Союз 17 октября. Политический класс России. Взлет и падение

Корф, призывавший к расстрелам, и Протопопов, вздыхавший о социальной революции, составляли одну партию. Несомненным лидером ее был А. И. Гучков. При этом за 1906 год ЦК его дважды отчитывал за выступления, расходившиеся с программой партии. Можно ли считать «Союз 17 октября» партией как таковой? Несомненно да, если отвлечься от всех тех «ожиданий», которые возникают у исследователя, вплотную занявшегося октябристами. Не стоит задаваться вопросами о либерализме или консерватизме объединения, о его заведомой лояльности правительству или же несомненной оппозиционности. Все эти сюжеты, при кажущейся их оправданности, скорее сбивают прицел, не позволяют разглядеть логику конкретной политической силы.

Среди октябристов были и либералы, и консерваторы. На определенном этапе своей политической биографии они противостояли правительству, на другом – тесно с ним сотрудничали. Можно это объяснять аморфностью объединения. В этом утверждении – несомненная правда.

Что или кто оказывается «ядром» партии? Лидеры, программные установки, привычные контакты и связи? Правильный ответ – все вышеперечисленное. Кроме того, в реалиях начала XX столетия основное значение имел информационный ресурс, который был в распоряжении того или иного объединения. Для октябристов, по крайней мере на первом этапе их деятельности, такую роль играла газета «Новое время». Характерно, что один из ведущих журналистов издания А. А. Столыпин (брат П. А. Столыпина) представлял Центральный комитет «Союза 17 октября».

Сам по себе этот симбиоз – «Нового времени» и октябристов – отнюдь не случаен. «Барометр Эртелева переулка [где в Санкт-Петербурге проживал А. С. Суворин] прыгал, показывая политическую погоду», – говорили современники, подчеркивая «чуткость» издания, его готовность услышать «музыку» времени. Иными словами, у суворинского издания не было и не могло быть программы. Оно шло за общественными настроениями, в меру своих сил угадывало конъюнктуру.

По выражению Ф. Д. Самарина, октябристы – это «либералы второго сорта», «ублюдки либерализма». Это, конечно, остроумно, ядовито, но не точно. «Союз 17 октября» был заведомо идеологически бесформенным (как и «Новое время»), что доказывал с момента основания и до распада.

Ядром партии стало меньшинство участников земского съезда, проходившего в Москве в ноябре 1905 года, которые отказались подписать его общеполитическую резолюцию. 9 ноября 1905 года в газете «Слово» был опубликован первый вариант программы партии. 8–12 февраля 1906 года в Москве состоялся первый съезд «Союза 17 октября». К осени 1906 года в состав «Союза 17 октября» вошли Торгово-промышленная партия, Партия правового порядка, «Конституционно-монархический правовой союз», Партия Манифеста 17 октября в Иваново-Вознесенске, партия «За царя и порядок» в Калуге и др. «Союз 17 октября» задумывался как объединение всех центристских сил. Вливавшиеся в его состав объединения не распускались, а продолжали свое существование уже в рамках «Союза 17 октября». Членство в «Союзе 17 октября» не накладывало никаких особых обязательств, в том числе и по уплате партийных взносов. В 1906 году у партии было 260 местных отделений, общая численность членов достигала 75–77 тысяч человек. Особым влиянием октябристы пользовались в земских губерниях. Социальной основой партии являлись представители крупного землевладения и предпринимательских кругов. Значительную роль в столицах играли немецкие группы «Союза 17 октября». В 1906–1907 годах среди членов партии было 53,22% потомственных дворян, 21,99% купцов и потомственных почетных граждан. По роду занятий в рядах октябристов числилось 48,96% чиновников, более 31% представителей предпринимательских кругов. Уже после июля 1906 года организационная структура партии начала распадаться: около четверти местных отделений «Союза 17 октября» прекратили свое существование, заметно сократилась численность объединения. В «Союзе 17 октября» параллельно существовали два ЦК – московский и петербургский. В их состав вошли А. И. Гучков, Н. И. Гучков, П. А. Гейден, В. И. Герье, П. Л. Корф, М. В. Красовский, Ю. Н. Милютин, В. М. Петрово-Соловово, М. А. Стахович, Н. А. Хомяков, Д. Н. Шипов и др. На II съезде партии в мае 1907 года было принято решение о создании единого ЦК с местопребыванием в Москве. В 1906 году у партии имелось 50 печатных органов. Издавались газеты на русском, немецком, латышских языках, в том числе «Голос Москвы», «Известия Московского клуба Союза 17 октября» и т. д.

Избирательный закон от 11 декабря 1905 года не позволил партии добиться ощутимого успеха на выборах в Государственную Думу 1‐го и 2‐го созывов. В ходе избирательной кампании в Первую Думу октябристы выступали в союзе с Партией правового порядка, Прогрессивно-экономической партией, «Всероссийским союзом торговли и промышленности». Союз 17 октября занимал строго центристскую позицию. Как заявлял М. А. Стахович на первом учредительном съезде партии,

«Союз 17 октября» открыто и резко отграничил себя с обоих флангов. Мы одинаково не сочувствуем и революции, и реакции: нам одинаково кажутся незаконными, как насильственные революционные действия, так и ломка со стороны правительства основных начал Манифеста 17 октября.

В итоге октябристам удалось провести 16 депутатов (в том числе П. А. Гейдена, М. А. Стаховича и др.), которые оказались на крайне правом фланге народного представительства. В связи с неудачной избирательной кампанией уже в июне 1906 года в «Союзе 17 октября» обсуждался вопрос о реорганизации партии и создании нового объединения на базе формировавшейся Партии мирного обновления. Политический курс правительства П. А. Столыпина «Союз…» в целом поддержал. Его лидеры в большинстве своем вполне сочувственно отнеслись и к учреждению военно-полевых судов 19 августа 1906 года, что привело к выходу из партии лидеров мирнообновленцев – П. А. Гейдена, М. А. Стаховича, Д. Н. Шипова. Во Второй Думе фракцию октябристов составляли 28 депутатов (к концу сессии – 35), которые блокировались с Группой правых и умеренных. Неготовность думского большинства к диалогу с правительством вынуждала «Союза 17 октября» требовать роспуска законодательного собрания.

