Союз 17 октября. Политический класс России. Взлет и падение

Журналист подчеркивал, что городская избирательная кампания 1909 года прошла под лозунгом «партии Челышева»: «Долой воров!»

Случай Челышева весьма показателен. В каждой губернии был свой расклад, в который трудно вмешаться со стороны. Он определялся не партийными симпатиями, а наличием центров силы, которые отнюдь не обязательно должны были быть связаны с политическими объединениями. Такая ситуация была и в Самарской губернии, от которой баллотировался Челышев. Он пользовался большим влиянием среди местных октябристов. Они даже говорили о существовании особой партии «челышевцев». Те боролись со всеми конкурентами, в том числе и с теми октябристами, которые не входили в их круг. В итоге полотно политических симпатий самарского избирателя становилось еще более пестрым. В губернии появилась еще одна партия «реальной законодательной работы», целью которой была совместная работа «рука об руку» с правительством. В сущности, это были те же националисты, однако даже более правые, чем в Думе. Конечно, свою игру вели кадеты и прогрессисты. Положение осложнялось еще и тем, что выборы в Четвертую Думу проходили при полном равнодушии избирателей. Их надо было упрашивать участвовать в голосовании.

Первый акт драмы прошел с явным преимуществом Челышева. На октябристском собрании ему никто не смог организовать сопротивления. Согласно корреспонденту газеты «Волжское слово» (это был кадетский орган), «характерные все здесь лица. Сияют лысины потомственных почетных жрецов Меркурия… Подрядчики, их десятники и подручные, сравнительно крупные самарские бакалейщики и мануфактурщики со своими мелкими и крупными приказчиками. Два-три учителя, до выборов считавшихся прогрессистами… Какие-то отставные чиновники-старички… Два редактора обещавших свою поддержку октябристам, гг. Постников и Богушевский…» Эти двое были подвергнуты обструкции. Им не давали говорить. Присутствующая чинная публика начинала буквально реветь, когда господа издатели пытались хоть что-то сказать. Действие с неизбежностью рождает противодействие. Челышев был беспощаден к конкурентам, а те отвечали ему взаимностью. Октябристы, не пользовавшиеся его доверием, объединились. Это были всего 18 человек, но довольно влиятельных в губернии: в том числе уже упомянутые издатели популярных в Самаре газет («Голос Самары», «Наблюдатель»).

Челышев за это поплатился. В ходе первого тура выборов в первом городском избирательном съезде5 прошел И. С. Клюжев, которому «челышевцы» отнюдь не симпатизировали. В дальнейшем их ждали только сюрпризы и разочарования. В избирательном собрании резко усилились позиции кадетов. Вопреки ожиданиям, их поддерживали и некоторые октябристы. Большая группа в 50 делегатов во главе с купцом А. Ф. Вакано, основателем Жигулевского пивоваренного завода, также солидаризировалась с противниками Челышева.

Вроде бы тот одержал промежуточную победу. Он стал избирателем, но еще не депутатом. Основной раут борьбы был только впереди. Челышев без устали путешествовал по Самаре, вел переговоры, расширяя свою коалицию. Правда, больших успехов не достиг. Периодические издания его не поддерживали. Одно из немногих исключений составила кадетская газета «Волжское слово», так как ее издатель Ветров принадлежал к поклонникам известного самарского депутата. Все перемешалось, и все спуталось. Так часто происходило на выборах. Силой обстоятельств выстраивались самые неожиданные комбинации. Иногда они объяснялись личными взглядами, иногда – переменчивой конъюнктурой.

В ходе работы губернского избирательного собрания за Клюжева голосовали правые и центр. Против – все священники, кадеты и часть крестьян. При этом изначально он рассчитывал на поддержку как раз левого избирателя (то есть кадетов и прогрессистов). Более того, у него были договоренности с ними. Однако в итоге расклад оказался другим. Непредсказуемый избирательный процесс повернулся спиной к Челышеву. Депутатом он не стал. Виной тому – его ошибка, а также неуклюжесть властей.

Многое объяснялось чрезмерной активностью Министерства внутренних дел, которое прибегало к самым неожиданным тактическим приемам. Массово сгонялись священнослужители на выборы6. Расчет был на Думу, которая в значительной своей части состояла бы из представителей духовенства. Таковых должно было быть около 200 депутатов. Это была бы как раз та Дума, которая работала бы с правительством «рука об руку». Епархии были проинструктированы, духовенство мобилизовано. Но дворянство к такому исходу готово не было. Его резкий протест вынудил правительство отступить. Несколько дворянских «смельчаков» побеспокоили Николая II в Беловежской пуще. Император с ними согласился. «Поповская» Дума не состоялась. Священников выделили в особую курию: «Вместо ожидаемого всеми огромного количества выборщиков [духовенства] попало по одному на уезд». В Самарской губернии было 19 священников-выборщиков (из 131). Таким образом, представительство духовенства в губернском избирательном собрании составило приблизительно 14,5%, вместо ожидаемых 40%. В итоге дворянство выдохнуло. Духовенство было унижено на всю Россию. А. А. Макаров и А. Н. Харузин, затеявшие всю эту историю, были уволены с должностей министра и товарища министра внутренних дел. Изначальный сценарий, задуманный в Министерстве внутренних дел, был расстроен. Это дезориентировало многих избирателей и привело к прямо противоположным результатам, нежели те, на которые изначально рассчитывало правительство.

Октябристов стало в Думе меньше. Видные представители партии не прошли в депутаты. Однако это была пиррова победа. Правое большинство в Таврическом дворце тоже не сложилось. Октябристы продолжали быть многочисленной и влиятельной фракцией. При этом их отношение к правительству изменилось. В ходе избирательной кампании они были оскорблены и унижены. Они помнили об этом и в итоге потребовали от обидчиков платить по счетам.

СТОЛИЦА

Французский поэт П. Валери записал в дневнике: «Три чуда мировой истории – Эллада, итальянский Ренессанс и Россия XIX века». Российское чудо было предельно сконцентрировано в одной точке на географической карте – в Санкт-Петербурге. По словам Георгия Иванова, «тут сосредоточилось российское „все“».

Туман, туман… На Невском он прозрачный, кружевной, реющий над «желтизной правительственных зданий» и благовоспитанно стушевывающийся перед сияньем дуговых фонарей… В витринах Елисеева мелькают ананасы и персики, омар завивает во льду красный чешуйчатый хвост. За стеклами цветочных магазинов длинные стебли срезанных роз, розы расцветают на улыбающихся лицах женщин, кутающихся в соболя.

