Замыслы (сборник)

Первые часы дороги кажутся мне довольно легкими. Голова почти не кружится, я чувствую себя хорошо. Мне нравится смотреть на асфальт и слушать радио. Некоторым песням я даже подпеваю. Я курю и переключаю радиостанции. Иногда треп ведущих кажется мне интересным. Кое-кто пытается шутить. Порой мне даже смешно. Я улыбаюсь.

Усталость проявляется ночью, уже после границы. Дорога становится лучше, и это, вероятно, убаюкивает меня. В России машину постоянно потряхивало, било, вырывало из рук. Это помогало сконцентрироваться. В Латвии, когда асфальт становится подобен ковру – теплота и слабость обнимают меня. Время от времени я закрываю глаза. Зеваю. Я знаю, что со сном в дороге бороться нельзя. Человек не замечает момента засыпания. Сон подобен смерти. Многие так и погибают. Именно так погиб мой дядя. Мне ни в коем случае не хочется повторять судьбу этого ублюдка. Я делаю остановку. Разминаюсь, пью кофе. Парень на заправочной станции говорит, что мне бы лучше не садиться за руль. Мне нравится, что он говорит на языке моего детства. Я благодарю его за заботу и объясняю, что не пьян, что просто устал после операции. «Дело ваше, – отвечает он, – не забывайте, что вы не один на дороге».

Когда я вновь сажусь в машину, мне хочется рвануть с места, рвануть так, чтобы из-под колес пошел дым. Кажется, получается. Жаль только, что я не рассчитываю с мощностью автомобиля и тотчас выскакиваю на трассу. Машине, которая в это время двигалась в попутном направлении, чтобы избежать столкновения, приходится выехать на встречную полосу. Я слышу длинный протяжный сигнал. Благо, никто не пострадал. Я вновь улыбаюсь. Микроавтобус немного виляет и скрывается из виду. Я начинаю медленно набирать скорость.

Кажется, я не в самой лучшей форме. Дорога не заканчивается. Рига не приближается. Я чувствую усталость. Остановка не помогла. Вторая тоже. В какой-то момент я все же признаюсь себе, что идея проделать путь на автомобиле оказалась не лучшей. Хочется спать. Меня раздражают огни встречных автомобилей, болит голова. То и дело я нарочно включаю дальний свет, чтобы слепить водителей в ответ. Кажется, несколько раз я оказываюсь на встречной полосе. Машина съезжает. Я о чем-то думаю, часто зеваю. Я ищу бодрую музыку, но на всех волнах ставят что-то спокойное, будто и водители ночью должны спать. «У тебя такие глаза – будто в каждом по два зрачка, как у самых новых машин… По ночам из шоссе в шоссе пролетают машины, шумя двумя парами фар… У тебя двойные глаза. Их хватило б на два лица. И сияет весь океан – от помноженных на два глаз… Понимаешь, твои глаза – двух земных полушарий карта, ты когда закрываешь их, погружается на ночь экватор. А когда их прошу открыть я – в них два полюса голубых. В миг открытья…». Я чувствую тяжесть в локтях. Телефон сообщает, что в блоге появилась новая запись, но у меня уже нет сил ее прочесть – я засыпаю.

Замысел двадцать шестой. Он

Мои школьные друзья всегда завидовали мне: какой у тебя крутой отец. Сколько раз, восхищались они, он разрешал нам пить пиво, материться, смотреть порнушку! Его никогда не интересовали твои оценки, твоя дисциплина, то, как ты одет. У тебя, Саня, очень, очень крутой отец!

Кажется, папа так до конца и не понял, что с ним произошло. Такое бывает. Потерпев несколько серьезных поражений, он принялся упрекать во всем свое окружение, но никогда – себя. В потере работы было виновно государство, в несчастной судьбе – история, в фактической утрате жены – брат. С годами отец стал искренне полагать, что пьет только потому, что его сын предатель. Впрочем, алкоголизм никогда не был его единственной проблемой. Папа любил ходить налево, проигрывать деньги в карты. Отец обожал спорить на деньги, на деньги же играть на бильярде. Алкоголизм просто вырвался вперед. Алкоголизм стал проблемой номер один – алкоголизм стал решением всех проблем. Все смешалось в его голове. Все стало на свои места.