Избирательный закон от 3 июня 1907 года позволил октябристам заметно увеличить свое представительство в Думе до 154 депутатов. «Союз 17 октября» занял ведущее место в Таврическом дворце, имея возможность заключать соглашения как с правыми, так и с кадетами, что зачастую предрешало результат голосования. Период наибольшего влияния октябристов на политическую жизнь страны совпал с разрушением организационной структуры «Союза 17 октября». К 1909 году осталось около 90 местных организаций, причем некоторые из них фактически уже не функционировали. Это вынуждало октябристов сконцентрироваться на думской деятельности. Однако дезинтеграционные тенденции имели место и в самой фракции.

Накануне начала работы Третьей Думы октябристы собрались на совещание. Решался вопрос о программе работы фракции. И тут же возникло разногласие. Многие депутаты были категорически против документов, хотя бы в чем-то ограничивающих свободу действий. В итоге предложенная программа была принята только к сведению. Детально ее даже не обсуждали.

Благоприятное впечатление на октябристов произвели правые. Их представлял П. Н. Крупенский, который пришел на собрание фракции «Союза 17 октября». Он заявил о готовности его товарищей к сотрудничеству в деле реформ на основании Манифеста 17 октября. Его речь была встречена восторженными аплодисментами. В значительной мере это объяснялось удивлением. Октябристы сомневались в конституционных увлечениях своих правых коллег. Правые же приглашали октябристов в свой клуб на Моховой улице, рассчитывали согласовывать с ними свои решения. Среди членов «Союза 17 октября» единодушия на сей счет не было. Левое крыло категорически возражало. Другие настаивали на том, что проигнорировать это предложение было бы бестактным. Левых октябристов поддержал А. И. Гучков. В итоге его точка зрения возобладала: к правым не ходить, кандидатуру председателя Думы с ними не согласовывать.

Это неприятно удивило правых депутатов. Некоторые из них присутствовали на октябристском собрании и не могли не высказать своего возмущения. Слово взял П. В. Синадино:

Я чувствую себя здесь очень неудобно, и мне следовало бы покинуть эту залу. А. И. Гучков и М. Я. Капустин кратко, но внушительно и реально выказали какое-то пренебрежение к нам… Я не могу понять цели октябристов. Они намечают Хомякова, мы – Бобринского, но наш кандидат снимает свою кандидатуру в пользу вашего, и мы соглашаемся голосовать за него, а нам взамен этой уступки высказывают недоверие и оскорбление. Ведь это повлечет к вражде, к озлоблению, к расколу…

Задаваясь этим вопросом, Синадино упускал из виду политические эмоции, охватившие многих октябристов. Они ситуативно были ближе к правым, разделяли их страх перед революцией, для них был немыслим альянс с леворадикальными силами. Более того, многие октябристы мало чем отличались от правых. Однако это не относилось к лидерам «Союза 17 октября». Они как раз с правомонархистами себя не отождествляли. Ситуация была парадоксальная. Левые октябристы росли из того же корня, что и многие кадеты, но разделяли постулаты, зачастую близкие их противникам. Будучи органически связанными с конституционными демократами, они тяготились альянсом с правыми и втайне рассчитывали на союз с кадетами. Их позиция сказалась во время обсуждения состава будущего президиума Третьей Думы. В качестве товарища председателя Думы они предпочитали видеть кадета В. А. Маклакова или мирнообновленца Н. Н. Львова.

Тогда же, 20 октября 1907 года, состоялось заседание фракции октябристов и правых. Они чувствовали себя хозяевами положения, а значит – могли решать, кому быть председателем в Таврическом дворце. Совещавшиеся уговаривали Н. А. Хомякова баллотироваться на этот пост. Хомяков долго отнекивался.

Но, господа… заставляете меня перепрыгнуть через сожженную канаву, а я чувствую, что это для меня невозможно, что я этого не сумею сделать и при неловком прыжке могу сломать ногу.

Избрание именно Хомякова было очень важно, потому что Гучкова в должности председателя нельзя было и помыслить. Лидер партии всегда очень важен для фракции. Хомякова упрашивали. Выступали М. В. Родзянко и Н. Н. Опочинин. Они вспоминали многие собрания, где председательствовал Хомяков. Он всегда это делал умело, умно и тактично.

Вы не имеете права отказываться, потому что Ваш отказ может повлечь за собой выбор или левого, или правого, что одинаково вредно отразится на работе Думы. Вы обязаны согласиться – это Ваш нравственный и гражданский долг. Другого кандидата у нас нет, и Вы, конечно, не захотите быть виновником такой неудачи в работе и Третьей Думы…

Фракция, да и вся Дума, нуждалась в модераторе, способном уравновесить крайности, непропорционально разросшиеся «крылья». Такой зазор между правыми и левыми объясняется просто: союз складывался не вокруг идеологии.

Как уже отмечалось выше, октябристы – не консерваторы и не либералы (хотя, конечно, и таких среди них было немало), а в первую очередь земцы. Октябристы гордились своим «земским происхождением». Они полагали его лучшим свидетельством делового настроя и профессионализма депутатов.

Враги Третьей Думы усердно повторяли: «Это не законодательное, а просто большое земское собрание», – отмечал депутат от «Союза 17 октября» Е. П. Ковалевский. – В этом много правды, но я не вижу, чем такая правда может быть оскорбительна. Если Государственная Дума является вместе с тем «земской» Думой, то это лишь естественное развитие от частного к общему, переход от местного хозяйства к государственному. Расширение масштаба несравненно легче и удобнее, чем сопоставлять план совсем без масштаба или применительно к чужой у нас не употребимой мерке.