Был и другой Петербург – с извозчиками-ваньками с узорчатыми и разноцветными поясами, с деревенскими бабами в шерстяных платках в крупную клетку…

А сколько еще всевозможных продавцов и уличных ремесленников заполняло улицу – разносчики, сбитенщики, точильщики, стекольщики, продавцы воздушных шаров, татары-халатники, полотеры – всего не перечесть, – и их белые передники, картузы, зипуны, валенки (иногда так красиво расписанные красным узором) и разные атрибуты и инструменты простонародья, как все это оживляло и красило картину петербургской жизни.

В этой столице было много знаков деревенской жизни. Ведь значительную часть городского населения составляли крестьяне, съезжавшиеся из близлежащих губерний. В самом центре Санкт-Петербурга 1870‐х годов, по Малой Итальянской улице, утром шел пастух с огромной трубой, а за ним рогатый скот. По городу ходили целые стада коров. Тогда еще не было конок и трамваев. Все мосты через Неву, кроме Николаевского, были понтонные. Окраины столицы жили по-своему, скорее походя на провинциальные городки.

И все же столичный ритм чувствовался. Петербург задавал свой стандарт жизни, который во многом превосходил все прочие российские, в том числе и московский. По словам публициста А. П. Мертваго,

в Петербурге наборщик в типографии сносно набирает с таких рукописей, которые в Москве кажутся совсем неразборчивыми; официанты обслуживают большее число посетителей в ресторане; банщики дольше могут мыть; извозчики способны благополучно ездить по улицам с бойким движением; ломовики несут большую тяжесть; городовые способны до некоторой степени разбираться в нарушениях порядка уличной жизни; почта способна выполнять спрос на ее услуги.

О Петербурге той поры можно писать много. Там решались дела, строились и рушились состояния, писались поэмы и романы, издавались журналы и газеты – в конце концов, там страдали и голодали, взрывали и бунтовали. Главное в данном случае другое: это сцена, на которой играло большинство политических актеров Империи.

Санкт-Петербург был военной столицей. К началу XX столетия более 6% населения города – военные. Эти цифры говорят многое, но не всё. Гвардия определяла стиль, ритм и музыку столичной жизни. Санкт-Петербург был едва ли не единственной столицей Европы, где казармы располагались в центре города, причем в аристократической его части. Преображенцы были расквартированы рядом с Зимним дворцом. Конная гвардия и гвардейский экипаж – на Большой Морской, у Поцелуева моста. Художник А. Н. Бенуа вспоминал, как под окнами его дома регулярно маршировали гвардейские части. Они отправлялись нести караул в Зимнем дворце или в лагерь в Красное Село. К майскому параду прибывали кирасиры из Гатчины. Так случалось, что столичные генералы иногда умирали. Тогда их провожали в последний путь отряды тех полков, где они служили. За покойным военачальником шли конница и артиллерия. Это было некое подобие богато костюмированного театрального представления.

Царствовал государь Александр II, сын знаменитого фрунтовика Николая I, и хотя кое-что в обмундировке было при нем упрощено, однако все же формы оставались роскошными – особенно в избранных гвардейских полках. Некоторые из пехотинцев сохраняли каски с ниспадающим густым белым султаном, у других были кепи, похожие на французские, также украшенные султаном. Грудь у большинства полков была покрыта красным сукном, что в сочетании с черно-зеленым цветом мундира, с золотыми пуговицами и белыми (летом) штанами давало удивительно праздничное сочетание. Некоторые же привилегированные полки отличались особой декоративностью. До чего были эффектны белая или красная с золотом парадная форма гусар, золотые и серебряные латы кирасир, кавалергардов и конногвардейцев, высокие меховые шапки с болтавшимся на спине красным языком конногренадеров…

По негласным правилам, командир хорошего гвардейского полка стоял выше министра. Его подчиненные чувствовали свою принадлежность к особой касте. Они ходили в особые магазины, посещали особые рестораны, садились на особых местах в театре. Офицерское собрание следило за частной жизнью офицеров, выбирало им жен. Это могли быть только дворянки, из самых лучших семейств. Аристократией комплектовались многие гвардейские полки: преображенцев, кавалергардов, лейб-гусаров, конногвардейцев, гвардейский экипаж. Среди офицеров таких частей было немало остзейских дворян. Это важный знак времени. Служилые люди империй-соседок – России, Австро-Венгрии, Германии – были тесно связаны и перемешаны. Одни служили русскому императору, а их близкие родственники, например, – германскому.

У столицы был и другой хозяин, более скромный, более практичный и очень влиятельный, – чиновник. Правда, он не любил, чтобы его так называли. Он сам с недоверием и без особой симпатии относился к чиновничеству. В конце XIX – начале XX века не любил носить вицмундиры и ордена и к чинам относился прохладнее, чем прежде. Социальный состав канцелярий был относительно демократичным. Аристократия предпочитала гвардию большинству министерских вакансий. Исключение делалось для Министерства иностранных дел и отчасти Военного и Морского министерств. В прочих ведомствах формировалась корпорация, со своими традициями. Бюрократия втягивала в себя большинство лучших выпускников высших учебных заведений: университетов, привилегированных учебных заведений (Александровского лицея, Училища правоведения). Она приучала к особому стилю поведения и даже мышления. Так, за то время, пока Министерством финансов управлял С. Ю. Витте, в почетных департаментах сложился особый тип чиновника. Это были молодые люди, самоуверенные, неглупые, находчивые, умевшие хорошо говорить, но в высшей степени поверхностные. Их называли «жеманфишистами» (от фр. je m’en fiche – «мне плевать»).

Уверяю вас, что из всевозможных «истов» – «наплевисты» самая многочисленная партия в России. Наши чиновничьи «жеманфишисты», это – люди, ушедшие в интересы семьи. «Сын ходит в гимназию, дочь должна иметь гувернантку-англичанку, жене нужна шляпка». Все остальное – наплевать! Служба – средства на гимназию, гувернантку, шляпку. Из нее выходит гимназия, гувернантка, шляпка, а что, кроме этого, выходит из службы, им решительно «плевать». От 11 до 4-х – и кончено. Как каторжный урок. Сбыть, и с рук долой! И из головы вон. Человек весь в своей семье, ее интересах, ее заботах. Остального мира не существует. Это люди, глубоко равнодушные к «так называемой России», —

писал журналист и литератор В. М. Дорошевич.

Столичная бюрократия следовала своему ритму. Чиновник вставал в 8–10 часов утра. Служба в присутственных местах редко начиналась раньше одиннадцати. Пил кофе с булкой и шел в присутственное место. Усевшись за стол, не сразу принимался за работу. Надо было побеседовать с коллегами, прочитать утреннюю газету. В первом часу чиновник шел в буфет завтракать. В некоторых учреждения было принято приносить завтрак прямо на рабочее место. Обычно расплачивались с буфетом в день получения жалованья. В 4–5 часов вечера присутствие заканчивалось. Чиновники расходились. Шли обедать – кто домой, кто в ресторан, кто в дешевую кухмистерскую. Около двенадцати шли спать.