Сын, сетовал отец, уехав в Москву, брал деньги у дяди. Дядя, возмущался отец, спал с мамой. Или не спал. Сын мог только догадываться об этом, думал отец. Так или иначе, долгие годы сын брал деньги, а теперь, когда, как ему казалось, наступало время отдавать – отдавать отказывался. Не дяде, но ему, отцу.

Отец считал, что мой дядя что-то значит для меня. Папа не мог поверить, не мог или не хотел принять, что мне было совершенно наплевать на его братца. Отец не мог уяснить одной элементарной вещи: все, о чем я мечтал, – чтобы отец мой был человеком спокойным, трудолюбивым и, по возможности, малопьющим. Я хотел, чтобы отец был человеком простым и заурядным. Я мечтал разговаривать с ним о бесполезных вещах, я хотел обсуждать с ним футбол и играть в шахматы, но он не понимал. Он думал, что я жду от него кресла министра энергетики. И круг замыкался. Я хотел, чтобы он стал человеком, и он – чтобы человеком стал я. Я ненавидел и любил его, он ненавидел и любил меня. Мы забирались в тупик. Я считал его ничтожеством, и он не делал ничего, чтобы изменить мое мнение. Вместо этого он присылал сообщение: «Треть дома принадлежит тебе – оплати хотя бы треть квартплаты в этом месяце».

Господи, думал я, господи, что же с ним произошло? Что должно произойти с человеком, чтобы он стал подобен ничтожеству? Как мужчина в шестьдесят с лишним лет может позволить себе писать такие сообщения сыну? Как он, отец мой, человек, который должен был быть для меня примером, может позволить себе писать нечто подобное? Как может он, мужчина, в шестьдесят лет выпрашивать деньги на треть квартплаты? Как может родиться замысел такого письма? Как может он, думал я, здоровый мужик смириться с тем, что его друзья звонят мне и просят о помощи для него? «Саша, ты бы не забывал отца – он все-таки вырастил тебя». Как?!

Отец ждал, что каждый месяц, исправно, я буду передавать ему деньги, которые позволят беззаботно смотреть программы, что я пишу. Мой отец не хотел работать. Ни в коем случае. Совсем. Он умел только строить из себя крутого парня, рассказывать, что когда-то у него было много денег, и обвинять меня во всех своих несчастьях.

Время от времени он продавал какие-то вещи, но в конце концов вещей почти не осталось. Кажется, в этот момент он окончательно сошел с ума. Неделя за неделей он занимался только тем, что вспоминал о предметах, которые, как ему казалось, я утаил от него и продал. Отец вспоминал, что в четырнадцать лет у меня был велосипед, но потом он куда-то пропал. О том, что велосипед этот был давно украден, мой отец забывал, он не хотел в это верить, он хотел верить только в то, что его сын приехал из Москвы, тайком продал двадцатилетний велосипед за десять лат и утаил от него эти деньги. Он верил в это. Он искренне полагал, что я мог так поступить.

«Что ты сделал с велосипедом?»

Отец страдал. Он не понимал, почему сын, почему его родной сын отказывается каждый месяц передавать деньги. Его не интересовало, что у меня есть жена и дочь, не интересовало, что каждый месяц я сажусь с выручкой и начинаю делить ее между дочерью и родителями, всякий раз решая, как сделать так, чтобы никого не обделить. Папу волновало только то, что деньги эти у меня были. Словно акула кровь, он чувствовал их запах. Он их желал. Он хотел, чтобы я их отдал. Он нуждался в них. Он уставал жить без денег. Он привыкал, но уставал. Ему хотелось пойти в магазин и купить все, что он захочет. Он многого хотел – мой отец не хотел лишь работать. Он утверждал, что работы нет. Что работу не найти. Он не выходил из дома, не звонил по объявлениям, но всякий раз доказывал, что вакансий нет. Если раз в год ему удавалось устроиться на работу, то уже через месяц его увольняли. Отец искренне винил работу в том, что после первой получки бывает запой. В связи с этим он не понимал, почему мне так сложно давать ему хотя бы триста лат в месяц. Этого бы ему вполне хватило на то, чтобы жить. «Неужели так сложно?!» – думал он. «Неужели так сложно?!» – думала она.