Впрочем, у земства была неоднозначная репутация в стране, даже среди самих земцев. Далеко не всегда они присутствовали на земских собраниях, далеко не всегда справлялись с поставленными задачами, демонстрировали эффективность и профессионализм. 13 июня 1908 года один из лидеров октябристов, сам земец Н. В. Савич не без оснований утверждал: «Дума превратилась в земское собрание; партийная дисциплина рушилась, всяк сам за себя».

На пленарных или комиссионных заседаниях депутаты не забывали об интересах земств и городов. По словам октябриста Н. Н. Опочинина, «большинство из нас – земцы, только что возвратившиеся из земских собраний, и все мы знаем, насколько сочувственно относятся эти собрания к нашим заботам в области образования. Теперь представьте удивление всего земского люда, когда он прочтет в газетах отчет о том, что правые и левые баллотировали в Государственной Думе за ассигнование 10 млн в пользу образования, а мы, октябристы, по указанию правительства – только за 8 млн и при том по своей собственной инициативе».

Земцев интересовало то, что их непосредственно касалось: проблемы организации местного самоуправления. Они не могли быть безразличными статистами при обсуждении столыпинских проектов земской реформы.

Из всех стоящих ныне на очереди реформ самой важной и неотложной я считаю реформу земского положения, – отмечал Савич в письме К. Э. Линдеману 5 июня 1913 года. – Только проведя в жизнь основы земской реформы, можно надеяться, что Государственная Дума получит, наконец, силу и авторитет для осуществления необходимых стране реформ и правовых гарантий. Сейчас у Государственной Думы нет прочных корней на местах в виде общественных учреждений и организаций, которые бы отражали бы собой истинные устремления и интересы тех классов населения, которые выдвигают и избирают депутатов.

Земская и городская Россия пеклась о кармане своего избирателя. Повышение налогов на городскую недвижимость не могло снискать симпатии в этой среде, также ее не устраивал проект преобразования поземельного налогообложения. Все это не было секретом для Министерства финансов, которое даже не рассчитывало провести через Думу законопроект о передаче оценочного дела от земства правительству. Не надеясь на его благоразумие, октябристы играли на опережение, проводили регулярные «смотры сил». Например, в Москве в феврале 1912 года прошло совещание делегатов 11 городов. Вел его К. Э. Линдеман, человек, близкий к А. И. Гучкову. Он предложил провести аналогичные собрания в Санкт-Петербурге и Екатеринославе.

Совет министров действовал исходя из земского характера Думы. Депутатские ожидания становились фактором правительственной политики. В представительное учреждение вносились инициативы, которые касались проблем местной администрации и самоуправления, торговли и промышленности, образования, всего 133 законопроекта (около 22% от общего числа).

***

«Союз 17 октября» выражал позицию особой социальной среды. Ее представителей было немного, но они многое значили в России. Это был ворчавший, недовольный, своенравный складывавшийся политический класс. Его нельзя было проигнорировать. Он знал это и всячески пользовался этим.

ПАРТИЯ ПРОПАВШЕЙ ГРАМОТЫ

Так называли «Союз 17 октября» его ехидные критики. Октябристы самим названием объединения напоминали всем о Манифесте 17 октября 1905 года: и верховной власти, которая о нем предпочла бы забыть, и избирателю, который уже забыл. В «Союзе 17 октября» превалировала интерпретация Манифеста 17 октября как конституционной хартии, давшей начало новому государственному строю России. При всех различиях во взглядах октябристы соглашались с тем, что перед Россией стояла задача системной модернизации страны с учетом местного климата, социально-политического в том числе.

Авторы программы «Союза 17 октября» исходили из необходимости партнерства власти и общества. Общество получало от правительства гарантии соблюдения прав человека, историческая власть, в свою очередь, получала шанс выжить в пореволюционной России. Вольно или невольно октябристы ссылались на славянофильский опыт. Они хотели скрестить самодержавие с конституцией. По этой причине они были сторонниками так называемой дуалистической монархии, которая смотрелась альтернативой английскому парламентаризму. Россию следовало обустроить по немецкому, а не по британскому образцу. Монархия, отрешенная от каких-либо групповых интересов, способствовала консолидации общества вокруг единых принципов и государственных нужд, удовлетворение которых часто несовместимо с корыстными побуждениями отдельных классов и сословий.

Являясь в народном сознании по-прежнему воплощением государственного единства, служа неразрывной связью преемственно сменяющихся поколений, священным стягом, вокруг которого в минуту грозной опасности собирается народ русский, монархическое начало отныне получает новую историческую миссию величайшей важности. Возвышаясь над бесчисленными частными и местными интересами, над односторонними целями различных классов, сословий, национальностей, партий, монархия именно при настоящих условиях призвана осуществить свое предназначение – явиться умиротворяющим началом в той резкой борьбе, борьбе политической, национальной и социальной, для которой открывается ныне широкий простор провозглашением политической и гражданской свободы.

Делегаты общества – депутаты в этом случае выступали в качестве партнеров администрации, отстаивая интересы своих избирателей. Парламентская процедура принципиально меняла характер политической системы. Она создавала инструментарий общественной экспертизы законопроектов, заметно расширяла круг людей, привлеченных к их разработке и, соответственно, способствовала самоорганизации населения. Представительным учреждениям следовало дать время пустить корни. Было важно, чтобы к ним привыкли, чтобы они стали неотъемлемой частью политического пейзажа. По словам А. И. Гучкова, «выкован молот, который в тяжелой работе пересоздает все условия русской жизни и выкует правовой строй. Мы верим в естественную эволюцию этой новой формы. Рядом с писаной конституцией постепенно нарастает обычное право».