У сановников были свои излюбленные рестораны. Высшая бюрократия предпочитала обедать в ресторане у Донона. Чиновная молодежь чаще захаживала в «Кюба». По словам государственного секретаря А. А. Половцова, это заведение «составляет нечто вроде биржи для устройства разных правительственных, финансовых, личных дел».

В обоих этих ресторанах была великолепная кухня, причем некоторые коронные блюда были очень простые, но изготовлялись необыкновенно вкусно. Например, коронным блюдом у Донона считалось вареное мясо с разными соусами. Но это было в своем роде художественное произведение. Варился как-то необыкновенно целый ростбиф и в таком виде подавался в зал. Здесь его торжественно резал на порции необыкновенно важный метр д’отель, другой не менее важный его помощник поливал тарелку соусом, а лакей разносил тарелки обедающим. Вторым коронным блюдом того же Донона было такое простое блюдо, как маринованная селедка, но она была такого качества и так приготовлена, что не уступала любой стерляди. Сельди эти по особому заказу ресторана засаливались в Голландии.

Современники высоко ставили петербургскую кухню. По их оценкам, не самый известный ресторан «Контан» превосходил лучшие немецкие. Петербургский «Кюба» не уступал парижскому. Нью-йоркские рестораны не могли сравниться с третьесортными заведениями столицы Российской империи.

В ресторанах общались, вели переговоры, устраивали дела. Так, у Донона можно было познакомиться со всем чиновным Петербургом с его однообразными разговорами о чинопроизводстве, с его придворными сплетнями, великосветскими скандалами и веяниями, которые шли из высших сфер. Это была бюрократическая вселенная, измеренная петровской Табелью о рангах.

Военный, аристократический, чиновный Петербург хорошо знал, что такое субординация. К этому приучали с детства. В учебных заведениях были свои мундиры, свой распорядок, свои негласные правила. Лицеисты носили мундир бутылочного цвета с красными обшлагами, с серебряным шитьем на воротнике. В старших классах он становился золотым. Ко всему прочему прибавлялась треуголка, серая шинель до пят с пелериной и бобровым воротником. В выпускной год лицеистам полагалось носить шпагу. Младшие воспитанники обращались к старшим «ваше превосходительство». Те были генералами: от кухни, от сада, от танцев… Им подчинялись младшие товарищи. Выше всех стоял генерал от фронта, который следил за лицейскими традициями. Курить разрешалось воспитанникам выпускных классов – фактически же всем. Только младший лицеист должен был получить на это разрешение старшего. Сын видного государственного деятеля Л. Д. Любимов вспоминал, как закурил в саду за деревом, прячась от лицейского начальства. Он не заметил старшего лицеиста с папиросой в зубах. Тот подозвал Любимова: «Доложите генералу от фронта, что вы закурили, не испросив разрешения старшего воспитанника». Пришлось докладывать. Генерал от фронта наложил взыскание, обязав провинившегося остаться в субботу в лицее на час.

Особые устои были в Училище правоведения. Правоведы обычно не могли похвастаться такой родословной, как у лицеистов. Но это не лишало их оснований для собственного чванства. Например, правоведам была запрещено пользоваться трамваем. В этом отношении им трудно было перещеголять юнкеров Николаевского кавалерийского училища. Тем полагалось нанимать извозчика, как только они выходили на улицу. Если же вдруг кому-то захотелось пройти пешком, извозчик ехал рядом.

Между стройными юношами, затянутыми в блестящие мундирчики, сверкавшими золочеными касками под белыми султанами, бодро шагавшими по панелям Невского и Морской и вытягивавшимися перед офицерами, и остальной русской учащейся молодежью, в небрежных тужурках, почти всегда взлохмаченных, неопрятных и развихлянных, – между этими двумя пластами «детей» была пропасть. И эта пропасть по мере охвата жизни все углублялась. Те две России, которые к обеим русским революциям явно обозначились, были, до известной степени, Россией «юнкеров» и Россией штатских…

Впрочем, к «России штатских» принадлежали не только литераторы, адвокаты, врачи, общественные деятели, включая и радикальных противников режима, но и государственные служащие, этому режиму служившие. Они тоже в свое время ходили по Невскому проспекту взлохмаченные и неопрятные.

ДУМСКАЯ РУТИНА

В декабре 1907 года в 11 часов утра открылось заседание бюджетной подкомиссии. Оно проходило в 34‐й комнате Таврического дворца. Обсуждалась смета Министерства народного просвещения. В час дня началось заседание 4‐й подкомиссии по народному образованию. Оно было проведено на левой стороне Екатерининского зала. Председательствовал Е. П. Ковалевский. Его заместителем был И. С. Клюжев. В полчетвертого в полуциркульном зале было открыто общее заседание бюджетной комиссии. В нем принимал участие министр финансов В. Н. Коковцов, его товарищи (заместители), а также другие чиновники министерства. Атмосфера на заседании существенно отличалась от той, что имела место в Первой и Второй Думах. Когда в зал вошел министр, все депутаты, вне зависимости от фракционной принадлежности, встали. Полгода назад такое трудно было представить. Клюжев вернулся домой в 6 вечера, чтобы пообедать. Затем отправился на Моховую на заседание бюро фракции октябристов, откуда возвратился около часа ночи. Впрочем, так работали далеко не все депутаты. Некоторые из них вовсе игнорировали заседания комиссий, ходили только два раза в неделю на общие собрания Думы, да и то не всегда.

Жена Клюжева провела подсчет, в скольких заседаниях принимал участие ее супруг в самый первый месяц работы Третьей Думы (с 30 октября по 11 декабря 1907 года). Он присутствовал на 39 фракционных и партийных заседаниях, 20 заседаниях Думы, 23 заседаниях комиссий, подкомиссий и отделов Думы, 2 заседаниях общественных объединений. Кроме того, один раз за это время Клюжев ездил в Министерство народного просвещения. Итак, приблизительно за 40 дней этот весьма деятельный народный избранник участвовал в 84 заседаниях.

Он работал, другие спали. Один выступал, другие его не слушали. 27 апреля 1911 года в Думе выступал П. А. Столыпин. Его речь вызвала ожидаемый ажиотаж. Публика к ней специально готовилась. Когда премьер был на трибуне, в зале был кворум и тишина. Дневное заседание закончилось и возобновилось вечером. Разница бросалась глаза. Ораторов никто не слушал. Депутаты разбились на кучки и что-то обсуждали между собой. Говорили громко, заглушая того, кто выступал с трибуны. Председатель без устали звонил, посылал приставов. Но это не помогало. Шум только усиливался. Депутаты кричали оратору: «Довольно! Будет!»