Замысел двадцать седьмой. Она

Мама. Моя мама. Избалованная девочка. Однажды, я был, наверное, классе в четвертом, мама приехала за мной в школу. Родители отдавали меня на весь день и забирали лишь в восемь вечера, после ужина. Я сидел на деревянной скамье, ждал одного из них, и вдруг вошла она. На ней была дорогая шуба, на ее руках позвякивали украшения. Мама была слишком хороша для нашей вахты, для нашего вестибюля. В те времена мало кто мог позволить себе так выглядеть. Я помню, как дети и учителя смотрели на нее. Кажется, в тот далекий вечер я впервые понял, что моя мама ставит себя выше других.

Мы никогда не были по-настоящему близки. Мама всегда занималась только собой. Я хорошо запомнил один случай: мне было года четыре, я играл на пляже, мама болтала с подругами. Я сказал ей, что хочу в туалет. Мама не обратила внимания. Ей было весело. Мама была хохотушкой. Я повторил, что хочу писать, но она вновь не отреагировала.

– Мама, мама, я хочу писать!

– Сейчас, дай договорю!

– Ах так?! – разозлился я. – Тогда вот! – и я написал прямо в штаны. – Ну что? – засунув руки в карманы, спросил я. – Теперь идем?

– А теперь-то зачем? – смеясь надо мной, ответила мама. – Теперь иди гулять.

Моя мама никогда не была человеком чутким. Думаю, все дело в том, что материнство свалилось на нее слишком рано, застигло врасплох. Мама любила выпивать и веселиться. Мама хотела жить. Она часто брала меня на дискотеки и заставляла танцевать, не понимая, что это не доставляет мне никакого удовольствия, но, напротив, мучает. У мамы было много интрижек, и история с дядей была лишь одной из них. В течение нескольких лет он появлялся у нас каждый день. Кажется, мама даже не понимала, что я все вижу. Взрослые полагают, что дети глупы, но все ровным счетом наоборот.

Однажды я оговорился и назвал своего дядю папой. Я очень долго переживал, мне было стыдно перед отцом, который не слышал этого и, думаю, так никогда об этом и не узнал. Мне было больно, мне было тяжело, и боль моя, несомненно, должна была найти выход. И я возненавидел мать. Я не мог простить ей этой оговорки. Ненависть моя была настольно сильна, что я перестал замечать ее. Все мои конфликты с отцом были связаны с тем, что я очень любил его и, насколько это было возможно, старался разрешить наши противоречия. С мамой никаких конфликтов не было. Мамы не существовало.

Переехав в Москву, я перестал писать ей. Если я отправлял сообщения домой, то только отцу. Если мы разговаривали по телефону, то в конце разговора папа говорил: «Погоди, сейчас дам маму». Мама всегда оставалась для меня родителем второго плана, человеком без лица.

Со временем мать стала выглядеть комично. Денег в семье не осталось, но она продолжала выдавать себя за знатную даму. Отправляясь в магазин, мама надевала на себя все украшения, но просила у продавщицы в долг. Всякий раз, когда я передавал родителям деньги, мама тратила их на выпивку и одежду. Она не раздавала долги, не покупала еду и косметику. Ей казалось, что она по-прежнему молода и прекрасна. Все, что ей требовалось, – бокал шампанского и новое платье.

Мама врала. Когда я спрашивал, ищет ли она работу, мама отвечала, что да, но на самом деле ничего не искала. Мама, как, впрочем, и отец, ждала. «Однажды работа придет сама». Мама дожидалась звонка с приглашением возглавить салон красоты или магазин модной одежды, но звонков не было. Телефон молчал. Год. Молчал два. И, едва ли не каждый день напиваясь перед экраном телевизора, мама полагала, что жива.

Не думаю, что, прочитай я эти замыслы сейчас, в дороге, я бы развернулся и вернулся в Москву. Нет, я бы все равно доехал до Юрмалы и разрешил бы все дела, но, во всяком случае, я бы гораздо раньше понял, кто ведет блог. Истории про маму и отца, точь-в-точь мои, теперь даже не интерпретированные слова – док выдал себя. Судя по всему, он сам решил изобличить себя. Он сделал все, что хотел. Я рассказал, он записал, он написал – и я услышал себя. Точка. Конец истории.