При этом октябристы отрицали необходимость установления прямой ответственности правительства перед Думой. Им казалось, что учреждение парламентаризма английского типа стало бы настоящей авантюрой. Член ЦК партии «Союз 17 октября», известный юрист Л. А. Камаровский писал:

Менее всего применим парламентаризм к России. При громадности ее территории, разнородности населяющих ее и между собой враждующих племен, при искусственно разжигаемой ныне вражде классов, окруженная с востока и с запада могучими империями, Россия нуждается в крепкой и независимой, конечно, действующей в пределах закона монархической власти.

Парламентаризм мог бы возникнуть лишь при наличии развитых партийных структур, которые со всей очевидностью в стране отсутствовали. «Слишком не совершенен наш избирательный закон; очень низок уровень нашего политического сознания и образования; тактика большинства наших партий крайне не терпима и не разборчива». Лишь партии общенационального масштаба могли проводить политику во имя решения государственных, а не частных задач. В условиях России Дума с неизбежностью становилась представительством сословных, имущественных, национальных, конфессиональных интересов. Она отражала бы точку зрения не теоретически сконструированного гражданского, а исторически сложившегося в России общества, а точнее – обществ и корпораций.

Помимо этого, парламентаризм – это нарочитый разрыв со сложившейся в России политической традицией, отказ от эволюционного пути развития в пользу революционных изменений. По словам известного историка (и видного октябриста) В. И. Герье,

Россия по своей исторической формации и преданиям, по своей географической обширности и по своему этнографическому составу, включая в себя народности, ей враждебные, и народности малокультурные, – нуждается в последовательной, твердой внутренней политике, независимо от речей случайных ораторов, от сделок в «кулуарах» и от случайного блока партий; а тем более в настоящее время, когда страна глубоко взволнована не столько политическими идеями, сколько социальными интересами; когда сотни тысяч людей пользуются нравственным расслаблением общества для дикого разбоя, когда сотни интеллигентных людей одержимы эпидемической манией, напоминающей самые темные изуверства религиозного сектантства, манией, проявляющейся в человеческих жертвоприношениях перед кумиром и в диком мученическом самоистреблении. При таких условиях всякое партийное правительство только ухудшило бы дело: в руках крайних партий оно повело бы даже невольно к поощрению иллюзий, к еще большему разгару страстей и содействовало бы всеобщему разложению; в руках же искренних либералов оно оказалось бы бессильным или впало бы в противоречие со своими принципами.

Октябристы рассчитывали найти баланс между новым и старым, между конституцией и самодержавием, между властью и обществом. Уже потом, накануне Первой мировой войны, они признавались себе и другим, что на весы были положены несоразмерные величины, которые нельзя было уравновесить.

Да, попытка октябризма примирить эти две вечно враждовавшие между собою силы – власть и общество – потерпела неудачу, – констатировал А. И. Гучков на совещании «Союза 17 октября» в ноябре 1913 года. – Но был ли октябризм ошибкой, исторической ошибкой, которую можно было бы поставить в вину русскому обществу и, в частности, нам, его творцам? Виноваты ли мы в том, что, поддаваясь естественному оптимизму, навеянному на нас эпохой, мы поверили обещаниям власти, облеченным в торжественную форму государственных актов? Наш оптимизм потерпел поражение. Но ведь вся история этих годов есть одна цепь неудач и поражений.

Октябризм – это постепенно угасавший оптимизм пореволюционной России, это была надежда на сотрудничество. В ее основе лежало представление об особом договоре, «заключенном» 17 октября 1905 года и не имевшим аналогов в западноевропейской истории XVII–XVIII веков. Самодержец призвал к общему делу. Соответственно, Манифест был не уступкой или отступлением верховной власти, а актом доброй воли. По словам Гучкова,

октябризм явился молчаливым, но торжественным договором между исторической властью и русским обществом, договором о лояльности, о взаимной лояльности. Манифест 17 октября был, казалось, актом доверия к народу со стороны верховной власти; октябризм явился ответом со стороны народа – ответом веры в верховную власть.

Говоря о «договоре», необходимо иметь в виду его контрагентов. С одной стороны, это верховная власть, с другой – та незначительная часть общества, которая откликнулась на призыв царя и, следовательно, была способна к конструктивному диалогу с властью. Именно она должна была получить решающий голос в представительных учреждениях, которые в противном случае теряли всякий смысл, превращаясь в политическую трибуну для оппозиции. Это объясняло отношение октябристов к избирательному законодательству. В мае 1907 года на II съезде партии П. В. Каменский напомнил слова английского философа и публициста Дж. С. Милля, что

всеобщим выборам должно предшествовать обязательное всеобщее обучение. При условии забвения этого принципа у нас получилась такая картина: в Думу (имеется в виду Дума второго созыва. – К. С.) попали совершенно не те элементы, которые могут быть истинными выразителями населения.

По мнению Гучкова, лишь землевладельческая курия (то есть преимущественно помещики) способна к сознательному выбору, что и предопределяло значение, которое придавалось ее решению. Н. П. Шубинский в интервью «Голосу Москвы» в октябре 1907 года подчеркивал, что сложно было ожидать массового политического участия в стране, учитывая практически тотальную неграмотность населения. Этот факт следовало учитывать всем общественным силам. Конечно, со временем ситуация изменится. Он «видел с годами нарастание образованных классов, способных принять ближайшее участие в государственном устройстве русской жизни, и всегда примыкал к ним».

Имевшиеся ограничения избирательного права признавались вполне естественными, такое было не только в России. Октябристы приводили пример Великобритании, где в 1911 году лишь 7 млн человек (шестая часть населения Британских островов) имели право голоса (без учета жителей колоний, которые по численности в 55 раз превышали совокупное население Англии, Шотландии и Ирландии). В «Союзе 17 октября» считали, что излишняя демократизация избирательного права неминуемо снизила бы работоспособность представительных учреждений. В соответствии с усвоенным прагматизмом октябристы полагали, что введение конституционного режима в стране – не цель «договора», а лишь средство к ее достижению. Цель же – преобразование правового, социального, экономического уклада России. 5 ноября 1906 года П. С. Чистяков, комментируя деятельность Первой Думы, так определял задачи народного представительства: «Стране не нужны были митинги, не агитации она ждала. Ей нужно было дело, она желала творческой работы, а не революции».