Год спустя, 25 апреля 1912 года, председатель Думы М. В. Родзянко позвал в свой кабинет присутствовавших на том заседании не слишком многочисленных октябристов:

Господа, такое отношение к делу невозможно, почему вы не ходите на заседания? Здесь левые надевают намордник министрам и смеются над моими предостережениями, а я бессилен что-либо сделать, так как у меня нет большинства. Вы видели, я дал договорить Покровскому (депутату от фракции социал-демократов. – К. С.), это мне пришлось сделать в силу того, что я видел, что меня некому поддерживать, и я рискую остаться в меньшинстве.

К лету депутатов традиционно становилось еще меньше. Каждый день кто-то уезжал домой. Кворума не было и быть не могло. Председательствующие М. В. Родзянко и князь В. М. Волконский умело маскировали этот факт. У М. Я. Капустина это не получалось. Когда он оказывался в председательском кресле, ситуация оказывалась критической. Ему периодически приходилось приостанавливать заседания в тщетной надежде, что кворум все же соберется. В комиссиях дело обстояло намного хуже. Депутаты туда не ходили, только по просьбе докладчика могли зайти – да и то только к началу заседания, чтобы можно было открыть заседание. Народные избранники были заняты чрезвычайно важными делами, проводили вечера в клубе, играя в карты. Октябристы шутили, что многие их однопартийцы были из‐за этого на грани разорения. Были такие депутаты, которые уехали в отпуск. А были и те, кто не предполагал попасть в Четвертую Думу. Они бегали по Петербургу в расчете обеспечить себе протекцию на будущее.

Казалось бы, это давало основания для разговора о неэффективности Думы. Практика свидетельствовала об обратном. За один день, 13 мая 1911 года, было принято 109 законопроектов и 4 законодательных предположения. На 11 мая 1912 года было назначено к обсуждению 140 докладов. Понятно, что количество утвержденных законопроектов отнюдь не свидетельствует о мастерстве законодателя, зато говорит о другом: о налаженной машине правотворчества.

Конечно, многое зависело от депутата, от его привычек, стиля работы, отношения к делу. Октябрист И. В. Годнев любил повторять: «Ни у одного члена [Думы] нет такого огромного количества докладов, как у меня». Он удивлялся Клюжеву, который тратил так много сил на подготовку одного доклада. С точки зрения Годнева, это была лишняя трата времени: доклады никто не читал. Он хвастался другим подходом: у него выходило два доклада в три минуты. «Поверьте, чем короче, тем лучше». Годнев тексты не переписывал, не видя никакой необходимости редактировать черновики. Он рассказывал это жене Клюжева, который до поздней ночи трудился над своими докладами. Впрочем, Годнев свою собеседницу не убедил: она знала, что на этого народного избранника трудится вся думская канцелярия. Не он писал доклады, он только их зачитывал с думской кафедры.

Клюжев смотрел на свою думскую деятельность иначе. Каждое его выступление – это своего рола испытание, которое требовало максимального напряжения сил. Он уходил из дома около одиннадцати утра, возвращался обедать около семи и в восемь часов вечера ехал обратно в Думу, собирать материалы для будущих выступлений.

В Думе зевали и депутаты, и журналисты. Вместе с тем скучающие депутаты, сами того не замечая, строили новое учреждение, немыслимое в прежней России. Подводя итог сделанному, они сами удивлялись результатам вроде бы не бросавшегося в глаза труда. Все тот же Клюжев накануне роспуска Третьей Думы опрашивал коллег по фракции октябристов, что удалось народным избранникам за отведенный им пятилетний срок. А. И. Звегинцев ответил так:

Прежде всего… она сумела просуществовать все пять лет. Затем упорядочила бюджет, улучшила Закон 9 ноября 7 , внесла порядок и внимательное отношение к делу государственной обороны, сделала многое для армии, как для ее содержания и обмундирования, а также и для вооружения и для распланирования по частям империи. Она же способствовала усилению флота и общему подъему нашей боевой готовности. Далее: ввела новый воинский устав, главное достоинство которого составляет равномерность распределения воинской службы между всеми частями государства, что хотя и является невыгодным с точки зрения местного населения, которому приходится иногда служить за укрывающихся рекрутов других районов, но зато вполне справедливо с общегосударственной точки зрения. При новой системе не придется брать за недостатком рекрутов льготных молодых людей, как это было при старом законе, так как недостающий комплект может пополняться нельготными рекрутами других мест. Далее Дума сделала кое-что в деле свободы совести своими вероисповедными и другими законами и в судебных делах. Если же у нас не уничтожены, как она того желала, земские начальники и не восстановлен мировой суд, то это уж не ее вина, и, наконец, народное образование.

Правительство видело в октябристах трудных, капризных, не всегда предсказуемых переговорщиков. Их инициативы могли оказаться губительными для законопроектов. Депутатов же это не смущало. Столыпину пришлось периодически встречаться с членами комиссии по местному самоуправлению, например, при обсуждении законопроекта об учреждении волостного земства. Эти беседы проходили глубокой ночью. Одна из них началась в 11 вечера и продолжалась до 3 часов утра. Бессонные ночи все же иногда полезны. Осенью 1910 года «за чаем» у Столыпина лидеры думского большинства согласились проголосовать за законопроект о местном суде.

Как и следовало ожидать, для земцев особое значение имели вопросы народного образования. 19 ноября 1911 года премьер-министр В. Н. Коковцов пригласил к себе депутатов. Он планировал сократить расходы на народное просвещение. Только в этом случае он обещал провести законопроект о всеобщем начальном образовании через Государственный совет. Депутаты были категорически против. Однако им пришлось пойти на уступки, отказаться от намечавшихся прибавок учителям начальных школ. Впрочем, уступки были взаимные. Премьер согласился выделить дополнительные средства церковным школам.

Совещание кончилось, – рассказывал жене октябрист И. С. Клюжев. – Хозяин [Коковцов] попросил нас в столовую выпить по рюмочке, пока, сказал он, еще не прошел окончательно законопроект о борьбе с пьянством. Мы заняли места. Коковцов любезно угостил и, между прочим, предложил Алексеенко (председатель бюджетной комиссии Государственной Думы. – К. С.) яблоко. «Но оно слишком велико для вечернего заседания на сон грядущий», – заметил тот. «В таком случае разделим его пополам, Михаил Мартынович [Алексеенко], и скушаем сообща», – сказал он [Коковцов] с каким-то особенным ударением на слове «сообща».