Вероятно, если бы я прочел эти две главы сейчас, в машине, то припарковался бы на обочине и позвонил бы ему. И мы бы договорились о встрече. И через несколько дней я бы действительно вернулся в Москву и зашел бы в его кабинет. И он бы собирал свои вещи в картонную коробку. И это было бы верно, потому что то, что он совершил, – неэтично, потому что психоанализ есть этика, и после всего содеянного док просто не имел права практиковать. И я бы, вероятно, спросил: зачем он все это сделал? И он бы ответил, что отчаялся, что не мог подобрать ко мне ключа, что бился о стену и решил рискнуть, и что сделал это, конечно, не для себя, но только для того, чтобы я наконец услышал собственный голос. И на это я бы возразил, что не собирался слышать собственный голос, но просто хотел вновь научиться радоваться жизни и шутить. И док бы уверил меня, что совсем скоро это произойдет. И я бы спросил его: будет ли он в таком случае дописывать свой роман? И док бы ответил, что роман этот не его, но мой. И что, конечно, нет, не будет, что замысел, кажется, сработал, а закончить (или начать), как мне будет угодно, должен я. И мы бы, вероятно, разошлись даже друзьями, потому что у меня есть одно хорошее качество – я никогда не держу на людей зла.

В общем, действительно было бы славно, если бы сейчас я остановился и прочел эти главы, но я не успел. Я заснул. Самое время вспомнить последнюю главу «Замыслов». Док все верно предсказал. Машина сваливается в кювет. Удар, еще удар. Я бьюсь о рулевую колонку. Летят стекло, ветки, грязь, кружится земля…

Часть пятая

Меня вытаскивают из машины. Без гидравлики. Спасатели. Очень приятные. Доброе утро, Латвия! Красивые, высокие, крепкие. Они кладут меня на носилки и укрывают пледом. «Парни, а вертолет будет?»

Я говорю им, чтобы они особенно не волновались, что синяки у меня не от удара, но от драки в Москве. И кто-то из них отвечает, что я счастливчик, что мне повезло, потому что машина восстановлению не подлежит. «Вот и славно, – думаю я, – я давно хотел ее поменять».

После осмотра я отказываюсь от госпитализации и отправляюсь домой. Кружится голова. От волнения и счастья. Дверь открывает мама. Постаревшая, с грязной головой. Пьяная, как всегда. Кажется, она даже не понимает, кто к ней приехал. Судя по всему, она пьет третий или четвертый день. Все как всегда. Мама прижимается к стене. «Иди спать», – говорю я. Мама фыркает и плетется за мной. Я прохожу в родительскую комнату. Отец лежит на кровати закрыв глаза. Я приподнимаю плед – ноги действительно сломаны. Два гипса. «Ну вот я и дома», – думаю я.

Я осматриваю комнату. Работает телевизор. Пепельницы полны, бутылки пусты. Мама что-то мычит. Кажется, она пытается продемонстрировать мне, что научилась говорить на латвийском. Я не понимаю. Пахнет мочой. Я толкаю ее на кровать и накрываю одеялом. Ухожу к себе.

В моей комнате ничего не изменилось. Плакаты, видеокассеты, домашние номера друзей, записанные на обоях. На столе, нетронутые, лежат автомобильные каталоги, из которых я когда-то вырезал машины. Я смотрю на потолок. В потолке дырка. От пули.

У нас в доме всегда был пистолет. Не помню, когда он появился. Наверное, остался еще от прадеда. Не важно. Это совсем не важно. Важно только то, что пистолет был. Всегда. Боевой. Папа говорил – на всякий случай. Для меня он всегда оставался гарантией того, что родители не разведутся. Даже когда папа бил мать, даже когда бил ее в коридоре, возле шкафчика, в котором лежал пистолет, она не тянулась к нему. Мама могла застрелить отца сотни раз, но так и не сделала этого. Однажды этот пистолет попал в руки к Лидии. Я позвал ее в гости, когда родители уехали на несколько дней в Вильнюс. Шкафчик оказался открытым, и, увидев пистолет, Лидия взяла и направила его на меня. Я твердил, твердил ей, что это не игрушка, что пистолет заряжен и он настоящий, но Лидия не верила. Она смеялась и обещала меня убить.

