегодня равных. Если перед нами и гений, то гений сострадания. Но.
Расставив своих персонажей, несколько раз пустив их по кругу московских улиц, писатель не знает, что делать с ними дальше. Отправить на юг? И троица совершает исход из Москвы. На читателя обрушивается новая порция пейзажей и полуснов. Их бы править и править безжалостной редакторской рукой. «Из-за того, что обе березы были искривлены в поднимающемся их рослостью воздухе – переломлены словно бы в нем, в то время как другие деревья были переломлены естественным образом – границей воды и атмосферы, благодаря этому как раз и образовалось то “смущение зрения”, то есть кажимость того, что вода, прозрачность подымается не только в воздух плоскости картины, но и в чувственный объем над полотном сетчатки…»
Такого в романе много. Иличевский гонит полотно текста, словно забывая, что он не живописец, не Матисс (о котором в романе полслова), а писатель. И не совершает последнего усилия, не достраивает образ, не дает себе отчета, что именно хочет сказать. Послушайте, издатели просто обязаны приставить к Иличевскому фельдфебеля с редакторским образованием, который вовремя подталкивал бы его под локоть и не давал разойтись, захлебнуться в «кажимостях». Который чеканил бы ему на ухо пушкинский афоризм: «Проза требует мыслей и мыслей – без них блестящие выражения ни к чему не служат». Иначе энергия этого бурного таланта уйдет в песок, жар этого сердца растратится в никуда, а перспективность этой чуткой и обещающей еще немало тайн прозы обернется пшиком.
Александр Иличевский. Матисс. М.: Время, 2007.
Никто так и не вылупился
Историки отечественной критики еще напишут: «Лев Данилкин въехал в российскую литературу на мотоцикле». Этот сумрачный молодой человек рассекает литературное поле небрежно, снисходительно, отвинтив глушитель. Так, как и требуется большинству его читателей, которые ждут не только совета, что почитать, но и, быть может даже в большей степени, оглушительного дразнящего слова, которое бы вставило и закрутило.
Однако даже самые восторженные поклонники таланта (в котором не сомневаются и его ненавистники) молодого критика знают: пристрастия их любимца прихотливы. Лев Данилкин жаждет не обыденной литературной смази, а «звездных миров, голосов, крыльев», галлюциногенной яркости бытия. В этом смысле биография главного редактора газеты «Завтра» – сущий клад. Это тебе не Ирина Денежкина, которую Данилкин сравнивал даже с Джокондой.
То ли дело – уже без всяких натяжек – «кампучий-ский сатир отечественной словесности»… «Лицо в возрастной гречке, сарматский шлем седых волос, крупный, в старческих свищах, нос, покрытый багровыми капиллярными рисунками, надменные тонкие губы, золотая коронка, обильные, баварского производства, пальцы».
Путь Александра Проханова прослеживается от начала (на фотографии в книге неузнаваемо-прекрасный юноша Проханов) до 2006 года. Внезапный разрыв начинающего инженера с благополучной карьерой, работа лесником в Подмосковье и Карелии… Затем наступит слом. Проханов станет бойцом идеологического фронта – прошагает путь от «Журнала для слепых» до военного репортера «Литературки» и «Правды», заработает репутацию «соловья Генштаба». Но Данилкин слома предпочтет не заметить и повлечет нас дальше. Покажет пестрое пасхальное яйцо, с которым Проханов пришел на встречу с Юрием Трифоновым. Проведет по БАМу, целине, горячим точкам, завезет в Африку, Афганистан, Чечню. Заведет в кабинеты Березовского, Гусинского, Суркова. Детально перескажет и сюжеты десятков книг Проханова, не используя иных определений, кроме как «гениальный» и «графоманский». Так все-таки то или это? Мимо! Вопрос совершенно не по адресу.
Данилкин любуется Прохановым как артефактом, «русским изводом Духа-в-действии», намеренно стараясь скользить по ту сторону добра, зла и его унылых производных – продажности, подлости, цинизма. Довольно, что этот «старик с большим-большим приветом» «необычайно аттрактивен». Собиратель бабочек, футуролог, «огромный мозг и память». А взгляды, а политические игры, а КГБ, ГКЧП и качество письма – это все наносное.