Это было «яблоко перемирия», которое, правда, недолго продолжалось. Десять дней спустя депутаты пожалели о своей уступчивости. Вновь пришлось договариваться. Коковцов согласился выделить еще 500 тыс. руб. на образование, доведя общую сумму до 9 млн.

ДОРОГА К ТАВРИЧЕСКОМУ

У истории бывают скрытые герои. О них почти не говорят и редко пишут. Однако историки вынуждены идти за ними: повторять их наблюдения и замечания, благодарить за меткие слова и проклинать за ошибки. Преимущественно это скромные канцеляристы, составлявшие бесчисленные бумаги, бросавшиеся в топку государственной машины. Российская держава очень нуждалась в такой подпитке. Бюрократическая машинерия создавала видимость неутомимой работы государственного аппарата, будто бы все видевшего и все знавшего. На практике он мало чего видел и еще меньше знал. Однако современный исследователь часто оказывается под обаянием Левиафана. Как настоящий делопроизводитель, он свято верит во всесилие подписи и печати, которые могут обращать ложь в правду, а воду – в вино.

Есть другие герои, которых историк хорошо знает и даже любит, но нередко боится в этом признаться. Это авторы дневников, писем, мемуаров. Годами воспитанная стыдливость хорошо объяснима. Историческая наука часто обслуживала, да и зачастую продолжает обслуживать государство. И в своей епархии она устанавливает государственнические порядки, в соответствии с которыми законодательство и делопроизводство – это надежные источники, а дневники и письма – нет.

Это взгляд по меньшей мере пристрастный и далеко не во всем оправданный. Дневник или письма дают возможность разглядеть то, что не предназначалось любознательному потомку. Можно волею случая попасть на политическую кухню, где не все прибрано, но где многое становится понятно. Один из таких замечательных источников – дневники самарского депутата И. С. Клюжева, которые преимущественно вел не он сам, а его заботливая супруга Александра Васильевна Формиковская.

Иван Семенович Клюжев родился в 1856 году в крестьянской семье в городе Алатырь Симбирской губернии. Детство провел в Ставропольском уезде Самарской губернии и Алатырском Симбирской, на берегах рек Волга и Сура. Маленький Ваня крепким здоровьем не отличался. Учиться начал рано, в 6 лет. Его первыми наставниками были местный дьякон и псаломщик, а первой книгой – псалтырь. Учился довольно успешно. В 9 лет поступил в Алатырское уездное училище. Спустя три года сам давал уроки своим сверстникам. Это приносило небольшие деньги, но они были востребованы. Семья жила очень бедно. Отец происходил из удельных крестьян. Доход был мизерный, а семья большая. Два-три рубля в месяц, которые зарабатывал Иван, были существенным подспорьем. Матери хотелось, чтобы сын продолжил учебу в гимназии. Однако средств на это недоставало, да и отец был категорически против, видя в Иване прежде всего помощника. В итоге в 12 лет молодой Клюжев был определен на службу в Ногадкинское волостное правление (Симбирской губернии). Там прошли три года отрочества. Волостное правление – это та Россия, которую почти не разглядеть из Петербурга, но это была та страна, которую лучшего всего знал любой крестьянин:

Яркая картина произвола, бесправия, пьянство, грязь, цинизм и бессердечность телесных наказаний, к которым часто прибегали пьяные полуграмотные и даже совсем неграмотные судьи – оставили в душе впечатлительного мальчика неизгладимые следы на всю его жизнь.

Видимо, Клюжев продолжал бы служить там и дальше, если бы в Симбирске не открыли двухлетние курсы для подготовки сельских учителей. На этот раз мать в семейных баталиях одержала верх: ей удалось настоять, чтобы сына определили в это учебное заведение. Средства на это выделило местное земство, которое обеспечило молодого человека особой стипендией. Уже в 17 лет И. С. Клюжев стал народным учителем. Он работал в селах Тогай и Ногадкино Симбирского уезда, а затем в селе Печерском Сызранского.

Клюжев рос и менялся. В этом ему неизменно помогали люди и обстоятельства. Он был многим обязан присяжному поверенному из Симбирска Прянишникову. Тот позволил Клюжеву работать в своей библиотеке, чем молодой учитель с радостью воспользовался. Здесь Клюжев начал готовиться к экзамену на аттестат зрелости. Это был необходимый шаг для поступления в университет. И все же от мечты пришлось отказаться. Молодой человек отвечал за большую семью, многочисленных сестер и братьев. Они достигли школьного возраста, и следовало подумать об их образовании. Отец пил, надежды на него не было. Клюжев забросил свои занятия, переехал в город и устроился на службу. В Симбирске он сдал экзамены на звание учителя истории, а затем геометрии и арифметики. Это позволило ему занять вакансию в уездном училище в Сызрани. Учителю было положено жалованье в 24,5 руб. в месяц, которых критически не хватало. Приходилось давать частные уроки и набирать их очень много. Тяжкий труд дорого стоил. Не слишком здоровый человек стал совсем больным: началось кровохарканье, открылась болезнь легких. Он

пережил тяжелую болезнь, развившуюся в нем на почве малокровья, переутомления, недоедания…, вызванных необходимостью в одно и то же время учиться самому, учить других в училище и частных домах и содержать семью отца, состоящую из пяти человек, кроме него.

Доктор диагностировал туберкулез, фактически приговорив Клюжева к скорой кончине. Как раз тогда Клюжев женился, что, возможно, объясняет его почти чудесное спасение.

Он порвал с прежней деятельностью (к этому моменту средства на образование многочисленных родственников были накоплены) и поступил в Казанский учительский институт. По его окончании Клюжева назначили инспектором четырехклассного городского училища в Самаре. Там ему полагалась хорошая квартира, большая, светлая, с отоплением и прислугой. Это позволило лишний раз подумать о родных, о которых Клюжев, впрочем, никогда не забывал. В Самару переселилась вся семья. Младшие брат и сестра начали учиться в гимназии. Рабочий день начинался рано утром, заканчивался очень поздно. С утра Клюжев шел в училище. После обеда отправлялся в частные дома, где преподавал до 8 вечера. Вернувшись, готовился к занятиям следующего дня. Жизнь вроде наладилась, но прежние проблемы давали о себе знать. Клюжев продолжал тяжело болеть. Периодически приходилось лечиться.

И все же болезнь, к удивлению врачей, отступила. Семейные дела наладились. Один брат окончил университет, стал врачом. Сестра открыла частное учебное заведение. Остальные братья находились на службе. Наконец у Клюжева появился шанс задуматься, оглянуться и с головой окунуться в то дело, которое станет для него главным. Он вырос в настоящего общественного деятеля. Клюжев приобрел небольшой ценз8 и был избран гласным Самарской городской думы. Потом стал гласным уездного и губернского Самарского земского собрания. Едва ли удивительно, что главным направлением его неутомимой деятельности стало народное образование – то, что он знал лучше остальных. Это было давно вспахиваемое им поле, где он испытал все, в том числе и разочарования.