Такая нацеленность на результат была несовместима с политическим догматизмом. Определяя свою тактическую линию, договариваясь о возможных союзах, октябристы исходили не из теоретически верных принципов, а из каждодневных задач законотворческой деятельности. По этой причине они были готовы идти на альянс с силами, с которыми не соглашались даже по принципиальным вопросам (например, с правыми).

Если в Думе и в стране снова поднимется штурм против тех прерогатив верховной власти, которые закреплены Основными законами, они (правомонархисты. – К. С.) найдут в нас союзников в отстаивании монархического начала, – объяснял А. И. Гучков однопартийцам 5 ноября 1906 года. – Во всех вопросах, касающихся нашего международного положения, нашего национального величия, тех мировых задач, которые стоят перед нами как великой нацией, мы в них найдем и чуткое понимание исторической миссии нашего отечества, и готовность идти на великие жертвы, – мы найдем это в них, а не в тех кругах, которые безнадежно пропитаны духом космополитизма и которые являются опорой наших радикальных партий.

«Договор» 17 октября 1905 года подразумевал двусторонние обязательства. В противном случае конструктивное взаимодействие с правительством было бы в принципе невозможным. Это позволяло октябристам предъявлять свои требования власти, критически оценивать ее решения. Они считали неприемлемым учреждение Государственного совета от 20 февраля 1906 года, которое предоставляло чрезвычайно широкие полномочия «звездной палате» и вместе с тем сохраняло ее архаичную структуру. Октябристы выступали за расширение бюджетных прав Думы, настаивали на том, чтобы представительные учреждения могли судить министров в случае серьезных должностных нарушений.

Особые требования предъявлялись Совету министров, который должен был напрямую взаимодействовать с депутатским корпусом. Октябристы подчеркивали особое положение представительных учреждений, которые ни в коей мере не подчинялись правительственным чиновникам. «Даже не становясь с правительством в определенную оппозицию, Дума не может никоим образом стать только тенью правительства – чем-то вроде его департамента», – писал Гучков. Законодательное представительство было вправе ожидать от своего основного «партнера» не указаний, а готовности к сотрудничеству. По этой причине «Союз 17 октября» желал видеть

правительство, однородное по своему составу, объединенное общностью целей и ответственное перед законом; [оно] должно положить в основание своих отношений к Государственной думе признание высокого авторитета народного представительства и обеспечение за ним в государственной жизни подобающего значения.

Эти требования были тем более естественны, что «договор» от 17 октября 1905 года представлял собой весьма зыбкий фундамент для дальнейшего развития России. Силы со всех сторон стремились сокрушить его. Конструктивное взаимодействие власти и общества было психологически неприемлемо как для леворадикальных партий, так и для значительной части русской бюрократии. Эти, казалось бы, противоборствующие стороны следовали общей логике и во многом походили друг на друга. Они вели дело к тотальному уничтожению противника, полагаясь на силу и не уважая правовые принципы.

Самовластие, любоначалие, презрение к чужим правам и законности крепко внедрилось во всех слоях русской бюрократии. Тем же духом самовластия и даже самодурства широко пропитано и русское общество сверху донизу. Замашки так называемых «борцов освободительного движения», достаточно всем нам известные, наглядно свидетельствуют, что они не уступают в отношении презрения к правам сограждан самым заскорузлым бюрократам, —

объяснял Ю. Н. Милютин 5 ноября 1906 года на общем собрании членов Санкт-Петербургского отдела «Союза 17 октября». По мнению оратора, решение этой проблемы заключалось в планомерной законотворческой деятельности наиболее склонных к ней политических партий, когда при разработке каждого нормативного акта во главу угла ставился бы правовой принцип. Результатом этого было бы постепенное перерождение и государства, и общества.

В противном случае Россия должна была погрузиться в неминуемый круговорот насилия, прообраз которого она видела в октябре – декабре 1905 года, собственно, когда и возник «Союз 17 октября». 25 октября 1905 года граф П. А. Гейден писал В. Я. Богучарскому:

Давно пора было вручить дело в руки сочувствующих свободе. Но, увы, мы далеки очень [от] свободы, так как все, что теперь происходит, – тот же произвол только с другой стороны. Правда, он вполне логично вытекает из прежней системы, которая без этого не рушилась бы. Но теперь пора бы людям спокойным подумать о том, что свобода не создается своеволием и что история нас, увы, учит, что реакция в умах возможна. А что же как не реакция появление так называемых черных сотен? Напрасно говорят, что это создание полиции, – это зерно реакции и зерно опасное.

Лишь каждодневная законотворческая деятельность представительных учреждений могла способствовать установлению подлинного конституционного режима. По словам графа Л. А. Камаровского, «конституции не водворяются силой, не даруются односторонне. Они приобретаются и усваиваются усилиями самого общества». Лишь благодаря им конституционная хартия может стать реально действующим документом. Это было в высшей степени важно для России, где представительный строй уживался с дореформенным бюрократическим укладом. На левом фланге «Союза 17 октября» на сей счет говорили: «Государственная дума – это конституционный островок в море бесправия. Страна лишена самых элементарных правовых гарантий». Соответственно представительные учреждения должны были планомерно налагать одно ограничение за другим на «свободолюбивое» правительство, предпочитавшее действовать в условиях исключительного положения.