– Если не веришь, – нашелся я, – выстрели в потолок!

– Хорошо, – сказала Лидия и действительно выстрелила.

В тот день она очень испугалась. Теперь, разглядывая дырку, я думаю, что пистолет не помешал бы мне на встрече с человеком, который вымогает деньги. Только пистолета я не нахожу. Отец, вероятнее всего, заложил его в один из своих походов в ломбард.

В доме прохладно. В лучах солнца кружится пыль. На столе вибрирует телефон. Пришло сообщение. Гёба пишет, что блог ведется где-то в Москве, указывает адрес. Я улыбаюсь. Мне нравится здесь.

Я звоню незнакомцу, и мы договариваемся о встрече в Риге, в ресторане, о котором я ничего не знаю. Через час я приезжаю туда.

Человек сидит спиной ко входу. Один. Больше в кафе никого нет. Впрочем, не думаю, что сюда часто захаживают. Дешевое, пошлое и тусклое, как в плохом многосерийном детективе, что транслируют с ночи до утра.

Я подхожу к столу. Сажусь.

– Ну, здорово!

– Привет…

Не так я представлял нашу встречу. Я всегда думал, что если еще когда-нибудь повстречаю милиционера, то жутко перепугаюсь. Я думал, что ко мне вернется страх, что заболит в груди, что под кожей скользнет кадык. Всякий раз, возвращаясь в Ригу, я опасался, что наткнусь на него, что струшу, что он почувствует это и просто так, смеха ради, вновь ударит меня. Уже много лет я ничего не знал об этом человеке, но страх, страх, который я испытал много лет назад, казалось, никогда не отпустит меня. Я ошибся.

Бывший милиционер сидит передо мной. Я покручиваю шило в кармане и понимаю, что больше ничего не боюсь. Совсем. Саша Филипенко больше ничего не боится.

Милиционер смотрит на меня, скалится и, вероятно, пытается напугать. Только ничего не выходит. Зря он это делает, зря. Он даже не понимает, что стал смешон и стар. Он, судя по всему, тоже очень много пьет. Кажется, мне даже жаль его, но…

– Давай сюда свою руку, отдам деньги – говорю я.

Он кладет руку на стол, ладонью вверх. Я вытаскиваю из кармана шило и что есть силы бью. Мужчина кричит, пытается убрать руку, но поздно – я прибиваю его кисть к деревянному столу. Он орет, пытается вытащить шило из руки, но тем самым делает еще больнее себе. Он продолжает орать, но это никого не смущает. Бармен спокойно протирает стакан и смотрит на нас так, будто подобные истории случаются здесь каждый день.

– Сука! Тварь поганая! А-а-а!

– Не ори, дай сюда! – говорю я и вырываю шило из его руки. – Сядь! Сядь, я тебе говорю, мразь!

Будто сам себе пожимая руку, мужчина из моего детства пытается остановить кровь. Испуганный, он смотрит то на окровавленную ладонь, то на меня.

– Ты сломал ноги отцу?

– Нет!

– Кто?

– Да сам он!

– Как это сам?

– Да поскользнулся просто и все! Не ломал я ему ничего! Это он все это придумал!

– Что значит придумал?

– Ему как всегда нужны были деньги. Он поскользнулся, пьяный, у вас дома, а потом уже решил придумать эту историю.

– Откуда ты его знаешь?

– Да мы уже пару лет выпиваем вместе. Приятельствуем.

– Ясно. Вызови себе врача.

Все это похоже на моего отца. Очередной прекрасный замысел. Я возвращаюсь домой. Папа сидит на веранде. Сложно понять, как он вообще добрался сюда. Рядом с отцом сидит кот. Мой кот. Тот самый, что сбежал из московской квартиры. К моему удивлению, – папа трезв. Я люблю, когда папа трезвый. Папа уже все знает. Ему, наверное, позвонил друг. Папе стыдно – он не смотрит на меня.