Усилиями Клюжева в Самарском уезде появилось много одноклассных и двухклассных (таковых к 1904 году было 25) училищ. Для них строились новые здания. Они по-новому оборудовались. Клюжев ставил вопрос об увеличении учебного курса с трех до четырех лет, заботился о благосостоянии учителей. Он был популярным человеком в Самаре, и его избрали депутатом Второй Думы. Клюжев был неутомимым работником. Состоял членом многих думских комиссий: бюджетной, по народному образованию, продовольственной. Осенью 1907 года был избран и в Третью Думу. Как и прежде, состоял сразу в нескольких комиссиях: в первую очередь в бюджетной и по народному образованию. Последняя имела для него особое значение. Клюжев работал над целым комплексом законопроектов: о реформе средней школы, о преобразовании учительских институтов и семинарий, о внешкольном образовании, о пенсии для народных учителей, об обязательном начальном образовании, об объединении всех начальных училищ в управлении одного ведомства, о высшей начальной школе и т. д. За годы работы Третьей Думы Клюжев посетил начальные школы Швеции, Норвегии, Дании, Германии, Чехии. Был участником съезда начальных учителей в Праге в 1908 году. В 1911 году в Москве Клюжев участвовал в земском съезде по народному образованию.

Политику делали депутаты разного происхождения, сословной принадлежности, состояния. Даже исследователям порой не чужд «социальный расизм»: им бы хотелось видеть в своих героях представителей древних дворянских родов, которые могли бы похвастать генеалогическим древом, восходящим к Рюрику или Гедимину. И такие были среди народных избранников, однако не они составляли большинство. Первая революция изменила страну. В политику пришли очень непохожие друг на друга люди, со своим опытом и взглядом на жизнь. Путь в Таврический дворец можно было проложить и из дворца, и из крестьянской избы.

АЛЕКСАНДР ГУЧКОВ

«Союз 17 октября» не был партией вождистского типа. Но у него был лидер, который для октябристов очень много значил. Это был Александр Иванович Гучков. Его жизнь походила на детектив. Участник многих войн, дуэлянт, политик, заговорщик, Гучков не стеснялся своих корней. Он гордился отцом из купцов и дедом из крестьян. Прадед, Федор Гучков, был из крепостных Калужской губернии. Он принадлежал к старообрядчеству, что никак не приветствовалось в России XIX века. В итоге был выслан в Петрозаводск. Его дети перешли в единоверие, то есть придерживались того направления старообрядчества, которое признавало официальную церковь.

В 1886 году А. И. Гучков окончил историко-филологический факультет Московского университета. В его стенах он участвовал в кружке профессора П. Г. Виноградова, как и будущие кадеты (П. Н. Милюков, А. А. Кизеветтер, А. А. Мануйлов) и даже большевики (М. Н. Покровский). Прошел военную службу. Впоследствии прослушал курсы в Берлинском, Венском, Тюбингенском университетах. Он постоянно учился.

Это был человек невероятной энергии и большой смелости. В 1892–1893 годах участвовал в кампании помощи голодающим Нижегородской губернии. В 1895 году вместе с братом Федором посетил Османскую империю, где изучал непростое и ухудшавшееся положение турецких армян. В 1896–1897 годах был товарищем (заместителем) московского городского головы. В конце 1897 года стал офицером охраны на строительстве КВЖД в Маньчжурии. Приблизительно через год Гучков уволился и отправился в опасное путешествие по Китаю и Средней Азии. В том же 1899 году в Южной Африке он сражался за свободу буров, воевавших с англичанами. Его ранили в ногу и взяли в плен. По выздоровлении Гучков вернулся в Россию (оставшись хромым на всю жизнь). В 1903 году он оказался в Македонии, где пытался помочь местному населению, восставшему против турок. В Русско-японскую войну 1904–1905 годов Гучков – помощник главноуполномоченного Красного Креста при Маньчжурской армии. Весной 1905 года он отказался отступать из Мукдена, решив остаться с ранеными. В итоге вновь был взят в плен, правда, вскоре отпущен. Эта бурная жизнь подтверждает его слова, сказанные уже в эмиграции: в молодости он надеялся «умереть красиво». Не удалось.

Вернувшись в Россию, Гучков немедленно включился в политическую борьбу. Он не боялся отстаивать свою позицию вопреки общему мнению. Был одним из немногих представителей общественности, кто выступал против предоставления автономии Польше. Отстаивал идею порядка, категорически не принимал социалистических экспериментов. Собственно, вокруг этих идей и складывался «Союз 17 октября». Это была партия либеральная, но не революционная, защищавшая идеи конституции, но не радикальных преобразований. Гучков вместе с Д. Н. Шиповым, П. А. Гейденым, П. Л. Корфом и другими участвовал в создании «Союза». В скором времени, со второй половины 1906 года, он стал безусловным и в чем-то даже авторитарным лидером партии. Гучков связал свою судьбу со Столыпиным, всецело поддержав его курс. У них сложились доверительные отношения. Могло показаться, что «Союз 17 октября» – это партия, на которую премьер вправе рассчитывать. В 1907 году москвичи избрали Гучкова депутатом Третьей Думы, где он ожидаемо оказался в центре всеобщего внимания: лидер фракции октябристов, яркий оратор, в 1910–1911 годах – председатель Думы. При этом столь видный парламентарий порой прибегал к такому неочевидному средству разрешения конфликтов, как дуэль. Гучков был настоящим бретером.

Гучков выступал с трибуны Таврического дворца довольно редко. Его речи должны были производить максимальный эффект на публику, а по этой причине к такому «оружию» из арсенала октябристов следовало прибегать нечасто. Впечатление от его выступлений было неизменно сильным. Это подмечали думские журналисты:

Руководитель Третьей Думы 9 скуп на выступления. Он никогда не подымается на трибуну ради какого-нибудь текущего вопроса, как бы он ни волновал Думу. Молчаливо, с тяжелыми, угрюмыми складками около плотно сжатого рта, следит он со своего центрального места за ходом парламентской машины. Нет сомнений, что его рука направляет курс тяжелого, окруженного рифами корабля. Но сам он только изредка показывается на капитанском мостике.

Зато его выступления запоминались надолго, политика выходила из‐за кулис и становилась достоянием общественности. Так случилось и 21 мая 1908 года, когда Гучков в своей речи о смете военного ведомства подверг критике великих князей как безответственных руководителей вооруженных сил России. Предварительно он не сообщил председателю Думы Н. А. Хомякову о своем намерении затронуть данный вопрос, как это было принято.

