Давайте напишем что-нибудь

– Наша сила, как видишь, в том, что мы знаем границы возможностей человеческого гения.

– А «человеческий гений», которого вы все время поминаете, – это… – аккуратно начал подкрадываться к самому главному Ладогин.

«Человеческим гением» оказался тот, кого бригада строителей с любовью называла «Шаман Перестройки». Было похоже, что собственного имени Шаман Перестройки не имел. Лишнему Человеку Ладогину удалось с помощью разнообразных уловок выведать, что Шаман Перестройки в сопровождении многочисленных приспешников сравнительно недавно прибыл с севера и, бросив несколько смелых взглядов вокруг, сразу же покорил человечество этими своими смелыми взглядами. Об Абсолютно Правильной Окружности из спичек Шаман Перестройки, казалось, знал все, однако отнюдь и отнюдь не одобрял ни идеи в целом, ни всеобщего воодушевления по ее поводу. Поговаривали даже, что он позволяет себе высказываться о данной идее как о величайшем заблуждении человечества и что сам он видит свою миссию в т, чтобы помочь человечеству расстаться с этим заблуждением.

Шаману Перестройки удалось убедить массы в том, что полуразрушенное сооружение, упорно называемое ими Абсолютно Правильной Окружностью из спичек, таковою не является и вряд ли когда-нибудь явится – во всяком случае, если уже сейчас не начать перестраивать сооружение. Поскольку седые предки строительство попросту за-по-ро-ли. Увы.

Массам идея Шамана Перестройки понравилась не потому, что она позволила им увидеть якобы дефектность Абсолютно Правильной Окружности из спичек, но исключительно потому, что от масс отныне вроде как не требовалось строить – требовалось перестраивать, причем перестраивать непостроенное… а это занятие приятное, поскольку в случае чего дело можно было бросить на полпути и сказать: да ну… как можно перестроить то, что не построено! И умыть руки антибактериальным мылом Safeguard, после чего уже не бояться выходить на улицу. Выходя же на улицу, орать и топать ногами – выражая недовольство тем, что приходится не только доделывать за других недоделанное, но еще и переделывать это недоделанное. Массы обожают выходить на улицы и топать ногами.

По рассказам бригады строителей, Шаман Перестройки получался – по крайней мере, в глазах Лишнего Человека Ладогина – личностью стратегической. Сначала он собрал вокруг себя всех приверженцев Абсолютно Правильной Окружности из спичек и ласкал их своими смелыми взглядам Разомлев от этих ласк, приверженцы даже начали забывать о внутренних распрях, каковых между ними тогда имелось предостаточно. Главным противоречием, которое приверженцы на тот момент никак не могли решить, было противоречие в их представлениях о том, когда построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек все-таки следовало считать завершенным. Вечно живой Карл Иванович и компания – в свете якобы острой необходимости проложения линии Окружности еще и по территории того света – требовали немедленного прекращения всех строительных работ на этом, чему отчаянно сопротивлялись Редингот и прочие лучшие умы человечества. Они чувствовали, что дорогая для них идея не только бессовестно украдена группой подозрительных типов, но еще и трансформирована в нечто несуразное.

Однако Шаман Перестройки смог убедить Редингота и Карла Ивановича в том, что между ними нет и не может быть никаких разногласий. Именно Шаману Перестройки и принадлежала к месту ввернутая им однажды цитата насчет того, что богу – богово, а кесарю – кесарево. Прочувствовав силу этой цитаты на себе самом, Редингот в один прекрасный, как Собор Парижской Богоматери, день обратился к массам с такими словами: дорогие, дескать, массы, тут нет ничего моего – и потому я удаляюсь в высшие сферы, где все мое и где, стало быть, полагается находиться богу. Массы сначала плакали и рыдали, но потом прекратили, потому что внезапно увидели в словах Редингота непреходящую правду. Вместе с Рединготом в высшие сферы удалилась Татьяна и Ольга, а также выпущенные из тюрьмы по амнистии Шамана Перестройки Марта, Ближний и Кузькина мать: они составили свиту Редингота, и отныне народ называл их херувимами. Иногда Редингот в окружении херувимов покидал высшие сферы и спускался к людям, помогая им в их большом и малом.