Я смотрю на отца. Он смотрит в окно. Кот смотрит на меня. Я смотрю на отца и слушаю, как ветер раскачивает сосны. Где-то вдали шумит электричка. Падают шишки. Папа все смотрит куда-то вдаль, и кот все смотрит на меня.

На следующее утро нам доставляют кресло-коляску. Я заталкиваю мать в душ, заставляю умыться и приготовить нам завтрак. После завтрака мы идем к морю. Мама молчит, молчит отец, молчу я. Кот, которого отец держит на руках, с интересом рассматривает пляж. Я смотрю на пену. В небе кричат чайки, у берега плещутся волны. Мы не разговариваем. Когда появляется Лидия, я говорю родителям, что им пора домой.

Лидия приходит вместе с мальчиком. Он держит ее за руку и все время порывается замочить кроссовки в воде. Лидия улыбается.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – отвечает Лидия, – очень приятно, что ты позвонил.

– Я рад, что ты согласилась приехать. Дойдем до скамейки?

– Да, давай, конечно.

Папа и мама машут нам. Мальчишка, словно медвежонок, неуклюже бежит к воде. Лидия кричит, чтобы он не подходил слишком близко. Парнишка, кажется, послушный. Мы садимся на скамейку.

– Как твои дела, Саш?

– Кажется, хорошо.

– Все шутишь?

– Больше нет. Сколько твоему малышу?

– Два.

– Кто отец?

– Если бы я знала… Кажется, больше похож на тебя.

– А Гёба знает?

– Нет.

– Как ты его назвала?

– Роман.

– Ладно, смешно…

– Зачем ты здесь, Саш?

– Приехал по одному делу.

– Надолго?

– Кажется, теперь навсегда. Ты бы хотела два миллиарда евро, но при этом быть морем?

Лидия улыбается. Улыбаюсь я. Роман встает на ноги. Лидия теребит мои волосы. Я думаю о том, что в этот момент, в этот самый прекрасный в моей жизни момент, добравшись домой, родители спорят, как лучше спрятать бутылку. Флюгер соглашается продать молодым юмористам шутку про грузина, который кормит с руки ежа. Медбрат делает глоток бутирата. Гёба целует мою дочь. Я смотрю на море, сценаристы садятся играть в покер. Док выключает компьютер. Нино смотрит в окно. Устроившись перед телевизором, моя теща наблюдает за битвой экстрасенсов. В тридцати четырех километрах от Москвы, в позолоченной клетке, от остановки сердца умирает львица. Батюшка набивает себе новую татуировку с изображением Иисуса Христа, и младший сержант решает никогда никого никуда не пускать. Ведущие читают газеты, и где-то там, далеко-далеко, мой лучший друг ковыряется в дерьме.

Возвратившись домой, я достаю из стола чистый лист бумаги, беру карандаш и записываю первое предложение романа, который, однажды, обязательно напишу:

Утром сбежал кот. Второй за год. Пока я искал его, Москва встала в пробку, длинную, как кишка.

Замыслы Саши Филипенко

Петю укусила собака

Моей бабушке

Папу забирают 7 ноября 1937 года. Я лежу на спине – мне ровно год. Стучит дядя Петя, сосед по коммуналке. Он претендует на нашу комнату и, как позже выясняется, на маму. Сосед улыбается. Мама отказывается от врага народа, и первые четыре года жизни я полагаю, что дядя Петя – мой отец. Когда мне исполнится восемнадцать, я узнаю, что папа жив. Неделю он просидит в камере для смертников, месяц на Соловках, после чего выйдет на свободу. За него вступится какая-то актриса. Знаменитая. Лично. В кабинете Сталина. Узнав о предательстве, папа никогда не вернется домой.

В октябре 41-го мы покидаем Москву. Без дяди Пети. Мне четыре, у меня красивые косы и врожденный дефект – косоглазие. Пока мы живем в Москве, меня никто не трогает; на новом месте начинается ад: дети – народ непростой.

Мы живем у маминого брата. Бийск – маленький алтайский городок недалеко от Барнаула, куда меня часто возят из-за болезни ушей и косоглазия. Транспорта нет, поэтому возят на лошадях, в тулупе.