Я говорил быстро, чтобы не дать возможности председателю Государственной думы меня остановить, – вспоминал Гучков. – И он не остановил, потому что сам растерялся. Он просто закрыл заседание, когда я кончил. Сделал перерыв, потому что в голову такие вопросы не приходили. Я вышел из зала заседаний… Вижу, бежит за мной Милюков и говорит: «Александр Иванович, что вы сделали – ведь распустят Государственную думу». Я тогда засмеялся и говорю: «Нет. Из-за чего другого распустят Думу, но по этим вопросам не распустят. Я убежден, что вся армия и народ с нами. Не решатся».

При встрече Столыпин10 выразил недоумение, что Гучков не согласовал с ним текст выступления, которое возмутило императора. Премьер предсказывал, что этот демарш лишь упрочит положение великих князей. Гучков

ответил, что думал об этой стороне дела, но не согласен: на первых порах вы будете правы с вашими предсказаниями, в ближайшее время меры не будут приняты. Но все-таки вокруг этих слов, которые впервые так открыто высказаны, образуется целый ком общественного мнения, и в конце концов эта мысль победит.

В действительности Гучков оказался прав: в скором времени была проведена реформа военного управления, заметно ослабившая позиции членов августейшей фамилии. Схожий случай имел место и впоследствии, в марте 1909 года, когда лидер октябристов выступил в Думе с критикой командного состава армии. Присутствовавший на заседании военный министр А. Ф. Редигер не стал возражать Гучкову, что вызвало возмущение императора, а затем и отставку главы ведомства.

Все нити руководства думской комиссией по государственной обороне в 1907–1910 годах были в руках Гучкова, ее председателя. Это зачастую вызывало раздражение депутатов. И все же именно благодаря политическому весу Гучкова комиссия приобрела особое значение в Таврическом дворце. Характерен случай, когда в феврале 1911 года министр иностранных дел С. Д. Сазонов не смог выступить на пленарном заседании Думы, так как это могло помешать его переговорам с немецкими дипломатами. В итоге Сазонов договорился с Гучковым огласить свою позицию в комиссии, находившейся под особым покровительством лидера октябристов.

Гучков не стеснялся вмешиваться в дела Военного министерства, зачастую встречая понимание со стороны его руководства. В конце 1908 года он требовал от Редигера изменить руководящий состав ведомства (об этом говорил и П. А. Столыпину). Министр предоставлял Гучкову сведения об обороноспособности страны, жаловался на Совет по государственной обороне, где тон задавали великие князья, не слишком компетентные в военном деле. По словам лидера октябристов, это в итоге и подвигло его к выступлению в Думе. По мнению члена Александровского комитета о раненых А. В. Олсуфьева, речь Гучкова с критикой великих князей была напрямую санкционирована Редигером, который и в этом случае снабжал депутата всеми необходимыми справками.

Представители Военного министерства, чувствуя себя не вполне уверенно в думских кулуарах, обращались за помощью все к тому же Гучкову. Так, 16 декабря 1910 года в Министерском павильоне Таврического дворца он консультировал военного министра В. А. Сухомлинова и его помощника А. А. Поливанова относительно характера предстоявшего думского обсуждения кредитов Военному министерству. Доверительные отношения депутатов с министрами способствовали расширению компетенции народных представителей. Так, например, чиновники Военного министерства вводили депутатов в курс дел, которые не подлежали обсуждению законодательного собрания.

У Гучкова сложились товарищеские отношения с А. А. Поливановым. По словам Н. Н. Любавина, лидер октябристов «благодаря Поливанову получил необычайное влияние в военном ведомстве. Ему все показывают, с ним советуются при назначении людей на места». Впрочем, такие контакты были выгодны не только Гучкову, который щедро делился с помощником министра имевшейся у него информацией. Он сообщал Поливанову сведения, которые приходили к нему с окраин империи (например, с Кавказа). 13 марта 1908 года А. И. Гучков и А. И. Звегинцев приехали к помощнику министра передать список вопросов, интересовавших бюджетную комиссию, которые с неизбежностью должны были возникнуть на ее заседании. Гучков регулярно информировал Поливанова о ходе законотворческих работ. 16 февраля 1912 года помощник министра вел переговоры с октябристами о чрезвычайных кредитах Военному министерству. В этой связи Гучков обещал переговорить со «всемогущим» М. М. Алексеенко и тем самым обеспечить решение, благоприятное для военных.

Он же вел переговоры с П. А. Столыпиным и В. Н. Коковцовым о кредитах Военному министерству, фактически представляя интересы последнего. 18 июня 1910 года Гучков писал А. А. Поливанову:

Вчера имел большой разговор с П. А. Столыпиным и Коковцовым по поводу военных кредитов, которые можно было бы внести в смету 1911 г. Условия сведению бюджета намного благоприятнее, что, мне думается, можно миллионов 60–70 чрезвычайных расходов втиснуть. В эти рамки, мне думается, уложатся Ваши потребности и по продолжению Кронштадтских работ и по артиллерии… и по запасам. В этих пределах Коковцов обещал. Вам он, вероятно, не сразу поддастся. Поэтому лучше не говорите ему, что Вы знали о нашем уговоре.

В том числе благодаря таким связям возникали неформальные объединения, которые позволяли депутатам получать необходимые сведения, а их негласным информаторам – оказывать влияние на ход дел в стране. Такое объединение возникло вокруг комиссии при Военном министерстве по составлению «Истории русско-японской войны». В нее входили офицеры Генерального штаба. Возглавлял комиссию генерал В. И. Гурко. Ее члены и депутаты (обычно человек 5–6 с каждой стороны) регулярно собирались на квартирах П. Н. Балашова, В. И. Гурко или А. И. Гучкова. Обсуждались различные аспекты ожидавшейся военной реформы. Причем офицеры находили экспертов по каждому вопросу, обладавших соответствующими техническими знаниями. Во время таких встреч редактировались законы, поступавшие из Военного министерства, разрабатывались возможные думские инициативы, анализировались недостатки курса действующего министра.

Гучков, этот импульсивный, страстный человек, очень много значил для партии, которая рассыпалась на части с момента образования. По крайней мере, можно было говорить о двух октябристских крыльях, правом и левом. В действительности это было многокрылое создание. Личным обаянием и железной волей Гучков умел и примирить, и даже сковать оба эти крыла. Но так получалось не всегда и ненадолго. Октябрист (и видный депутат) А. И. Звегинцев высоко оценивал таланты Гучкова, но отмечал его бесчисленные ошибки. Важнейшая из них заключалась в том, что октябристский лидер уселся в председательское кресло. Таким образом он упустил бразды правления фракцией. Забытая кучером, она понеслась в неизвестном направлении. Кроме того, Гучков окружил себя «ничтожными в политическом отношении людьми». Имелись в виду октябристы Н. И. Антонов, Г. Г. Лерхе, Н. В. Савич. Это оттолкнуло от него многих полезных помощников. Кроме того,

капитальной его ошибкой было сближение с националистами. Что он хотел получить таким шагом вправо, трудно определить, но ясно лишь то, что, отдавая им все, он для себя и для своей партии не добился ничего и окончательно уронил свой престиж в глазах страны.

Гучков был политиком, склонным к эффектным решениям. Звегинцев полагал, что филиппики Гучкова в адрес Г. Е. Распутина (9 марта 1912 года) были ошибочными: удаление же «старца» от двора было предрешено. Получалось, что Гучков выносил на общенациональное обсуждение слухи и сплетни, что не соответствовало его амбициям и статусу. Причем в данном случае он действовал вопреки советам бюро фракции, которое выступало против такого демарша. Гучков не желал считаться с коллегами и, прекрасно зная их мнение, даже не поставил вопрос на голосование. На следующий день после выступления он писал брату Ф. И. Гучкову:

Вчера я сказал в Государственной думе, чем болел все это время. Не судья я тому, как это вышло… Впечатление есть. Каков будет результат? Я ведь имел в виду одного только слушателя. Внемлет ли он? В левых кругах бешенство: я отнимаю почву из-под их ног. В правых – частью сочувствие, частью смущение.

«К чему это предполагалось и какую имело цель и к чему привело? К уходу той последней небольшой доли влияния, которую еще имел Александр Иванович вверху», – делал вывод А. И. Звегинцев. В итоге А. А. Поливанов, ключевая фигура Военного министерства, пользовавшийся поддержкой Гучкова, вынужден был уйти с поста помощника военного министра, а сам министр В. А. Сухомлинов, столь нелюбимый октябристами, назло всем остался в своем кресле.

Клюжев, беседовавший с Звегинцевым, сетовал на влияние Г. Г. Лерхе во фракции. Звегинцев с такой точкой зрения не соглашался:

Ну, Александр Иванович [Гучков] – не такой человек, чтобы на него могли влиять Лерхе и его товарищи, но тем не менее преобладание их вредно уже одним тем, что отдаляло от него других людей, которые могли бы быть ему и партии действительно полезны.

Так А. И. Звегинцев в 1912 году поводил итоги работы Третьей Думы. Он суммировал претензии, накопившиеся у фракции к Гучкову. О некоторых подзабыл. Они с известной регулярностью возникали среди октябристов, для которых Гучков не был безусловным авторитетом. Порывистому и эмоциональному лидеру сложно было стать таковым. 20 ноября 1910 года А. И. Гучков на квартире Г. Г. Лерхе рассказывал однопартийцам о недавней аудиенции у императора. Николай II был в хорошем расположении духа. Общался с председателем Думы довольно долго: 1 час 20 минут. Царь рассказал о результатах встречи с кайзером Вильгельмом II в Потсдаме. Государь уверовал в безопасность западной границы, по крайней мере на ближайшие годы. По оценке царя, Германии теперь не до войны с Россией. Ей необходимо побороть внутреннюю смуту. Откровенность за откровенность: Николай II интересовался состоянием дел в армии и на флоте. Гучков со знанием дела отвечал на эти вопросы. Он пессимистично оценивал положение вещей. Флот далеко не восстановился после Цусимской катастрофы. Вместе с тем он был в высшей степени необходим, так как в Черном море заметно усиливалась Турция. Выделяемые средства шли на уплату старых долгов, а не на военное строительство. Впрочем, и сухопутные вооруженные силы были не в лучшем состоянии. Казалось бы, эта беседа имела практические последствия. На следующий день император вызвал к себе военного министра В. А. Сухомлинова, сообщил ему о замечаниях Гучкова, предлагая на них отреагировать.

Теперь об этом разговоре узнали депутаты. Рассказ предваряла просьба Гучкова – сохранить все в тайне. Стоит ли пояснять, что эта просьба не была удовлетворена. Информация о беседе царя с кайзером стала достоянием широкой гласности, что озадачило и Париж, и Берлин, и вызвало по меньшей мере недоумение у императора. С тех пор отношения Гучкова и Николая II заметно испортились. Сухомлинов в своих докладах императору регулярно подчеркивал вмешательство Гучкова в дела армии. Император в ответ называл октябристского лидера «подлецом» и не возражал против того, чтобы эти слова дошли до самого Гучкова. Встречи с ним он считал предосудительными, а одному из министров прямо говорил, что «Гучкова мало повесить».

Гучков без колебаний шел на конфликт, порывал с прежними союзниками. В ноябре 1908 года выступил против всевластия великих князей, которые хозяйничали в армии и ни за что не отвечали. В апреле 1911 года в знак протеста против введения земства в Западном крае в обход официально установленной процедуры демонстративно сложил с себя обязанности председателя Думы. Так, по сути, была поставлена точка в его отношениях с П. А. Столыпиным. Как уже отмечалось, в январе 1912 года Гучков выступил в Думе с разоблачением Г. Е. Распутина. Немногие любили Гучкова, а царь его ненавидел, считая человеком бестактным и ненадежным. В данном случае Николай II не скрывал чувств, публично демонстрировал брезгливое отношение к Гучкову. Императрица в переписке с супругом не стеснялась в выражениях в адрес главного октябриста.

Гучков сердился. Гучков нервничал, Гучков ошибался. Последние два года его думской деятельности стали чередой сплошных ошибок, что не было секретом для фракции. Под занавес работы Третьей Думы он вернулся к вопросу о смете Морского министерства, планируя помешать выделению новых ассигнований на флот. Это должно было стать ударом и по правительству, и по царю. Октябристы давно об этом спорили. Прежде они были склонны солидаризироваться с этой позицией, но не в июне 1912 года. К этому моменту все договоренности были достигнуты.

Гучков никогда не сдавался. 5 июня 1912 года он собрал фракцию, которой доказывал необходимость отказать правительству в финансировании флота. Доводы были прежние: серьезных планов военно-морского строительства у правительства нет; Россия – континентальная держава, которая нуждается в усилении скорее сухопутных, чем морских сил. Гучкову возражали. В качестве основного оппонента выступил депутат Н. Н. Опочинин. Тот защищал бюджетную комиссию от несправедливых нападок октябристского лидера, объяснял однопартийцам нужды флота и настаивал, что в распоряжении России слишком мало времени, чтобы его тратить на бесплодное обсуждение. Хитроумный Гучков не решился ставить вопрос на баллотировку, так что позиция фракционного большинства пока оставалась загадкой.