А вот «кесарева», т.е. принадлежащего Карлу Ивановичу, в этот же прекрасный день на месте вдруг не оказалось. Оглядевшись по сторонам, кесарь не нашел того, чем владел, и спросил Шамана Перестройки:

– Где ж мое-то?

Шаман Перестройки рассмеялся:

– Кесарево, Вы имеете в виду? Минуточку!

Он ударил в бубен – и из-за перегородки вышел большой человек в белом.

– Кесарево, пожалуйста, – вежливо скомандовал Шаман Перестройки.

Повалив Карла Ивановича на заранее приготовленный стол, большой человек в белом выхватил из-за уха бойкий скальпель и с удовольствием рассек Карлу Ивановичу чрево. В чреве не обнаружилось ничего интересного, о чем большой человек в белом так и доложил Шаману Перестройки:

– В чреве ничего интересного.

Шаман Перестройки, конечно, расстроился и разочаровался в Карле Ивановиче, внутреннем эмигранте, хоть и непонятно, чего уж такого интересного он ожидал найти в его чреве. Зато приятно, что перед тем, как большому человеку в белом халате зашивать Карла Ивановича, Шаман Перестройки опустил тому во чрево колокольчик, дар Валдая, – и потом, оправившись после операции, Карл Иванович, внутренний эмигрант, не мог больше говорить, но зато невыразимо красиво звенел. Его Бабе с большой буквы так нравился этот звон, что, слушая его, она, по рассказам, забывала про все на свете.

Между тем Шаман Перестройки со всего размаху дал информацию о происходящем одному наружному органу массовой информации. Насилу оклемавшись от этого, наружный орган массовой информации распространил сведения о неблаговидном поступке Шамана Перестройки по всему миру, что и послужило началом изменения планов, касающихся построения Абсолютно Правильной Окружности из спичек.

В варианте для печати неблаговидный поступок Шамана перестройки выглядел так:

«Наружный орган. Вас называют Шаманом Перестройки. За что?

Шаман Перестройки.А Вас называют Наружным органом. За что?.. Можете не отвечать мне: это я так пошутил! Шаманом же называют меня потому, что по профессии я шаман. Я родился на Крайнем Севере в семье потомственных шаманов. В период полового созревания я неожиданно почувствовал себя очень плохо и понял, что нахожусь не только на грани полового созревания, но и на грани психического нездоровья. Не буду говорить, в чем проявлялось мое половое созревание. Психическое же нездоровье проявлялось в том, что я бежал людей. Я скрывался от них на ледяных просторах, не принимал пищи и забыл свое имя. Все это означало, что в меня вселился дух деда-шамана, который к тому времени как раз выселился из моего отца-шамана. Мне дали бубен и сказали: «Камлай!» Я не понял, что это значит, но принялся камлать и камлал несколько лет. Через несколько лет выяснилось, что «камлать» значит «посредством общения с духами лечить больных» и что я понял значение слова неправильно, из-за чего большинство из приходивших ко мне умирали. Отец попросил меня немедленно прекратить камлать так, как я камлал, и научил камлать так, как надо. После этого отец стал никому больше не нужен – в том числе и мне. Его с почестями похоронили – и вскоре он отправился в мир иной, где находится и по сей день, – я же начал камлать так, как до меня еще никто не камлал. Уже через короткое время я заметил, что способен на все. Однажды я случайно повстречал в ледяной пустыне голого человека в трусах, делом жизни которого было построение Абсолютно Правильной Окружности из спичек. Он оказался чрезвычайно симпатичным внешне, но совершенно чуждым мне внутренне. С той поры меня и захватило непреодолимое желание перестроить то, что строил голый человек в трусах. Покорно идя навстречу этому желанию, я, сам не заметив как, превратился из просто шамана в Шамана Перестройки. Потому-то меня и называют Шаманом Перестройки.

Наружный орган. Вы хотите сказать, что полностью прекратили камлать и что делом Вашей жизни стала Абсолютно Правильная Окружность из спичек?

Шаман Перестройки.С чего Вы взяли, что я это хочу сказать? Я хочу сказать как раз совсем другое! Во-первых, я камлал, камлаю и буду камлать. А во-вторых, из того, что меня захватило непреодолимое желание перестроить Абсолютно Правильную Окружность из спичек, отнюдь не следует, что результатом перестройки тоже явится окружность.

Наружный орган. То есть, Вы хотите сказать, что…

Шаман Перестройки.Или Вы немедленно прекратите объяснять мне, что я хочу сказать, – или я начну камлать и превращу Вас в полярную совку.

Наружный орган. Я лучше прекращу объяснять Вам, что Вы хотите сказать, и останусь просто наружным органом.

Шаман Перестройки.Дело Ваше. Что касается меня, то наиболее Правильная Окружность, с моей точки зрения, есть квадрат.

Наружный орган. Что Вы хотите этим сказать?

Шаман Перестройки.Вот корректная постановка вопроса! Этим я хочу сказать, что геометрическая фигура, сдерживаемая исключительно центром и лишенная упорядочивающих пространственное целое вершин, которые целокупно, но каждая в отдельности локализуют продуктивные с точки зрения структурного единства потенции, не может претендовать на конструктивное совершенство.

Наружный орган. Сложная формулировка.

Шаман Перестройки.Сами напросились! Теперь Вы видите, что лучше было воспользоваться тем моим высказыванием, которое предложено Вам вначале, не вынуждая меня приводить соображения, стоящие за ним. Тем более, что я, разговаривая с Вами, делаю скидку на ограниченные ресурсы Вашего интеллекта! Итак, вернемся к первоначальной формулировке: Правильная Окружность, с моей точки зрения, есть квадрат.

Наружный орган. Но разве квадрат не есть квадрат, а окружность – окружность?

Шаман ПерестройкиНет.

Наружный орган. Мне приходится настаивать на комментариях.

Шаман Перестройки. Настаивайте.

Наружный орган. Я настаиваю на комментариях.

Шаман Перестройки. И напрасно, Вы все равно их не получите».

Многие из историков, впоследствии занимавшихся исследованием этого знаменитого диалога, замечали, что информация, передаваемая через его посредство, производит на них впечатление либо недоданной, либо недополученной, и пытались объяснить такое свое впечатление тем, что участники диалога даже не попрощались друг с другом. Но согласиться с этой оценкой трудно – и, прежде всего, вот почему. Попробуйте вернуться глазами (но только и исключительно – глазами!) к концу интервью и представить себе, что непосредственно после фразы: «И напрасно, Вы все равно их не получите», – Наружный орган говорит: «Всего доброго, Шаман Перестройки!», а Шаман Перестройки отвечает ему: «Прощайте, Наружный орган!». Притом, что вышеприведенное интервью заканчивается, конечно, не ахти, но такой финал сделал бы его уж совсем идиотским. Тут даже практически безразлично, какую именно форму прощания предпочесть: не менее нелепым для собеседников было бы сказать друг другу: «Чао-какао!» или «Целую в уста и в другие места!», или «Бывай, братан!»

Впрочем, как бы там ни заканчивался злополучный диалог, именно он считается переломным моментом в истории сооружения Абсолютно Правильной Окружности из спичек – в этом мнения утлых членов бригады строителей полностью совпадали. У Лишнего Человека Ладогина не было оснований не согласиться с ними – собственно, поэтому он с ними и согласился и пошел на берег реки, где решил опережать свое время дальше, но увидел плывущего над рекой Редингота со херувимами. Они имели вид речного тумана.

– Как Вы могли допустить все это? – без обиняков спросил Ладогин у Редингота. Проигнорированные обиняки столпились в отдалении и враждебно смотрели на Ладогина.

– Вы о чем и кто Вы? – задал два вопроса Редингот.

– Я об Абсолютно Правильной Окружности из спичек, и я – Лишний Человек, – двумя ответами полностью удовлетворил его любопытство Ладогин.

– Лишних людей не бывает, – сказал Редингот с уверенностью бога. – Любой человек дорог Отцу Небесному.

– А вот об этом Вы лучше с автором настоящего художественного произведения поговорите, – переадресовал его Ладогин. – Или с Отцом Небесным.

Отца Небесного на месте не оказалось, автор же настоящего художественного произведения был слишком занят – так что Рединготу пришлось говорить и дальше с Ладогиным. А херувимы подлетели к обинякам и принялись утешать их как могли.

– Что касается Абсолютно Правильной Окружности из спичек, – вздохнул Редингот, – то она превратилась в квадрат.

– Вот то-то и оно! – с укоризной подхватил Ладогин. – Куда же Вы смотрели?

– Я смотрел в будущее, – ответил Редингот.

– То есть вот сюда… где мы сейчас находимся? – поразился Ладогин.

Редингот устало, как пахарь на закате, улыбнулся:

– Да какое же тут будущее? Тут унылое настоящее, дорогой мой! Унылое настоящее и квадрат. А будущее – оно далеко… далеко и округло.

– Вы это Шаману Перестройки скажите! – опять переадресовал его Ладогин.

– Шаману Перестройки это знать ни к чему, – махнул рукой Редингот, незаметно для себя сбив на землю целеустремленно пролетавшую мимо бабочку. – Он пошаманит-пошаманит да уйдет. Мы же – останемся. И будет нам честь и хвала.

– Вы тоже, что ли, время свое опережаете? – подозрительно спросил Лишний Человек Ладогин, подбегая к потерпевшей бабочке, расправляя ей крылья и делая искусственное дыхание, а потом и массаж сердца. Оклемавшись, бабочка шумно задышала, вскочила на крепкие ноги, поблагодарила Ладогина за оказание первой медицинской помощи и продолжила свой целенаправленный полет.

– Чтобы я свое время опережал? – продолжал между тем Редингот. – Да никогда в жизни! Я-то как раз иду в ногу со временем. Его нельзя оставлять без присмотра. Не то опередишь его, оглянешься, а они тут такого натворили…

– Они – это кто?

– Герои настоящего художественного произведения – вот кто!

– За этим не Вам следить полагается, за этим автору следить полагается! – упорядочил полномочия Лишний Человек Ладогин.

– На автора надейся, а сам не плошай, – сказал бог по имени Редингот.

Кстати, он был совершенно прав.

И, будучи правым, собрал херувимов, чтобы вместе с ними отправиться дальше. Загрустившие без херувимов обиняки тоже бросились вслед и слились со свитой Редингота. Скоро уже было совсем трудно сказать, кто там вдали – херувим или обиняк…

В этом месте настоящего художественного произведения автор вздохнул и подумал, что пора бы здесь вывести Лишнего Человека за рамки художественного целого, ибо поставленную перед ним задачу – опередить свое время – Ладогин давно выполнил и больше никому не нужен.

– А зачем я опережал свое время? – так ничего и не поняв, интересуется тот, стоя непосредственно у выхода из поля зрения автора.

– Чтобы другим неповадно было, – отвечает автор с хитрецой и, закрывая дверь за Лишним Человеком Ладогиным, говорит, обращаясь теперь уже к истории человечества: – Ну что, история человечества, наделала в штаны?

ГЛАВА 34

Еще одно беспардонное нарушение принципа линейности повествования, уже сто раз нарушенного

Только очень немногие из вас – практически единицы, – разлюбезные мои читатели, догадываются, да и то смутно, что автор – тоже человек. А между тем именно потому автору и не чуждо ничто человеческое – взять вот, например, человеческие слабости, которых у него хоть отбавляй… и отбавляй, и отбавляй. Автор – как, в общем-то, и любой из нас! – груб и невоспитан, глуп и необразован, труслив и малодушен, подл и коварен, лжив и бесстыден, нагл и распущен, зол и несправедлив, жаден и завистлив, себялюбив и корыстен, расчетлив и низок, гадок и омерзителен, хищен и бессердечен, дряхл и уродлив, молод и наивен, сер и невыразителен, аляповат и безвкусен, худ и изможден, толст и неповоротлив, вял и безынициативен, нервен и раздражен, наг и сир, надменен и заносчив, жалок и одинок, мелочен и отвратителен, нищ и обездолен, страшен и чудовищен, болен и немощен… Но главное – совершенно беспринципен. Иной раз подойдет к нему какой-нибудь дотошный гражданин вселенной и скажет с укором:

– Что у Вас человеческих слабостей хоть отбавляй – это я вижу. Но меня интересуют Ваши сильные стороны – в частности, Ваши принципы: принципы хоть какие-нибудь есть у Вас?

А беспринципный автор в ответ:

– Да что Вы такое говорите-то, дорогой дотошный гражданин вселенной… конечно, у меня есть принципы, у меня ужасно много принципов!

– И что же Вы с ними делаете? – саркастически интересуется дотошный гражданин вселенной.

Тут припертый к стенке беспринципный автор начинает юлить: дескать, ничего особенно я с ними не делаю, просто имею – и все, но тогда дотошный гражданин вселенной садится в позу лотоса и, излучая неземной свет, бесполым голосом Абсолюта произносит:

– Мало иметь принципы – им надо еще и следовать.

После этого чашечка лотоса захлопывается и уплывает по большой воде, а автор остается один на один со своею совестью.

Ничего хуже этого представить себе нельзя, ибо совесть автора имеет садистские наклонности. Причем ей совершенно наплевать, имеет ли автор мазохистские наклонности, – ей даже наоборот приятнее мучить того, кто удовольствия от этого не получает.

– Ну-с, – говорит совесть, поигрывая хлыстом, – докладывай.

А что тут доложишь, разлюбезные мои… что принцип жизнеподобия мхом порос? Что принцип историзма приказал долго жить? Или что принцип линейности повествования – причем уже который раз – коту под хвост… бедное, между прочим, животное!

Короче, доложить, значит, нечего – в чем подлая совесть, кстати, ни на минуту и не сомневается, ибо сама была свидетельницей всему происходившему в настоящем художественном произведении: не без совести же авторы творят и созидают!

– Та-а-ак, – резюмирует совесть, не дождавшись ответа и совершенно хулиганским образом свистит в два пальца. На свист этот со всех сторон начинают сбегаться ее сестры: сначала, конечно же, честь, потом – справедливость, искренность, гуманность, достоверность, правдивость, решительность, бескомпромиссность, терпеливость, стойкость, непоколебимость, бесстрашность… Все они имеют вид кровожадных девиц – и каждая кто с чем: одна с ремнем, другая с плеткой, третья с дубиной. Последней на свист прибегает запыхавшаяся младшенькая – краткость, таща за собой упирающегося братца, который орет благим матом.

Собравшись все вместе, сестры подозрительно долго шушукаются между собой, после чего плотным кольцом окружают автора и начинают поочередно наносить ему удары: хлыстом, ремнем, плеткой, дубиной… но наиболее тяжело переносить побои краткости, орудующей как битой совершенно уже обмякшим и давно безучастным ко всему, но весьма и весьма плотным братцем. Получить таким братцем пару раз по спине – дело далеко не шуточное… Притом, что братец, хоть и обмякший и безучастный, нарочно продолжает орать благим матом…

Предполагается, что после такого урока беспринципный автор и думать забудет о том, чтобы плевать на принципы… ан – горбатого могила исправит. Весь в синяках и ссадинах, горбатый (он же – автор) вынужден вздохнуть и опять нарушить принцип… принцип линейности повествования – и это в который раз!

То есть, нам придется вернуться туда, где мы уже были… как бы кому из нас ни казалось, что делать там больше нечего!

Покинув явочную квартиру, на которую никто не явился, Кунигундэ лишила решить… то есть, решила лишить Карла Ивановича правой руки. Не в прямом, конечно, смысле, ибо зверем она отнюдь не была – чтобы так вот взять и оторвать кому-нибудь руку. Кунигундэ просто собралась найти Эдуарда, который волею исторических судеб оказался правой рукой Карла Ивановича, внутреннего эмигранта. Найти и убить его. Правда, она совсем плохо представляла себе, как это у нее получится, зато хорошо представляла себе распластанного на сырой – и только на сырой! – земле мертвого Эдуарда, раскаивающегося в своем предательстве.

– Поздно раскаиваться, милый, – скажет ему тогда Кунигундэ. – Поздно, потому что ты давно мертв.

А Эдуард зарыдает в когда-то красивый голос, и его когда-то благородное лицо исказит гримаса отчаяния.

В воображении Кунигундэ картина получалась величественная. Величественная, однако недостаточно кровавая. Размышляя о том, как исправить этот недостаток, Кунигундэ вспомнила о Сын Бернаре и решила, что будет неплохо, если Сын Бернар загрызет Эдуарда и разорвет его тело на мелкие кусочки. Сложив эти кусочки в подобие целого, Кунигундэ обратится к Эдуарду со следующими справедливыми словами:

– Посмотри, что с тобой стало! И так будет с каждым предателем.

Кунигундэ купила вареной колбасы, чтобы приманить Сын Бернара, и пошла по Змбрафлю, громко выкрикивая:

– Сын Бернар! Сын Бернар! К ноге!

Других команд собакам она не знала.

Мертвецы поглядывали на нее как на полоумную, а один сказал:

– Зачем же Вы так публично зовете Сын Бернара, когда всем известно, что он подпольщик? А в настоящее время он и вообще партизанит!

– Если всем известно, что он в настоящее время партизанит, то, может быть, известно и где он партизанит?

– Еще бы неизвестно! – ответили мертвецы. – Он партизанит в лесах.

Кунигундэ окрылило это сведение – и она полетела в леса. Летая над лесами и держа вареную колбасу поближе к земле, Кунигундэ неустанно выкрикивала:

– Сын Бернар! Сын Бернар! К ноге!

– Это как – «к ноге»? – вдруг услышала она из зарослей тута, откуда через некоторое время показалась лохматая голова Сын Бернара.

– О, Сын Бернар! – радостно воскликнула Кунигундэ, спустилась на землю и, отдав ему вареную колбасу, объяснила, что «к ноге» – это когда собака послушно идет рядом с хозяином, возле его правой ноги.

– Вас не дрессировали никогда, что ли? – удивленно спросила Кунигундэ.

Сын Бернар, доедая вареную колбасу, отрицательно помотал головой.

– Надо же! – еще больше удивилась Кунигундэ. – Вы производите полное впечатление дрессированного.

– И Вы такое же впечатление производите, – комплиментом на комплимент ответил Сын Бернар и спросил: – А Вы вообще-то кто?

Тут Кунигундэ во всех подробностях рассказала ему историю своей жизни – до того момента, когда она, проснувшись, поняла, что в структуре художественного целого все изменилось, и решила действовать.

– Давайте тогда действовать вместе, – предложил Сын Бернар, вытирая пасть всегда имевшейся у него белоснежной салфеткой. – Потому что мне одному трудно пускать поезда неприятеля под откос и взрывать мосты.

– Зачем Вы пускаете под откос поезда и взрываете мосты? – поинтересовалась Кунигундэ.

– Это все партизаны делают, – объяснил ей Сын Бернар.

– А если завтра все партизаны топиться пойдут, Вы тоже пойдете? – задала риторический вопрос Кунигундэ. – Поезда и мосты тут вообще ни при чем. Мне кажется, надо сделать государственный переворот, лишив Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, правой руки, то есть Эдуарда. Вы загрызете Эдуарда и разорвете его на мелкие кусочки. И потом мы похороним его как собаку… извините! – обезвредим Карла Ивановича и передадим власть в руки Редингота. Тогда все опять будет как было.

– Как было уже не будет, – вздохнул Сын Бернар, не обратив внимания на дискриминирующую его подробность. – Редингот уже больше не возьмет власть в свои руки. Он очень изменился. Мы все изменились…

– Почему? – с болью спросила Кунигундэ.

– Потому! – тоже с болью ответил Сын Бернар. – Репрессии повсюду…

– Я не боюсь репрессий! – просто сказала Кунигундэ.

– Вы просто никогда не были репрессированы, – напомнил ей Сын Бернар. – Пройдите через это – потом говорите.

– А Вы, что – прошли?

– Лично я – пока нет, – стушевался Сын Бернар. – Но многие прошли, и многие из репрессированных уже сломлены.

– Мне кажется, что вы уже все сломлены, хоть пока и не все репрессированы, – мрачно заключила Кунигундэ. – Сломлены репрессиями, которым были подвергнуты другие. Эффективные такие репрессии… – ломают тех, против кого они направлены, а заодно и всех остальных. То-то, наверное, Карл Иванович, внутренний эмигрант, доволен… он на подобный эффект, небось, и не рассчитывал!

– Кто Вы, вообще-то, есть, чтобы нас судить? – Сын Бернар явно почувствовал себя задетым за живое и здоровое.

– Я Кунигундэ, – спокойно ответила Кунигундэ. – Падшая женщина, которая не то что репрессии прошла – которая огонь, воду и медные трубы прошла. – И, не заметив уважения в лице Сын Бернара, добавила: – На нас, падших женщинах, между прочим, вся мировая литература держится. Обычно это мы выводим человечество из интеллектуальных тупиков. Мы направляем и на путь истинный.

– Хотите сказать, человечество вам подчиняется? – недоверчиво, но почти с уважением спросил Сын Бернар, который время от времени ловил себя на том, что не понимает человечества.