То был единственный путь трансформации режима, так как он предполагал постепенную адаптацию власти к новым политическим реалиям. Осенью 1906 года А. И. Гучков объяснял своим сторонникам:

Если речь идет о взятии крепости бюрократического самовластия, то нужно помнить, что при настоящем соотношении сил штурмом ее не взять. Бюрократия крайним партиям не сдастся. Упразднение бюрократического строя и замена его конституционным под силу только просвещенным умеренно-прогрессивным элементам общества, их настойчивой созидательной работе. По мере поступательного движения эти элементы будут отвоевывать от бюрократии одну победу за другой и в конечном итоге расчистят свободный путь для безопасного перехода от анархического состояния государства к правовому порядку.

Историки порой спорят, были ли октябристы либералами. Это неверный вопрос. Как уже отмечалось выше, кто-то из октябристов был либералом, а кто-то – нет. «Союз 17 октября» складывался в нечто цельное в силу общности социального опыта, а не программных устремлений. В конце концов отдельно взятого человека сложно уместить в прокрустово ложе идеологии, в особенности если он октябрист. Он никогда туда не уместится. А партия – должна. Ей приходится своим избирателям, сторонникам предлагать программу, которая, конечно, может быть эклектичной. Однако в любом случае ясно, из каких идеологических «кубиков» она состоит, где ее «доминанта». Имея в виду это соображение, трудно интерпретировать «Союз 17 октября» иначе, как либеральную партию. Его программа предполагала распространение широких гражданских и политических свобод.

В политически свободном государстве должна господствовать и гражданская свобода, создающая единственно надежную основу для всестороннего развития как духовных сил народа, так и естественной производительности страны. Манифест 17‐го октября на первое место ставит дарование незыблемых основ гражданской свободы. Развитие и укрепление этих начал в законодательстве и правах составляет одну из главнейших задач союза.

К числу отстаиваемых прав относились свобода вероисповеданий, слова, собраний и союзов, передвижения, выбора места жительства и рода занятий. Должна была быть обеспечена неприкосновенность личности, жилища, переписки, собственности граждан. Причем эти нормы обладали бы реальной силой лишь в случае модернизации самой власти, так как отстаивать свои права можно лишь при наличии независимой судебной системы и представительной формы правления.

Упорядочение форм общежития и упрочение гражданской свободы возможны лишь тогда, когда население страны находит опору и защиту всех своих прав в суде и когда деятельность административных властей поставлена в границы, ясно очерченные в законе.

Для того чтобы суд стал эффективным механизмом защиты прав и свобод, он должен быть в полной мере независимым, гласным и бессословным. Октябристы настаивали на необходимости искоренить все рудименты прежней канцелярской модели судопроизводства.

В новых условиях особое значение приобретали земства, которые также подлежали коренному преобразованию. Октябристы предлагали расширить сферу компетенции органов местного самоуправления, демократизировать их, ввести мелкую земскую единицу – волостное земство. Предполагаемое «Союзом 17 октября» (правда, относительно нескорое) вовлечение широких народных масс в активную политическую и общественную жизнь было невозможным без повсеместного распространения образования. Поэтому едва ли не первая задача, стоявшая перед Думой, – принятие закона о всеобщем начальном образовании.

При этом октябристы выступали сторонниками сильной центральной власти и были противниками федерализации России. «Жизненным условием для укрепления внешней мощи России и для ее внутреннего процветания является ограждение единства ее политического тела, сохранение за ее государственным строем исторически сложившегося унитарного характера». Они предлагали предоставить особый статус автономии лишь Финляндии. С их точки зрения, подобная установка не препятствовала развитию широкого местного самоуправления и созданию благоприятных условий существования разнообразных национальных культур и конфессий.

***

Логической посылкой всех этих построений являлась вера в способность власти меняться, в безусловность намерений, заявленных 17 октября 1905 года. Взаимодействовать с правительственными учреждениями можно лишь в том случае, когда они сами того желают. Сомнения в этом, утрата доверия к власти вынудили октябристов поставить вопрос о необходимости изменения тактической линии. Но это случится уже тогда, когда история партии будет подходить к концу.

ПАРТИЯ НА МЕСТАХ

До 1905 года протопартийные организации могли в совокупности мобилизовать едва ли больше нескольких десятков тысяч человек во всей России. Их ядро – сотни человек на всю страну. Так, по подсчетам историка Н. Д. Ерофеева, накануне 1905 года у эсеров было 43 организации, в которые входил 2651 человек, в большинстве своем интеллигенты и служащие. К марту 1905 года в составе «Союза освобождения» числились приблизительно 1600 человек, входивших в 65 групп. До 1905 года таковых было, разумеется, меньше. Все это стоит держать в голове, оценивая масштаб общественного движения дореволюционной поры и одновременно колоссальное значение событий Первой русской революции, которые драматически изменили политическую карту Российской империи. В 1905–1907 годах в деятельности партийных организаций принимало участие «лишь» 0,5% населения страны. Это очень мало, но неизмеримо больше того, что было прежде. В 1906 году большинство партий достигло локального максимума своей численности. В дальнейшем эти показатели только снижались, что продолжалось до 1917 года. Тогда случился новый взрыв, и численность партий резко возросла.

Это общая картина, нуждающаяся в детализации. Валовые показатели не позволяют оценить масштаб и географический охват явления. По мнению современников, на массового избирателя партии большого влияния не имели. Победа той или иной партийной группы объяснялась отнюдь не популярностью ее платформы в широких кругах населения. В МВД были убеждены, что триумф кадетов на выборах в Первую Думу обусловлен способностью мобилизовать своего не слишком многочисленного избирателя, правильно организовывать избирательную кампанию, привлекать молодежь к агитации в пользу объединения. 9 октября 1906 года на заседании Группы Центра Государственного совета Б. И. Ханенко объяснял коллегам, что в Киеве действовали только две группы – правомонархисты и кадеты. Все остальные были вынуждены примыкать либо к тем, либо к другим. Однако большинство населения оставалось полностью безучастным к партийной жизни. Через полгода положение не очень изменилось. 29 июня 1907 года, накануне выборов в Третью Думу, Г. Г. Лерхе писал А. И. Гучкову о настроениях в Москве (преимущественно среди октябристов):

В городе выборами интересуются очень мало. К сожалению, были попытки не только восстановить умирающие партии, как например торгово-промышленную, но даже устроить новые. И городские, и уездные комитеты («Союза 17 октября». – К. С.) развалились. Из местных уездных представителей, которым я писал, получил ответ только от одного, из одиннадцати городских – только от четверых.

Согласно воспоминаниям С. И. Шидловского, партии не имели большого влияния и в Воронежской губернии. Депутатами становились благодаря личным связям и собственному авторитету.

Так или иначе партии сталкивались с этими проблемами во всех губерниях. Организации были относительно слабыми и малочисленными, интерес к ним со стороны населения – недостаточным, степень его вовлеченности в политические процессы – незначительной. Так, по оценке современного исследователя И. В. Нарского, на Урале партийные границы были более размытыми, чем в целом по России. Прежде, до 1905 года, «освобожденческих» организаций в регионе фактически не было. Кадетские и октябристские комитеты зачастую действовали совместно, проводили общие митинги и собрания. В Оренбурге даже попытались создать единую организацию. Общественная жизнь на Урале разворачивалась иначе, чем в целом в стране. Например, Пермское земство было настроено более консервативно, чем в Центральной России.

В годы революции могло показаться, что партийная жизнь только набирает обороты. Едва образованные объединения мобилизовывали десятки тысяч людей, обретали общероссийскую известность и в итоге получали заметное представительство в Государственной Думе. Однако настроения неустойчивы. Их безвозвратно уносит ветром политических перемен. 8 декабря 1907 года в Мариинском театре ставили «Жизнь за царя» М. И. Глинки. Билеты распространяли среди депутатов Думы правых и центристских взглядов, членов Государственного совета, чиновников министерств. Все они составили значительную часть публики. На представлении присутствовал П. А. Столыпин. В итоге театральный спектакль стал своего рода патриотической манифестацией. Перед началом оперы по требованию публики трижды исполнялся гимн. После одного из исполнений кто-то выкрикнул: «И мы любим царя, и умеем за него умереть. Ура!» Громогласное «ура» волной пошло по театру. Впрочем, кричали «ура» всякий раз после исполнения гимна. Все это сильно контрастировало с тем, что было совсем недавно, в 1905 и даже в 1906 году. Полгода назад такую манифестацию трудно было представить.

Могло показаться, что и революционного года не было. Подзабылась «Марсельеза», которую не так давно регулярно исполняли. Присутствовавший на представлении депутат Думы от октябристов, херсонский предводитель дворянства С. Т. Варун-Секрет вернул избранника Самары И. С. Клюжева на землю. Жизнь в стране контрастировала с депутатскими восторгами. Он напомнил о повсеместных крестьянских выступлениях:

Убийства, поджоги во всех селах, и дворянство готовится дать боевой отпор этим ужасам, для чего уездное земство ассигновало уже 200 тыс. руб. Приходится за кровь платить кровью и вести междоусобную войну.

Варун-Секрет еще об этом помнил…

После 1907 года характер партийной работы менялся, менялись и сами организации. Деятельность либеральных партий прежде всего была связана с работой их представителей в Государственной Думе. Впрочем, и в Таврическом дворце не все обстояло для них благополучно. Фракции дробились на части. Местные же отделы партии фактически прекратили работу. Осенью 1911 года, в преддверии выборов в Четвертую Думу, октябристам пришлось признать, что многих партийных отделений уже не было: например, киевского, в то время как они могли рассчитывать на многие голоса избирателей по первой городской курии. В сентябре 1912 года П. Г. Матюнин докладывал А. И. Гучкову, что в Сумском уезде Харьковской губернии партийная группировка фактически отсутствовала, существовало лишь деление на левых и правых. Схожая ситуация имела место и в Рязанской губернии. Все это позволяло в октябре 1912 года чиновникам МВД докладывать начальству:

Партийное деление, установившееся ко времени выборов в Третью Думу, пережило себя. В настоящую минуту это организации, где имеются только генералы и офицеры, но нет армии. Исключением являются лишь крайне левые группы и социал-демократы в особенности. Из правых групп сравнительно более многочисленные – националисты. Имеются отделы с некоторым количеством членов почти повсеместно. Но отделы эти, за исключением Юго-Западного края, созданы искусственно и будут существовать лишь до тех пор, пока их поддерживает людьми и средствами администрация.

В итоге представители различных партий предпочитали относить себя к беспартийным. Причем это касалось и правых, и левых, которые обычно агитировали в свою пользу так: «Надо выбирать не по партиям, а просто честных, хороших местных людей».

Фактическое крушение «Союза 17 октября» открывало перспективы для перегруппировки всех политических сил страны. В декабре 1913 года А. В. Бобрищев-Пушкин писал А. И. Гучкову о необходимости создания новой партии, в которую могли войти, помимо левых октябристов, прогрессисты и правые кадеты (например, В. А. Маклаков). Это было тем более необходимо, что невооруженным взглядом было заметно постепенное исчезновение октябристской партии как таковой. 15 марта 1914 года один из руководителей московской организации «Союза 17 октября» К. Э. Линдеман констатировал, что местные комитеты октябристов по разным причинам игнорировали циркуляры партийного руководства. На 250 разосланных циркуляров пришли 25 ответов, причем два отдела партии отвечали, что они уже не существуют. Даже в Москве на общее собрание замоскворецкого отдела октябристов вместо 150 приглашенных явились шестеро, в мещанском отделе – вместо 75 человек только трое, в пречистенском – вместо 40 лишь двое.

ВЫБОРЫ

Октябристы не чурались рутины, были готовы к повседневной работе. Это являлось основополагающей характеристикой той части цензовой общественности, которая получила свою долю «управленческого пирога». Сила и слабость октябристов заключались в том, что они не были одиноки. За ними стояли корпоративные, имущественные интересы, от которых они не собирались, да и не могли отказаться. У них был политический вес в родных губерниях. Разумеется, их всячески поддерживали органы местного самоуправления. Это был немалый ресурс, но одновременно – и обязательства, которые ложились на «Союз 17 октября» тяжелым бременем. «Партию интересов» отличала идеологическая рыхлость и излишняя пластичность и вместе с тем готовность к «торговле».

Как писал земский деятель и член фракции октябристов Н. А. Мельников,

сила земщины была в традициях, в привычном служении родной земле, в ощущении ее близости, ее дыхания, в понимании ее пути и нужд, которое вытекало из накопленного жизненного опыта ряда поколений, а не кабинетного разбора чужих образцов.

Их опасно было игнорировать. Это была аристократия, гвардия, земство, в конце концов определенные слои российского чиновничества, которые взяли «свой приз» в годину Первой революции.

Как уже отмечалось выше, региональные комитеты партии заметно отличались друг от друга, что сказывалось на их избирательной стратегии. Кто-то был правее Центрального комитета «Союза 17 октября», кто-то левее. Кто-то больше напоминал черносотенцев, а кто-то – кадетов. В ряде случаев октябристам сложно было нащупать границу, отделявшую их от правых. 9 марта 1906 года состоялось предвыборное заседание харьковского отделения «Союза 17 октября». К этому моменту харьковские октябристы столкнулись с серьезной проблемой. Они пытались составить блок с Торгово-промышленной партией. В этом был залог их успешной борьбы с «Русским собранием» справа и кадетами слева. Было образовано соединенное бюро партии, которое формировало списки выборщиков. В итоге выяснилось, что из 40 кандидатов в выборщики 14 представляли «Русское собрание». Октябристам пришлось отказаться от этого альянса, который обещал многое.

В Херсоне «Союз 17 октября» образовался из Партии правового порядка. В сущности, речь идет о том, что политическая организация просто сменила свое название. В значительной мере ее составляли земцы и государственные служащие. В Москве на выборах в Первую Думу правые и октябристы шли одним блоком. В Риге октябристы блокировались вокруг журнала «Рижский вестник». Это было весьма консервативное издание, близкое по направлению к «Русскому вестнику». Периодический орган боролся за «истинно русские начала», за особое представительстве в Думе от русского населения Риги. При этом сторонникам «Рижского вестника» удалось договориться с немецкой знатью, которая примкнула к октябристам. Как будто бы противоестественный альянс был вполне объясним с учетом реалий Риги того времени. Октябристский блок противостоял кадетскому, который объединял различные национальные группы. Остзейские бароны и русские славянофилы объединились в борьбе с латышскими, еврейскими, польскими, литовскими, эстонскими избирателями.

Впрочем, могли быть и обратные ситуации. Так, например, случилось в Казанской губернии. Партии приходилось считаться с фактом наличия многочисленного мусульманского населения. Трудно было игнорировать его интересы. Октябристы акцентировали внимание своих потенциальных избирателей на необходимости веротерпимости, а также равноправия различных национальных групп.

Партии, которые можно отнести к либеральным, в разных губерниях вели себя по-разному. Так, в Орловской губернии мирнообновленцы предпочитали блокироваться с октябристами. И те и другие рассчитывали на взаимодействие с правыми. В Туле же мирнообновленцы ориентировались на союз с кадетами. Собственно, это и были кадеты, но «стеснявшиеся» своих политических симпатий. В Костромской губернии октябристы переходили в мирнообновленцы и наоборот. В сущности, речь шла об одной политической силе.

Конечно, каждая избирательная кампания имела свои особенности. Баллотируясь в Четвертую Думу, октябристы оказались в крайне неблагоприятных обстоятельствах. Правительство «ставило им палки в колеса», рассчитывая минимизировать число октябристов в Думе. Слишком трудным партнером они оказались. Еще в начале лета 1912 года самарский губернский предводитель дворянства А. Н. Наумов советовал И. С. Клюжеву задуматься о преображении «Союза…»:

Как бы это нам сделать так, чтобы уничтожить совсем название «октябристы» и дать нашей партии какое-либо другое имя, поверьте, это было бы лучше и полезнее для дела.

Практически в любой губернии октябристы балансировали на грани, которая отделяла победу от поражения. У них нигде не было стабильного большинства. Однако они могли рассчитывать на благоприятную для себя комбинацию голосов, которая в каждом конкретном случае определялась частными обстоятельствами. Накануне выборов в Четвертую Думу А. И. Звегинцев так обрисовал ситуацию в родной для себя Воронежской губернии:

Кадетов у нас мало, а октябристов еще меньше. А все остальные настолько крайне левого направления, что мы с Шингаревым кажемся им Пуришкевичами и они нас едва ли будут выбирать.

Каждый кандидат должен был готовить свою избирательную кампанию, не слишком рассчитывая на партию. Один из наиболее известных депутатов Третьей Думы М. Д. Челышев тщательно готовился к своему переизбранию. Он добился расположения М. О. Меньшикова, влиятельнейшего публициста из «Нового времени», который посвятил Челышеву два фельетона, сугубо панегирического характера. Этого было мало. И в «Русском слове» И. Д. Сытина также отметили Челышева:

Эпическая личность М. Д. Челышева не избежала общей части героев в скептическом Петербурге. Подернута для петербуржца дымкой иронии могучая фигура волжского богатыря, сражающего со «злом мира». Ядовитую усмешку вызвала бы на лице петербуржца колоритная картина выезда Челышева по улицам Самары: тройка кольцом вьющихся «зверей, а не лошадей», малый на запятках… в армяке и павлинье перо у кучера. Зевс-громовержец с екатерининских олеографий, а не современный городской голова и депутат парламента! Но для Самары он понятен. Он не смешон. Самара его родила и без него обойтись не может.