Неудивительно, что ехать на таком мотоцикле становится несколько утомительно. От страницы к странице (а их больше 600) растет уверенность в бессмысленности предпринятого путешествия. Главный вопрос, который вызывает «Человек с яйцом»: зачем? Зачем и для кого это написано? «Понять эпоху» можно и с источниками понадежнее. А понять Проханова, который (ну почему бы и нет), как и всякий человек, заслуживает… тоже не выйдет – данилкинский старик глядит на нас пустыми глазницами. Рассказывать о человеке, хоть с яйцом, хоть без, выводя себя по ту сторону координат, то есть отменяя измерение «человеческое», невозможно. В результате получилось на диво негуманистическое произведение, не «человек», а матрешка, азартно выточенная, цветисто раскрашенная, но все равно довольно противная.
Лев Данилкин. Человек с яйцом. Жизнь и мнения Александра Проханова. М.: Ad Marginem, 2007.
Вопли частного человека
Критерии, отделяющие искусство от неискусства, крайне зыбки. Из неожиданных, но вполне надежных – драйв. У хорватки Ведраны Рудан его выше головы, и он такой бешеный, что, соприкасаясь с ее текстом, испытываешь сумасшедшее же веселье. И чистый восторг. Сродни тому, что бывает, когда глядишь, например, на Ниагару… Хотя роман «Ухо, горло, нож», первый из пяти уже написанных Рудан и только что переведенный (заметим, восхитительно) на русский, не такая уж веселая книга.
Это довольно нервный монолог 50-летней Тонки, которая мучается бессонницей и развлечения ради рассказывает историю своей жизни воображаемым слушателям, «им», попутно кроя их на чем свет стоит. Кто эти «они», эти «онанисты», «придурки с промытыми мозгами» и «дрочилы проклятые», – неизвестно. Не исключено, что мы с вами. Но обидеться вы не успеете, безумный темп повествования закружит и не даст опомниться.
Всю ночь у героини включен телевизор, но выключен звук. «Вот эта гадина на экране. Какого хрена она там плачет? Из-за дрожащих стариков, которые все потеряли во время войны? Да она эту войну в гробу видала. Если бы не война, ее тупая физиономия никогда не попала бы на экраны. Когда идет война, когда все вокруг одно дерьмо, шефам срочно требуются глупые физиономии с огромными глазами, полными неиссякаемых слез». И все в таком духе. Хотя и не совсем – выцарапать из романа даже такой крошечный кусочек, в котором ни одно слово не заменено многоточием, сложно. Но если в устах любого другого столь бурные потоки обсценной лексики отдавали бы кокетством, дворовым молодечеством или обычной пошлостью, то у Рудан отчаянная брань выглядит как единственно возможная форма выражения эмоций, захлестывающих героиню. Между прочим, пережившую войну.
Ее скороговорка – это ор здравого смысла, это вопль частного человека, протестующего против цинизма политиков и бомбежек, против фальши и лжи, льющейся на головы граждан с телеэкранов и рекламных щитов. Патриотизм, говорите? «Мы с Кики (муж героини) не сомневались, что Родину будет защищать кто-нибудь другой. И этот другой отдаст за нее свою жизнь и положит ее на алтарь. Пусть она там сияет во все времена». Любовь к матери, детям, друзьям? «Нет, нет и нет! – кричит героиня. – Ничего этого нет!» И читатель вправе заподозрить, что у нее просто слегка поехала крыша, что, возможно, весь этот монолог – результат посттравматического синдрома. Но не так плоска Рудан.
Что такое ПТС ее героиня отлично знает, но убеждена, что это нонсенс, потому что не одна война, но и целый «мир – травма». И ставит между войной и мирной жизнью знак равенства. Именно поэтому самые обыденные вещи (городской карнавал, поход в «Ашан», встреча с матерью) описаны здесь с таким напряжением и ужасом, будто речь идет о жизни и смерти, о зачистках, изнасилованиях и убийстве детей. Впрочем, и об этом она идет тоже.
Поделиться книгой: